Александр Абрамов, Сергей Абрамов. Селеста-7000
страница №2
...ко из желания нравиться.- Вы угадали - из щегольства, - засмеялся Рослов.
Керн помахал перед ним губернаторской запиской. Подчеркнуто и
многозначительно.
- А знаете, о чем я подумал, прочитав это письмо? Вы хотите видеть
Пэррота. А у него была точно такая же борода. Он чем-то напоминал... ну,
вашего старшего брата, что ли...
- В самом деле... - вмешался Смайли, - я тоже припоминаю. Было
сходство. Ей-богу, было.
- Почему вы все говорите в прошедшем времени: было, напоминал, -
удивился Рослов. - А сейчас?
- Сейчас вы увидите своего дедушку, - сказал Керн. - Сколько вам?
Тридцать? Он старше вас всего на пять лет, но вы дадите ему все
шестьдесят... Пэррот! - позвал он склонившегося над грядкой поблизости
человека в вылинявшем синем комбинезоне.
Подошел седой, лохматый старик, ничем, кроме бороды, да и то не черной,
а белой, не похожий на Рослова. Только загорелое лицо его без морщин и
отеков свидетельствовало о том, что седина обманывает.
- Что вам угодно, док? - спросил он.
- Поговорите с моими гостями, Пэррот. Один из Европы - знаток Библии...
Реплика Керна не произвела впечатления на Пэррота. Глаза его смотрели
равнодушно и холодно.
- ...другой из Штатов, - продолжал доктор. - По-моему, вы знакомы,
Пэррот. Мистер Смайли когда-то навещал вас здесь. Припомните.
Пэррот взглянул на Смайли и кивнул без улыбки.
- Я помню, капитан. Вы уже раз говорили со мной, капитан.
- Почему "капитан"? - шепнул Рослов доктору.
- Для местного жителя любой искатель кладов всегда капитан.
А Смайли и не думал отрицать своего "капитанства".
- Вот и отлично, Пэррот, - сказал он. - Память у тебя золотая.
Вспомни-ка еще раз свой разговор с Богом.
Тут Рослов и увидел, как седой рабочий-садовник вдруг превратился в
библейского проповедника. Но Смайли решительно и настойчиво приостановил
извержение цитат:
- Библию я тоже читал, Пэррот. Все ясно. Синай, пустыня, гора. Ты
стоишь и внемлешь гласу Бога, как Моисей. Откуда?
- С неба.
- Громко?
- Нет. Глас Божий отзывался во мне самом. В душе.
- С чего началось?
- С приказа. Я вдруг услышал: "Стой на месте! Все вы одинаковы - ищете
клада, которого нет. И какой одинаково ничтожный у каждого запас
накопленной им информации".
- Стой! - закричал Рослов. - Он не может так говорить, Смайли. Это не
язык садовника. Он не понимает, что говорит. Спросите его: то ли он
говорит, что услышал?
Пэррот стоял строгий и каменный, не слушая Рослова.
- Ты повторяешь в точности то, что слышал? - повторил Смайли вопрос
Рослова.
- От слова до слова, капитан. Мало понял, но ничего не забыл. Разбудите
ночью - