Сергей Абрамов. Человек со Звезды
страница №2
...елся он ей сейчас мужиком _вделе_: собранный, готовый, целе - куда? - устремленный, даже красивый,
черт вас всех подери!
- Вот что, Зоя, мне нужны сведения.
- Какие? - _опала_ Зойка. - У меня нет сведений, я не знаю никаких
сведений.
- Есть. Знаете. Где ваш кабинет?
- Внизу.
- Пошли.
И повел он ее так точно, будто сто раз ходил этой дорогой. Телепат,
чему удивляться... И Зойка собачонкой семенила за ним, шла завороженно,
как детишки за крысоловом, и лишь одна дурная мысль вилась в ее
замороченной голове: какие сведения? если секретные, если план
коммуникаций, если численность сотрудников кагэбэ - фиг ему! грудью
заслоню, но не сдамся! И фоном: откуда в ее задрипанном отеле секреты? что
он имеет в виду?..
Что он имеет в виду, объяснилось быстро и к облегчению Зойки. Прошли по
холлу под снайперским обстрелом со всех сторон: кто это, кто это с гордой
Зоей Александровной, кто? уж не хахаль ли залетный, тайный? - нырнули в
крохотный кабинетик, где еле умещался стол, два стула и непременный
несгораемый шкаф. Сели друг против друга.
- Время дорого, - начал Свен. - Ответьте мне: сколько в отеле
постояльцев?
- На сегодня... - она придвинула к себе утреннюю сводку, положенную на
стол старшей дежурной, - шестьсот сорок шесть.
- Многовато.
Как будто Зойка виновата, что много, что перенаселен отель! Она в ответ
и укусила:
- Никого выселить не могу. Даже для вас.
Опять юмора не понял. Зачастил:
- Что вы, что вы, я не о том. Просто, чем больше индивидуумов входит в
рабочее пространство, тем сложнее контролировать их стабильность. Это мои
заботы, пусть вас они не волнуют.
- Они и не волнуют.
- А персонала сколько? - продолжал допрос Свен.
- Точно не скажу. Кто-то на бюллетене, кто-то в отпуске... Узнать? -
потянулась к телефону.
- Приблизительно.
- Человек сто, наверное... А вообще-то больше. У нас посменная работа.
- Я понял... Этажей?
- Двенадцать.
- Комнат?
- Номеров? Четыреста. Есть еще кабинеты персонала, два ресторанных
зала, бар, парикмахерская, три магазина... Что-то забыла, наверно...
Допрос одновременно нравился ей и раздражал, раздражал, потому что
время - дорого, потому что девицы в регистратуре заждались, потому что
Демьяновна с минуты на минуту начнет сваливать на нее всех посетителей,
все звонки директору и заму, а тут сиди и отвечай - сколько в отеле
сортиров, блин! Но и нравился, нравился, потому что оттягивал момент
_старта_, после которого уже не остановиться, не продохнуть, так и
вертеться до ночи. И еще - любопытно, что задумал Свен. После телепатии и
ясновидения ожидать можно разное, можно всякое, можно _эдакое_.
Все-таки, за кого она держала Свена?
Ну началось все из чистого альтруизма, ну подобрала страдальца, как
подобрала бы подбитую кошку, как подбирала их многажды, как нудно
пристраивала их в хорошие руки. А окажись Свен нормальным советским
мужиком без шестых, десятых, двадцать третьих чувств, может, и случилось
бы промеж ними Нечто с большой буквы на малый срок, на всю командировку
Свена, на все тринадцать часов с копейками. Да-а, для лирики - мизер
неловленый, как утверждают мастера отечественного префа... Бог с ней, с
лирикой, перебьемся, но, не будь Свен таким однообразным, таким скучным,
таким занудным, мог бы возникнуть простой человеческий контакт, а он не
возник, не проклюнулся сквозь скорлупку отчужденности, потому что Свен
начал раздражать Зойку с первых минут знакомства и раздражал до сей поры.
С другой стороны, какой контакт с психом, пусть и безвредным? Зойка же
не психиатр, не психоневролог, не психоаналитик.
Можно одним ладным словом определить Зойкино нынешнее к нему отношение?
Можно. Вот оно, ладное это слово: _интерес_. Зойка испытывала к Свену
научный интерес, ожидая от его могучих способностей могучих свершений.
Вот, к слову, телекинеза пока не видно, а как толково было бы подвинуть
отель поближе к Девятому проезду!..
Да, об отеле. Зойка с научным интересом ждала, что Свен с ним сотворит.
Разбери он его по винтику, по кирпичику - Зойка не стала бы сильно
убиваться: разобрал - восстановит, а у Зойки образуется внеплановый
отгул...
Но все это - фуфель ненаучный, мечты, мечты, где ваша сладость... А в
реальной жизни Зойка была прагматиком и матери-научно-верно-ленинским -
алистом.
И все же спросила:
- Что вы делать-то собираетесь, а, Свен, скажите мне?
- Я хочу увидеть ваших людей такими, какие они есть, - непонятно
ответил непонятный Свен.
- Что такое "какие есть"? - Зойка непонятное и не поняла.
- Я хочу снять барьер.
Понятнее не стало.
- Какой такой барьер, Свенчик?
Свен тяжко вздохнул:
- Видимо, я должен вам довериться.
- Доверьтесь мне, Свенчик, давно пора, Свенчик, - ехидно сказала Зойка,
но Свен на ехидство внимания не обратил, Свен изготовился _доверяться_
незнакомой женщине, а процесс этот, судя по всему, был труден для
инопланетянина так же, как и для иностранного шпиона: а вдруг Незнакомая
выдаст Доверчивого строгой власти?..
- Я разведчик... - начал Свен.
Бог ты мой, да кто ж он на самом деле, ужаснулась в отчаянии Зойка,
пришелец или шпион, кто же? Пора бы ему и определиться, пора бы перестать
метаться, а то скучно девушке.
- Я послан к вам высокоразвитой цивилизацией, чтобы проверить: готова
ли ваша голубая планета вступить в межгалактическое содружество звездных
миров, где давно осуществлен - это по-вашему, по-нашему иначе - главнейший
принцип коммунистического общества: от каждого - по способностям, каждому
- по потребностям. Именно по этому, декларированному вашими лидерами
принципу мы и выбрали Землю для глубинной разведки, постановки
эксперимента сначала в локальном, а потом и общепланетном пространстве. Ну
а потом референдум, консенсус, учитывающий необъятный плюрализм мнений...
Конец, с ужасом думала Зойка, с ним все ясно, страшно думала Зойка и
вся сжималась, и вся отодвигалась, и вся растворялась в локальном и
общепланетном пространстве, потому что надо было не слушать, а кричать,
звать на помощь, звать на помощь, поскольку буйное помешательство опасно
для жизни.
- Не надо меня бояться. Раз я решил вам довериться, то ничего плохого
не сделаю. Наоборот, вы - единственная на Земле, кто узнает результат. Я
верю: он будет положительным! У вас достаточно высокий технический
потенциал общества, чтобы ему соответствовало столь же высокое сознание,
вернее, подсознание, поскольку - это я вижу! - ваше сознание
консервативно, с него не сняты барьеры. Я хочу их снять на короткий
отрезок времени, чтобы увидеть, какие вы в подсознании...
Не было даже короткого отрезка времени, чтобы снять трубку и позвонить
на вахту, в милицию, в регистратуру, невозможно прорваться к двери, пора
ждать конца, не исключено - кровавого, потому что кто его знает - как и
чем он станет снимать барьеры с Зойкиного сознания!
- Да-да, вы живете среди барьеров, вы отгораживаетесь друг от друга
стенами, одеждой, словами, вы превратили свою жизнь в дурной театр, от
колосников до авансцены набитый декорациями, в которых не то чтоб жить -
роль играть трудно. Да что я вам твержу? Вы и сами уже все поняли! Ведь
поняли, так? - И снова врезал по Зойке своими лазерами.
Но прежде чем понять _все_, Зойка успела машинально отметить:
"авансцена" и "колосники" - чересчур богатые слова для рядового
инопланетянина, будь он даже трижды псих. А отметив, отключилась. То ли
Свен в нее проник, то ли она в Свена, но сейчас в ней жили два разных
человека, два разных человека думали, два разных вели диалог, но главное,
эти двое были _одним_. Как? А так! Как библейская Троица. Трое - и один.
Непонятно, но - факт.
Мы живем среди барьеров - вот что она поняла.
Чисто физически - ясно: квартиры, комнаты, кабинеты, моя машина, моя
дача, на даче - мой угол, а там - твой угол, мой лежак на пляже, мой пенек
в лесу, мое место под солнцем. Мое, мой, моя! Ты сюда прийти не сможешь, а
туда я и сам не пойду. Частное владение, во дворе - злая собака, по
газонам не ходить, не влезай - убьет. Физически - это ясно.
Но Свена, догадалась Зойка, физические барьеры мало интересовали. То
есть интересовали, конечно, поскольку они - естественный результат тут и
там нагороженных нравственных. Даже нет, не нравственных, не то слово.
Сердечных? Душевных?.. Ближе, ближе, горячее... Барьеры в душе? Или между
душами?.. И барьеры - не то слово, точнее - стены. Бетонные. Стальные.
Пушками не продырявить!
А еще уловила Зойка, что барьеры в самом человеке страшнее всего.
Самобарьеры. Мы сжигаем себя сотнями запретов: этого нельзя, то
неприлично, пятое вредно, десятое бесполезно. Железное "надо" давным-давно
вытеснило из нашей коммунальной жизни сладкое "хочу" и вплотную
подбирается к самоуверенному "могу". Хочу, но нельзя. Могу, но не стоит.
Надо, надо, надо! Куда ни повернешься - надо, чувачок. Куда ни подашься -
надо, кисонька. А если я хочу? Хоти. Хотеть пока не запрещено, но лучше не
надо, потому что разрыв между желанием и необходимостью вызывает
дискомфорт в хрупкой человеческой душе. Лучше хотеть сразу то, что надо.
Хочу вперед, в светлое будущее.
Молодец, это нам надо!
Хочу в колонну по одному.
Можно, но лучше - по пять!
Могу хоть по десять!
Не надо, это лишнее. Кто там шагает правой? Не надо...
Все это, усваивала Зойка, не вне, а внутри каждого из нас. Въелось,
вросло, вжилось, угнездилось. Держава может не беспокоиться за своих
дочерей и сынов: когда она, держава, прикажет быть героем, у нас героем
становится любой. Героями становятся даже без приказов сверху, героизм
прямо-таки выдавливается из любого, как паста из тюбика, поскольку жизнь
повсеместно требует. Героизм - осознанная необходимость, философская
категория. И все кругом твердят: "Есть!" - безо всякого "надо". Нигде ни
хрена нет, а все орут: "Есть!" Простите за неуместную шутку.
Значит, Свен, умный гость, считает это ужасным?
Да, так я, то есть он, считает.
Значит, он считает, что слово "хочу" есть признак душевной свободы?
Да, если "хочу" подкреплено "могу".
Но если каждый будет поступать только по капризному "хочу", начнется
вселенский бардак, все вокруг станут хотеть что ни попадя, это типичная
анархия, Маркс-Энгельс-Ленин, помнится, о том не писали, они как раз
писали о том, что светлое будущее должно складываться из кирпичиков
каждодневного "надо". Надо мне, надо всем, надо Родине родной.
_Надо_ страной весенний ветер веет. Песня.
А вот шутка ваша, Свен, шутка твоя с песней очень, Свен, глупа до
невозможности, Свен. Представь себе, что все могут то, что хотят...
Чего зря представлять, у них, то есть у нас, так и происходит, так и
живут, живем, просто отлично мы живем, они живут.
Не знаю, как у вас на планете, на какой такой планете, но мы на голубом
нашем шарике, мчащемся в бескрайних просторах Вселенной, не можем потакать
себе во всем, мы еще досыта ни разу не ели, у нас войны, у нас забастовки,
у нас голодные бунты, у нас перестройки, и все это не только в странах
капитала, но теперь уже и в первой в мире стране не вполне победившего
социализма. Только помянутые вами, Свен, тобой барьеры и сдерживают нашу
ненасытную утробу, оставляют силы на борьбу, на все, на битву за светлое
будущее. И я знаю, знаю я, что вы, Свен, что ты мне сейчас скажешь, а
скажешь ты вот что: на кой ляд строить будущее на таком говенном
фундаменте, каким, к черту, светлым оно будет, если у его строителей урчит
в животе? А я тебе-вам отвечу. Да, мы живем не очень славно, но разве так
уж крепки барьеры? Разве мы не позволяем себе время от времени
расслабиться, релаксировать и послать все и вся на три известные буквы?
Нет, Свен, я тебе-вам не открою, куда, на какие буквы посылаем мы все и
вся, ты пришелец, вы не поймете или поймешь не так. А посылая, мы уже
напозволяли себе много всякого разного, мы уже столько дров, то есть
барьеров наломали...
Ничего вы не ломаете, только обходите их, перескакиваете,
протыриваетесь через контроль, подкопы под них осуществляете, а они стоят
и не падают, потому что сработаны на века гигантами мысли. А я хочу
показать вам, как сломать эти вонючие барьеры. Совсем! Навовсе! И вы
увидите, какие вы на самом деле, а не какими вас хотели и хотят видеть
гиганты мысли.
Ну ты даешь, Свен, ну вы даете, мужчина! Может, вы и на те десять
барьеров покуситесь, что две тыщи лет назад один чувак, тоже гигант,
насочинял? Не убий - барьер. Не укради - барьер. Не пожелай жены ближнего
своего, ни вола его, ни автомобиля, ни хаты, ни видюшника... Опоздали,
Свенчик-венчик-хренчик, две тыщи лет каждый, кому не лень, эти барьеры
ломал, ломает и будет ломать... Ну да, ну да, они стоЯт, но дорогого ли
стОят, пардон вам за филологический каламбур? Недорогого, говорите?.. То
есть вы, хренчик, и на них посягнешь?.. Нехорошо, этого вам православный
наш народ не простит... И как же, любопытно, на твоей планетке, в
Краснококшайске вашем вшивом борются с вредоносными "хочу"? Например, если
кто-то хочет сжечь... ну не знаю что... ну горисполком... Нет у вас
горисполкома? А вот это не ответ! Никто такую чушь не хочет? А у нас,
Пельменчик, очень даже многие хотят и еще многие захотят... И пусть их?
Интересная мысль...
Умная-то вы умная, Зоя, но довольно-таки глупая.
Странный комплимент. Я - баба, а баба, как принято считать, - дура. Но
по должности-то я не баба, а вовсе мужик, значит - не дура я, не дурак,
поэтому спрашиваю: как вы собираетесь ломать барьеры - раз, зачем тебе для
этого я-баба-небаба-дура-не-дура - два? Сотрете потолки, стены, полы, кто
в сортире, кто в ванне - все видно, желудки - насквозь, у этого курица по
пищеводу мчится, у того бифштекс с кровью переваривается, здесь, извините,
трахаются, а здесь Баха слушают, так?.. Ах, я примитивно все понимаю! Ах,
я учитываю только внешний эффект, голую технику, а речь идет о высочайшем
нравственном эксперименте!.. Ну и как же, как? Увижу? Ладно... А я на кой
тебе-вам-им?
Мне нужен очень добрый человек.
Это я - добрый человек? Возможно, я - добрый человек. Но зачем тебе,
Свенушка, добрый человек?
Доброта в любом мире, в любой планетной или даже звездной системе - та
лакмусовая бумажка, которая проверяет способность человека _хотеть_.
Сложно завернул, я ж баба-дура... Но, не влезая в мелочевку, ответь
по-крупному: а коли мы не способны _хотеть_? Что будет? Придут твои
сопланетники-краснококшайцы с бластерами-шмастерами и всех нас повыжигают
к такой-то маме? Да нет, Свен, не шучу я, Свен, какие уж тут шутки,
Свен... Я ведь про себя точно знаю: я _хотеть_ не умею. Хоть в сознании,
хоть в подсознании. Если я чего и хочу, так это в отпуск махнуть, и лучше
в Крым, потому что хотеть на Канарские острова бессмысленно, а славно
бы... И все мы здесь - такие же, а желания у нас - _реальные_, земные,
твой эксперимент, Свен, на хрен провалится, а сам ты помрешь от тоски, так
и не увидев родную планету Краснококшайск...
Вы сами не знаете, что вы хотите. Или не так: вы не ведаете, _что_ вы
умеете хотеть! Каждому по потребностям? Так дайте мне определить эти
потребности, вытащить, выколупнуть их со дна подсознания. Я не буду ничего
объяснять, у меня и слов таких нет, чтоб все объяснить, ты сама все
увидишь, ты просто будь со мной рядом, лакмусовая бумажка, и ничего не
бойся. Ни за себя, ни за свой народ... Поехали?
Ой, не знаю я, ой как же ж я!.. А-а, ладно, поехали, Свен, вези меня,
куда хочешь, я вся твоя лакмусовая бумажка, только не жди, что я от
чего-нибудь покраснею, это уж фиг-то...
Что это было? Сон? Сеанс телепатии?..
Она увидела Свена, он стоял у дверей и манил ее за собой. Она встала,
как сомнамбула, пошла к нему, пошла за ним, пошла рядом, а он взял ее за
руку, вел по коридору, вел по лестнице, вел по холлу, в котором толпились
непоселенные несчастливцы и поселенные счастливцы, и дневные дешевые
шлюхи, и бдительные мусора, и пронырливая фарца сновала туда-сюда, и
девицы в регистратуре устали выписывать квитанции, устали долдонить, что
мест нет, нет, нет и никогда не было, и никогда не будет, и другой, не
вчерашний швейцар, тоже гнида и бывший вертухай, а теперь
стукач-на-полставки, караулил стеклянные двери с фотоэлементом, чтоб,
значит, враг не прошел, а друзей нам и задаром не надо, и все это варево,
месиво, крошево кипело, бурлило, любило, стонало, просило, унижалось,
любило, материлось, угрожало, соглашалось, любило-не-любило-любило,
рождалось, жило, умирало.
И все замерло, когда возникли Свен и Зойка. И все посмотрело на Свена и
Зойку, и все подалось к ним, и все вдруг-вдруг-вдруг обступило, сдавило,
задышало перегаром, чесноком, духами, чуингамом, зубной пастой, лосьоном,
дезодорантом, потом, а еще ветром дохнуло на Свена и Зойку, солью морской
полезной, и белый парус закачался на дальней стене холла, где он всегда
наличествовал, но не думал качаться, потому что сложен был из крашеных
мертвых стеклышек.
- Что хотите, то купите! - закричал Свен.
- "Да" и "нет" не говорите! - закричал Свен.
Или не Свен закричал, кто-то другой закричал, но все поверили крику,
рванулись в сторону, потому что покупать желаемое следовало каждому в
_своем_ месте. И сразу стало свободно и тихо, никого кругом не было, никто
не давил на психику, даже Свен, тактичный инопланетянин, на время исчез,
чтоб Зойка могла перевести дух. И Зойка перевела дух с большим
удовольствием, как вдруг...
Опять "вдруг"! Ну просто затертый штампованный пятачок, который и в
руки-то взять отвратно!.. Может, и отвратно, а как не взять? Как,
например, в метро пройти? В автобусе прокатиться? Бублик купить?..
...как вдруг увидела, что никакого отеля больше нет.
Как вдруг увидела, что парус закачался на стене, которой не было, а
вместо оной образовалось настоящее небо и настоящее море, и парус тоже был
настоящим, не белым, как в отеле, а в желто-красную полосочку, и
присобачен он был к мачте на длинной доске, и нес означенную доску прямо
на Зойку. Впереди доски спешила волна, шустрила к берегу, с шорохом,
шуршанием и шебуршением вышвырнулась на пешок, то есть на песок, обдав
Зойку теплыми сладкими брызгами. И доска тут же пришвартовалась. С нее
сошел бронзовоторсый красавец, похожий на киноактера Арнольда
Шварценеггера, весь переплетенный бицепсами, трицепсами и квадрицепсами,
двуглавые мышцы у него на теле налезали на трехглавые, а четырехглавые
выглядывали из-за пятиглавых и махали руками.
Зойка шепотом сказала: "Ой!" - и сердце ее стремительно скользнуло
вниз, вниз, вниз, упало на горячий песок, а Шварценеггер мгновенно
подобрал его, сдул прилипшие песчинки, сунул к себе в плавки и спросил на
чистом английском:
- Вы поедете на бал?
Стало смеркаться...
Шварценеггер, не дождавшись ответа от остолбеневшей Зойки, ускакал
куда-то вместе с ее сердцем. Зойка опомнилась, крикнула вдогонку в
сумерки:
- Верни сердце, амбал!
Его вопрос и ее выкрик вполне могли образовать элегантное двустишие.
Зойка села на песок и заплакала. Плакала она минуты две, что именно
вызвало бурный поток слез - сама не-знала, но плакала вкусно, сладко, с
всхлипами и всморками, будто очищала усталый организм от вредных шлаков.
Шлаков накопилось много. Доплакав, утерев глаза и нос платочком, решилась
осмотреться. Море по-прежнему катило белопенные, как и положено, волны на
золотой, как и положено, песок пляжа; доска с полосатым парусом снялась с
берега и ушла в автономное плавание; ошую и одесную Зойки торчали
подсвеченные изнутри кабинки для переодевания, в которых кто-то все время
переодевался, сплетался, расплетался, ввинчивался и растворялся - силуэты
в театре теней; вдали, в чернильной синеве жаркой ночи призывными огнями
горели бары и дансинги, казино и скейтинг-ринги, офисы и супермаркеты,
билдинги с адвертайзингом, пабы, драг-сторы и кары.
Все эти залетные термины легко было перевести на язык родных осин, но
зачем? Дело, как поняла Зойка, происходило куда как далеко от родных осин,
среди чуждых нам пальм оно происходило, и море было не морем, а оушеном,
прибой - серфом, пляж - бичем, а окружающая действительность - Канарскими
островами, на коих, как мы помним, Зойка не мечтала провести отпуск.
А вот вам и обломилась! А вот вам и _немечта_!
Зойка посмотрела направо, посмотрела налево, в кабинках по-прежнему
развратничали чьи-то тени, а на самом пляже, то есть на биче, не было ни
души. Весь пипл, похоже, свалил на вечерний стриптиз. А мы себе свой
устроим, подумала Зойка, скинула мокрые, полные песка туфли, стянула через
голову платье и осталась в черных полупрозрачных кружевных трусиках и
таком же лифчике. И то и другое вполне подходило для стриптиза, но никак
для купания в общественном месте. Но в данном общественном месте в данный
час почему-то не мелькнул даже какой-нибудь на худой конец безработный,
бомж, бичкомер, столь характерный тип для мира чистогана, а тени в
кабинках - не более чем прихотливый светоэффект. Безлюдна была немечта
Зойки, Шварценеггер - и тот слинял. А посему Зойка, никого не стесняясь,
сбросила интимные детали туалета, завершила-таки стриптиз и голышом вошла
в океанскую волну.
Волна повела себя нежно и нагло, скользнула по телу, бегло обшарила,
заглянула туда и сюда, обняла, потянула за собой, опрокинула и отпустила,
откатившись. Но тут же, не дав очухаться, опять рыча, набросилась на
Зойку, уже не осторожничая, лапала ее, крутила, заламывала, загибала
салазки - мощна, что твой Шварценеггер! Мокрая с ног до ушей, ошарашенная,
счастливая, Зойка вырвалась, выскочила на берег, плюхнулась на песок -
лицом в ладони. Песок был еще горячим, не успел остыть, от него несло
жаром печки, и Зойка всем телом вжималась в него, ловя кайф.
- Вы поедете на бал? - по-русски спросили сверху.
Главное - не пугаться, не визжать, не прикрываться глупо ладошками, в
гору мы всех видели! Примерно так подумала Зойка и нарочито медленно
подняла голову: над ней маячил искомый безработный, бомж, бичкомер - в
ковбоечке, в мятых брючках, в скороходовских сандалетах на босу ногу.
Кто бы, вы думали?
Угадали: Свен.
- Отойдите, пожалуйста, я оденусь, - попросила Зойка.
Одевалась торопясь, походя думала, что надо бы потеплее с
инопланетянином, поскольку и океан, и пляж, и жар песка, и даже
Шварценеггер на серфере - работа Свена. Как он все это отоварил - вопрос
второй. Может, Зойка сидит сейчас в холле на мраморном полу и мирно
галлюцинирует вместе в публикой... Зачерпнула песок - он просыпался между
пальцами, сухой, колкий, живой. Нет, не похоже на галлюцинацию. А если и
она, тогда Свен - гений! И тогда Зойка заставит его на ней жениться и
каждый вечер вместо программы "Время" отправлять ее на Канары...
Свен сидел на песке и ждал.
- Откуда вы здесь? - глупо спросила Зойка.
- Я принес вам ваше сердце, - вместо ответа сообщил он. - Оно у вас
одно, не разбрасывайтесь, а то пробросаетесь.
Он встал и приложил руку к ее левой груди. Под рукой сразу затикало,
забилось, заскворчало оброненное сердце, и вот уже пошустрило ходко и
ровно, набирая положенный темп.
- Для кого мне его беречь? - грустно спросила Зойка.
- Найдется для кого, - пообещал Свен. - Получили то, что хотели?
- Не знаю, - сказала Зойка. Она и вправду не знала. - Вот море разве...
- Океан, - поправил Свен.
- Да, конечно, прибой здесь чумовой, не то что в Мисхоре. Только плаваю
я плоховато.
- Вы хотите плавать, как дельфин, как кит, как рыба-пила?
- Хочу.
- Пожалуйста.
- Прямо сейчас? - растерялась Зойка.
- Когда хотите.
- Но я ж только что купалась...
- Значит, в следующий раз.
- Через час?
- Когда хотите.
- А если все это кончится, вся эта ваша галлюцинация, и я поеду в Крым,
то там я смогу плавать, как дельфин, как кит, как рыба-пила?
Свен засмеялся. Первый раз за все время! Смех у него оказался сухим,
как кашель, но это был никакой не кашель, а именно смех, Зойка ни на
секунду не усомнилась, даже обрадовалась: Господи Боже ж ты мой, оттаял,
оклемался спящий красавец!
- Вы торгуетесь, как на базаре, - сказал Свен. - Я не ведаю, что
случится, когда эксперимент закончится.
- Для чего-то ж вы его ставите...
- Хочу открыть вам глаза.
- Ну откроете, а дальше? Будем ими хлопать и точить слезу: мол,
_хотеть_ научили, а _мочь_ - сами валяйте, да?
- Не понял, простите. Хотеть значит мочь.
Зойка усмехнулась:
- Хотеть, мочь... Слова все... Знаете, есть байка - про три состояния
человеческого "я". Первое: хочет, но не может; второе - может, но не
хочет; третье: может, но сволочь. Вам какое состояние поближе, а, Свенчик?
- Зоя, давайте не будем обижать друг друга. Эксперимент в самом начале,
мы еще никого и ничего не видели. Походим, посмотрим, подумаем вместе...
- Вместе?
- Я же назвал вас лакмусовой бумажкой... Пошли, Зоя, время торопит.
- А куда пойдем?
- Куда хотите. В океан, например.
- Так же... вода!
- Для вас. И то - пока вы _хотите_. А расхотите и... - Он не договорил,
поймал еще влажную Зойкину ладошку, еще хранящую соленый привкус прибоя
ладошку и потянул за собой.
Зойка, ошарашенная, оглушенная, отупевшая - что еще на "о"? - пошла за
ним, и они торжественно вступили в океан, в литую волну, с гулом паровоза
накатившуюся на них, но то была не волна вовсе, а просто упругая и
абсолютно сухая темнота, которая придавила их на миг, но тут же отпустила.
И свет по глазам ударил, и грохот по ушам вмазал, и Зойка зажмурилась и
заткнула пальцами уши, потому что чересчур резким оказался для нее переход
из тишины и черноты атлантической ночи... во что?..
А кстати: во что?
А в среднерусский родной пейзажик, а в левитановско-шишкинское
раздолье, а "в березку нашу белую и в наш кудрявый клен", как поет в
далеком городе Большого Яблока певец-эмигрант, измученный непосильными
приступами ностальгии. И вроде бы совсем не по-русски звучит это: переход
"во что" - переход "в березку", но что поделаешь - святая правда. Из
океанской волны в пустоту шагнула смелая Зойка и с колес врезалась в нечто
жесткое и малоподвижное, на поверку оказавшееся именно березой.
Вот вам пошлые шутки нуль-транспортировки!..
Удар случился несильным, но нежданным. Зойка села на траву и принялась
постепенно приходить в себя. Именно постепенно, поскольку это был
_процесс_. Сначала требовалось просечь, что она уже - не на Канарах.
Потом, как говорят землеустроители, определиться на местности, то есть
увидеть буквально, как устроена земля: березу увидеть, травку всякую, на
которой сидишь, другие березы тоже, и елки увидеть, и палки, и речку
впереди, и помещичий дворец на взгорье за елками-палками, и кукольный
домик на берегу, и каких-то темных клиентов, тусующихся у домика, и Свена,
родного сапиенса, который нагло тряс Зойку за плечо и спрашивал:
- У вас все цело? У вас все цело? У вас все цело?
Заладил, блин...
- Все цело, все, - ответила Зойка, потому что процесс окончился. - Где
мы?
- Не знаю, - беспечно сказал Свен, усаживаясь рядом и оглядывая
окрестности. - Пока это похоже на Подмосковье.
- Пока?
- В любой момент все это может трансформироваться в пустыню или там в
тайгу. Только ваше желание я ввел независимым блоком, а остальное...
Не договорил, не успел. Мимо, из ниоткуда взявшись и в никуда свистя,
прямо по воздуху, прямо сквозь деревья пронеслась красавица яхта с полной
парусной оснасткой и даже с полосатым пузырем спинакера на бушприте.
Длинный облезлый киль яхты опасно скользнул над задранной в ошарашке
головой Зойки, едва на нее ракушку не скинул. На плоской попе яхты золотом
сияла надпись: "Марина". То ли, значит, имя любимой и единственной, то ли
легкий намек на морские шири и глади. Над косогором "Марина" плюхнулась на
левый бок, посвистела по длинной дуге прямо в рощу у реки и затерялась там
столь же загадочно, как и возникла.
- "Летучий голландец", - ничему, похоже, не удивляясь, констатировал
Свен. - Буквально.
Земные познания его росли, как в сказке, - не по дням, а по часам.
Впрочем, Зойку это не слишком волновало сейчас, сейчас ее совсем иное
волновало, посему она спросила:
- Что это было?
- Яхта, - точно ответил Свен.
- Сама не слепая. Почему летает?
- Несовпадение фаз, обычное дело. Фаза одного желания налезает на фазу
другого, фазы пересекаются, но друг другу не мешают. То, что для нас -
воздух, для яхты - вода. Море.
- Моря же не было...
- Для нас не было. А для испытуемого - еще как было! Вон он какой вираж
заложил...
- Фаза на фазу... - задумчиво сказала Зойка. - Красиво... А мы сейчас
где? В какой такой фазе?
- Не знаю. Тоже чье-то желание.
- Почему оно тогда такое... - поискала слово, нашла, - подробное?
- Мало ли!.. Точнее знают, чего хотят. Лучше воображают. Да и вообще,
может, это - массовое желание.
- Что за бред?
- И не бред вовсе. Несколько испытуемых одновременно хотят одного и
того же. Детали желаний различны, а суть одна. Суть доминирует, детали
корректируются.
- И вся эта фаза... - реальна? Река, яхта?
- Для того, кто _хочет_, - вполне и факт.
- Попахивает солипсизмом. - Зойка знала очень богатое слово. - Не наша
философия.
- А какая ваша? - почему-то обиделся Свен. - У вас на Земле философий -
как собак нерезаных, и все разные, и все гавкают: кто кого переорет. А
общей нету... Общей, кстати, и быть не может... Вот вы, марксисты, - да? -
утверждаете примат материи над духом. Чушь какая, надо же так ошибаться?
Дух - первичен. Первичная идея. _Желаемое_. Желаемое значит истинное. Мой
эксперимент это доказывает.
- Ни хрена он не доказывает, - стояла на своем, то есть на общем, на
выстраданном в труде и бою, Зойка.
- У вас говорят: лучше один раз увидеть...
Он поднялся, опять ей руку протянул. Зойка сняла туфли и пошла босиком
по траве, как давеча - по песку. Во класс, думала она, только что в океане
теплом прыгала, а сейчас можно и в речку, в реченьку быструю, в реченьку
тихонькую... Думала о том, как о свершившемся факте, и никаких научных
объяснений не желала, не лезла к Свену с разными там "почему?" да "как?".
Сейчас "как" волновало ее куда менее, нежели "где". Или "кто". Кто вот те
персонажи, которые хотят мчаться на яхте под парусами, кто они и кто эти
тусовщики у реченьки быстрой, что эти-то хотят, что нажелали, намечтали,
наворожили, что? А таких, этаких, всяких желальщиков, таких
хотельщиков-мечтальщиков у нее в отеле - под тыщу, и у каждого - свое
заветное, несказанное, потаенное. У Зойки-то - что! - мелочевка для сильно
бедных. Океан с мокрым культуристом, слово залетное "Канары" - не лысый ли
Сенкевич из телевизора с барского плеча отстегнул?
Да и вздор, да и не ее это мечта вовсе, просто Свен услыхал глупое и
овеществил на раз... А почему тогда он ничего другого не овеществил на
раз? Почему не овеществил на раз то заветное, несказанное, потаенное, о
чем Зойка и вправду мечтает? Ведь рощи все эти, все яхты-усадьбы
подсмотрел-таки он в глубоком подсознании отельных постояльцев, неведомым
аппаратиком выколупнул на свет Божий, а в Зойкином девичьем подсознании
ковыряться не стал. Постеснялся? Такт проявил? Или пожалел глупую?..
И ведь поняла с горечью: именно пожалел, именно глупую! Не в чем у нее
ковыряться, нечего выколупывать, нет у нее никаких толковых желаний, нет и
не предвидится в дальнейшей текучке, а за Шварценеггера Свену можно и по
шее: примитивно, Свен, вы о нас думаете, нехорошо, некорректно... И опять
осеклась: ни о чем он не думает! Если об океане она вслух сказала, то ни о
каких культуристах с трицепсами речи не было. Значит, где-то глубоко - в
печенках или в матке - живет, живет у эмансипированной Зои Александровны
крутой образ мускулистого мена, как у пэтэушницы сопливой, как у телок
дешевых тусовочных... Ну-ну...
Зойке было жутко стыдно, Зойка шлепала за Свеном по травке и
помалкивала в тряпочку, ни одного вопроса не задала, хотя с десяток "кто"
и "что" в ее головке подпрыгивали от нетерпения, тянули ручонки, алкали
ответа. Ничего, потерпим, решила Зойка, оценим желания других
аудиовизуально. Чем это, любопытно, они лучше, чем это они богаче?..
Помнится, объяснила Зойка Свену, что никаких супержеланий советские
граждане и гражданки за минувшие десятилетия не нажили, не нажелали, что
нечего их приравнивать к высокоцивилизованным таукитянам или
альфацентаврам...
И еще одно надо отметить.
В фантасмагоричном галлюциногенном мире, сочиненном и построенном
Свеном, Зойка думала о Свене именно как об инопланетянине, а не
психе-командированном из Краснококшайска. Но принимала ли она всерьез его
мир? Да, купалась - всерьез; да, яхту испугалась - всерьез; да, запах
шашлыка от избушки у реки - тоже всерьез; но тем не менее, но тем не
более... Если Зойка начинала _игру_ - в любовь ли, в отдых ли, в гости ли,
если Зойка четко решала для себя, что все начатое - только игра, то она
отдавалась ей легко и с удовольствием, все до одного правила блюла, верила
в игру, как в реальность, но - лишь до конца игры.
А у всякой игры есть конец. Тем паче, что Зойка затвердила точно:
желаемым может быть только действительное, врет Свен. На том стоим, и
никто пути пройденного у нас не отберет.
Домик на берегу, по всему видно, баней был. То ли финской, то ли
русской, но срубленной богато и любовно. И наличники-то на оконцах резные,
вязевые; и столбы-то на крыльце фигурные, художественные; и крыша-то
красною черепичкою крыта; и бревна-то на баньку пошли ровнехонькие, одно к
одному; и дух-то из нее выползал прихотливый, березовый, смородинный,
эвкалиптовый, а еще какой - Зойка таких запахов не слыхала, не доводилось
ей.
В бане орали, ржали, матерились.
Зойка представила себе временных постояльцев отеля, умученных
заседаниями, совещаниями, докладами и содокладами, беготней по кабинетам,
столовым и магазинам, Зойка представила себе крохотные душные
однобедренные номерочки, нищие буфеты на третьем, пятом и девятом этажах -
с кривыми сосисками, с лоснящейся колбасой, с вечно крутыми яйцами, Зойка
легко поняла вечернее одиночество этих провинциальных инопланетян,
залетевших в негостеприимную Москву, и сразу же оправдала их, и поняла, и
простила, и даже подумала, что желание сладко попариться - с доступными
бабешками, с обильной жратвой, с хорошей выпивкой, в славную погодку на
славной природе - да не хуже других! И главное, объяснимо. Да и чего им
еще желать?..
Дверь на резном крыльце распахнулась, из нее выскочил здоровенный
бородач, прикрытый единственно березовым листком на причинном месте. На
закорках у него сидела голая толстая Даная привокзального розлива и
сверкала на солнце золотой фиксой - что твоим лазером. В три прыжка мужик
одолел ступеньки и сиганул в реку. Бабешка сразу же отцепилась от него,
запрыгала на одном месте, повизгивая и шлепая о воду литыми грудями, а
мужик, ухая, поплыл саженками на тот берег.
Зойка отвернулась.
Не то чтоб она была ханжой-недотрогой - да такого повидала за свой
бабий век, за гостиничную свою неподцензурную службу, да такого
наслышалась, что все эти картиночки ей - как слону горчичник! - но
противно стало. Пошла в горку - прочь от реки, от буйства духов. А
буйство, похоже, ширилось: на реке орали на разные голоса, веселились,
по-научному - релаксировали. Над Зойкой в синем небе, но невысоко парил
бумажный змей, воздушные лихие потоки давили его к земле, а он не хотел и,
наоборот, рвался к солнцу, как Икар. И вырвался-таки! Но в некий момент,
научно говоря, контрапункта он совсем низко завис над Зойкой, и та увидела
на змее большую черно-белую фотку грустной девочки лет двенадцати, а над
фоткой - надпись плакатным пером: "Наташенька, золотце мое, вернись к
маме!" Змей, повторимся, одолел потоки и глиссанул ввысь, мячиками в ней
запрыгали: вернись к маме, вернись к маме, вернись к маме... Зойка,
любопытная, быстро ухватила одну и, вскрикнув, выронила: буковка оказалась
горячей, как головешка.
- Жжется, - удивленно сказала Зойка.
Свен только плечами пожал: мол, всяко бывает.
- Это тоже чье-то желание? - спросила Зойка.
- Наверно.
- А почему оно не исполняется?
Буковки, как гномы, шуршали в траве.
- Не знаю. Такое, значит, желание.
- Я хочу, чтобы Наташа вернулась к маме.
- Какая Наташа? Кто мама? Помилуйте, Зоя, это же не ваше желание...
- Нет, пусть вернется, - упрямо настаивала Зойка.
Свен тяжко вздохнул:
- Считайте, что вернулась.
Змей резко затормозил, пошел на посадку. Зойка не видела, где он сел,
но зато увидела вдалеке среди деревьев девочку, которая легко бежала
куда-то.
- Это Наташа? - строго спросила Зойка.
- Наташа, Наташа, - успокоил Свен. - Кто ж еще?..
- Так-то лучше. А то одни сопли: вернись, вернись...
- Вы вмешались в чужую фазу, - укорил ее Свен. - Так нельзя.
- Можно! - утвердила Зойка. - Эта мамаша-дура, может, и хотеть уже
перестала, а я ей помогла. Просто так. Разве неправильно? Разве я плохо
поступила?
- Не знаю. Желание суверенно...
- Это у вас в Краснококшайске оно суверенно, а у нас - все вокруг
колхозное, все вокруг мое. Буду вмешиваться!
Она глянула на реку. Там буйствовало штук двадцать голых духов, но не
вместе буйствовало, а поврозь, по компаниям. Баня, как трамвай, оказалась
резиновой, вместив в себя всех желающих попариться на пленэре, а таковых в
Зойкином отеле оказалось немало. Странно, конечно, что способ релаксации
они выбрали одинаково незамысловатый, тут даже Зойкины Канары гляделись
вершиной фантазии, но в чужой монастырь, как известно...
- Хотите вмешаться? - спросил Свен.
Зойка призадумалась. Заменить им реку на море? Водку "Столичную" на
водку "Смирновскую"? Превратить всех мужиков в Шварценеггеров? Зачем? Они
хотят того, что хотят, что знают, что проверено. Да и так ли уж сильно
Зойкины представления о здоровом отдыхе отличны от их? Только что с
наклейкой "made in...".
- Я же говорила, Свен, не стоит с нами вязаться. Мы люди простые,
бесхитростные, мы и хотеть толком не умеем... - ерничала, а ведь обидно
было. И за себя - такую _безжеланную_, и за этих банных юродивых, и за
неведомую мамашу, которая не смогла дожелать... - Погодите секунду, я ногу
ополосну.
Отвыкла босиком ходить, порезала ступню о какую-то подлую травинку.
Сбежала к реке, окунула ногу в такую прозрачную, в такую уютную воду и...
вскрикнула. Ранку обожгло, будто опустили ее не в чистую аш два о, а в
крепкий раствор йода, например.
- Что стряслось? - крикнул Свен.
- Сейчас, сейчас... - Зойка нагнулась, зачерпнула ладошкой воду,
принюхалась: отчетливо несло спиртом.
Бред какой, восхитилась Зойка и осторожно лизнула ладонь. Анализов не
требовалось: что-что, а уж водку-то Зойка в чем угодно узнает, даже в
речных берегах.
- Свен, - позвала Зойка, - подойдите-ка... Тут какой-то кретин воду в
водку превратил.
Свен даже не сдвинулся.
- Его право, - только и сказал.
- А рыба как же?
- А никак. Он пожелал реку без рыбы, иначе бы она сейчас - кверху
брюхом...
- Закуска ему, значит, не требуется, - констатировала Зойка. - А вы
говорите: мы хотеть не умеем!
- Это не я говорю. Это вы говорите.
- Ошибочка вышла. Желаний - невпроворот. Не удивлюсь, если этот алкаш
еще и поллитровку в речку опустил - чтоб охладилась... Как там у вас с
галактическими стандартами? Тянем? Или уже переплюнули? Небось у вас в
Краснококшайске никто не допер реки водярой заполнять. Слабо?
- У нас нет водки, - сказал Свен.
Ему было явно не по себе.
А Зойка расходилась и совсем уже разошлась:
- Тем более! Нуль-транспортируетесь куда ни попадя, а водку не
изобрели! Мозгов не хватило? А мы, Свен, мы рождены, чтоб сказку сделать
былью. Вот она - сказочка! И все, Свенчик, с вашей подмогой, спасибо вам,
Свенчик, не забудем никогда.
- Зачем вы так, Зоя... - Свен выглядел чистым преступником, будто это
он водочную реку возжелал. - У нас тоже дураков хватает.
- Вы с ними боретесь, да? Или жалеете: чего с дурака взять? А мы их
лелеем и холим, Свен. Мы, Свен, обвешиваем их медалями и обшиваем
лампасами. Мы живем в большой стране дураков, Свен, а вы нам хотите поле
чудес всучить. Зря! Прежде чем на Землю транспортироваться, вы б лучше с
местным фольклором познакомились, тогда бы знали, чем это поле у нас
засеют... Ладно, все - в кайф: хоть ранку продезинфицировала. Дальше куда?
- Куда хотите.
- Что в том доме? Вот в том, в помещичьем...
- Не знаю. Живут, наверно... Можно пойти посмотреть.
- Идти далеко. - Зойке больше ничего не хотелось. Зойке хотелось домой
в Марьину рощу. И чтоб без Свена.
А он посмотрел удивленно:
- Только пожелайте, и вы - там. Сразу. Забыли?.. Вы совсем не умеете
желать, Зоя, вы правы, я поражен. Запомните, наконец: любое _осознанное_
желание здесь исполняется. Шагните...
Отступить? Шагнуть в Марьину рощу? Не-ет, стыдно! Если уж позор, так до
конца, тем более что неизвестно: а вдруг позора больше не будет, вдруг все
грядущие фазы окажутся толковыми и лестными для земной фантазии?..
- Шагаем, Свен.
Она подхватила Свена под локоток, нацелилась на далекий дом и шагнула.
И оказалась посреди буквально-таки Колонного зала, только без привычных
сцены и кресел. Атак - одно в одном: и колонны, и мрамор, и люстры, и
белые шторы гармошкой. Ну, может, просторы чуть поменее... И во всю длину
означенного зала тянулся стол, уставленный, пардон, жратвой. Все как в
лучших домах: икра черная и красная, ветчина баночная югославская, крабы
тихоокеанские, горбуша малосольная, семга нежнейшая розовая экспортная,
балычок лоснящийся пергаментный, селедочка в винном соусе, сыр
голландский, швейцарский, российский, колбасный, пирожки с мясом, с
ливером, с капустой, с рыбой, с яйцами, с яблоками, с творогом, с вишней,
сосиски вареные, шпикачки, жаренные в масле, картофель "фри" и картошка
печеная с укропом и в сметане, кстати - и сметана в банках, и оливки в
банках, и помидоры в банках и свежие, и огурчики свежие, малосольные и
соленые, и кинза, и тархун, и фрукты местные и заморские, и... Все!
Надоело описывать! Кто что хочет, пусть то и представит на этом раздолье
холодных закусок и сладостей. Но - не выходя за пределы знакомого в родном
отечестве ассортимента, ибо, отметила глазастая Зойка, никаких там авокадо
либо папайи не наблюдалось.
Людей в зале не было. Но над всем этим великолепием порхали обеденные
плоские тарелки, но не сами порхали, а их придерживали руки - мужские и
женские, а другие руки, мужские и женские, цепко держали вилки и ложки и
накладывали, наваливали на тарелки богатые харчи. Но вот вам сюр: руки
жили сами по себе, без тел. Такая получилась жутковатая картиночка, вроде
бы эпизод из фильма про привидения, да только руки были вполне реальными -
молодыми и старыми, волосатыми и загорелыми, с наманикюренными ноготками -
это женские, с пожелтевшими от никотина крепкими ногтями - это мужские.
Руки иногда жали друг друга - здоровались, иногда нежнейшим образом
поглаживали одна другую - любились, а иной раз и перепадало руками по
рукам. Наполнив тарелку, руки уносили ее в сторону от стола, и там она
исчезала в темноватом - несмотря на огнедышащие люстры - воздухе,
исчезала, подчеркнем, вместе с руками.
- Пир! - произнес Свен. В голосе его слышалось довольство. А то?! Это ж
вам не водяра в речке, это ж вам культурная и разнообразная трапеза из
"Книги о вкусной и здоровой пище". В галактике рассказать не стыдно... -
Пир, - повторил он, - или банкет: юбилей, свадьба, крестины, поминки...
- А вот вам фигу! - сказала Зойка.
Она, глазастая, подметила до боли знакомую по родному отелю
закономерность в движении рук. Оно, движение, начиналось строго с одного
конца стола, где на _пустые_ тарелки накладывались мясные холодные харчи,
оно продолжалось строго вдоль стола, никто никого не обгонял, не забегал
поперек батьки - Зойка внимательно это пасла, руки если и переплетались,
то лишь над одним каким-нибудь блюдом - то с буженинкой, то с ветчинкой, а
так - плыли в чинной очереди, и завершалась она на противоположном конце
стола, где царствовали сначала фрукты-ягоды, а потом сладости - торты,
конфеты, пирожные, кексы. Отсюда руки и отправлялись в Ничто. Вместе с
переполненными тарелками. И такая обреченная очередность, такой бараний
порядок, по мнению Зойки, никак не соответствовали расхристанной
безалаберности банкета или, тем паче, пира - пир "а-ля фуршет", виданное
ли дело?! - где никто за все подряд в спешке не хватается, где на тарелку
кладут лишь то, что любо глазу и пузу, а не оптом "от сих до сих",
поскольку "уплочено"...
Вот оно, нужное слово!..
- Фигу! - уверенно повторила Зойка. - Никакой это не пир, хотя, может,
для кого-то и пир. Рано радуетесь, Свенчичек, шведский стол это, а вовсе
не пир.
- Какой какой стол?
- Такой такой стол. Обыкновенный, шведский. Платишь пятерик, как у нас
в отеле, а жрешь до отвала - хоть на четвертной, если влезет. У этих... -
она брезгливо смотрела на снующие туда-сюда ручонки, - влезает. Халява,
сэр.
- Халява... - эхом повторил Свен. - Но ведь выбор-то какой...
- А что выбор, что выбор? Те, кто эту халяву намечтал, каждый Божий
день жрут борщ с котлетами, если пофартит, если мясца им обломится. А о
шведском столике слыхали, читали, у нас, Свенушка, средства шибко массовой
информации эту передовую форму общепита прославили на века... Да я за те
же бабки такого намечтаю - по Молоховец пройду, прямо по оглавлению! -
Пояснила для Свена: - Поваренная книга такая была. В дикой древности... А
тут не по Молоховец, Свенчик, тут, Свенчик, фантазия продуктового заказа
ко Дню шахтера - по максимуму. Жрать народ хочет, лопать, хавать, в
желудках гадко от мойвы с вермишелью, а ты, Свен, это простое желание
наружу выковыриваешь и, спасибо тебе, овеществляешь. Хоть погаллюцинируют,
да нажрутся...
- Это не галлюцинация.
- А что ж это? Где ты всю эту красоту у нас видел? В гастрономе? В
кабаке? Даже у кооператоров ассортимент похреновее... - Она уже ничего и
никого не стыдилась. Ее _несло_. - Да, кстати, а как насчет гуманности
эксперимента, а? Эти рукастые набьют животы, отвалятся, а через энное
количество часов с минутами добрый дядя-ученый-энтузиаст свалит к себе в
Краснококшайск и - привет? А им что? Опять мойва? Суп пакетный? Гуляш
дважды съеденный, колбаса "Молодежная"?.. Ай-ай-ай, Свен, стыдно, Свен,
маленьких дразнить...
- Я никого не дразню, - защищался Свен. Он даже перестал изображать
этакого викинга из морозильника, он почти орал, ручонки горе воздев: - Я
хочу, чтоб так было всегда! У нас! У вас! На любой планете! Чтобы каждое
желание каждого легко осуществлялось! И не иначе!
- Слыхали уже. Обрыдло. Партия торжественно провозглашает...
Провозглашала, провозглашала, а потом - раз! - и все умолкли. Ты сказал:
хотеть значит мочь, а мы так не умеем, не научились. Зато мы можем так,
как не хотим. И здорово можем. Лучше всех во Вселенной! Парадокс, Свенчик,
мон шер, и тебе его, с твоими инопланетными мозгами, не понять... Ладно,
побеседовали - пора и честь знать. Веди дальше, друг Вергилий.
И в самом деле, какая знакомая ситуация! Помнится, Данте ее
замечательно подробно описал в бессмертном труде! И вот спустя столетия
история повторяется на новом, как и требует марксизм-ленинизм, более
высоком витке спирали. Там, у Данте, грешники сильно мыкались от
содеянного ими ранее, а здесь - от ранее не содеянного, то есть попросту
несделанного, но по-прежнему желаемого. Такова се ля ви...
Все-таки непривычен советский человек к чудесам, даже если они
объясняются красивыми учеными терминами. Зойка не стала шагать через
подпространство - или субподпространство? - а направилась к дверям,
подальше от большой жрачки, открыла высоченную их половинку и...
остановилась.
- Что там? - спросил из-за спины Свен.
Зойка молча подвинулась.
В крохотном гостиничном номере - койка у стены, стул у окна, тумба с
телевизором, кресло, обязательный эстамп - на расшатанной сотнями буйных
постояльцев кровати тихо спал очередной командированный, умаявшийся от
беготни по начальству и магазинам. Спал не раздеваясь, улегся поверх
каньового покрывала в рубашке, в брюках, в носках, подоткнул под щеку
жесткую вату подушки, смотрел свои нехитрые командировочные сны и знать не
знал о грандиозном межгалактическом эксперименте, вольно затеянном в
приютившем его отеле. Проспал он эксперимент. Или же - как вариант! - это
и было его заветным желанием: отоспаться, вырубиться на триста - четыреста
минут из суровой действительности, которую, кроме как во сне, и видеть-то
больно.
- No comments, - сказала Зойка и тихонько прикрыла дверь.
Свен комментариев и не требовал, все, выходит, ясно ему было, он вообще
малость притих, присмирел, уже не вещал о глобальности умыслов, о грядущем
переустройстве земного быта и о вступлении нашей голубой планеты в
братство миров потребителей желаний. Он топал за Зойкой и помалкивал в
тряпочку.
А Зойка, поняв, что в сей милой дьяволиаде (спасибо Михаилу
Афанасьевичу за летучий термин!) двери ведут не туда, куда положено, а
невесть куда они ведут странника, напрягла воображение и рванула прямо
сквозь ближайшую стену - напролом. По архитектурно-планировочным законам
положено было бы очутиться в сортире, а она вовсе даже очутилась на некой
улице, судя по антуражу - не столичной, но по количеству магазинных
вывесок мощно обскакавшей Арбат или какой-нибудь Столешников переулок: все
первые этажи невысоких домов были заняты магазинами. Тут тебе и "Обувь", и
"Одежда", и "Ткани", и "Промтовары", и "Культтовары" (улавливаете
разницу?), и "Спорттовары", и непременный писчебеднобумажный "Школьник", и
"Книги", и даже "Зоомагазин", не говоря уж о "Продтоварах", "Гастрономе",
"Булочной", "Бакалее", "Диете", "Кондитерской" и "Молочной...
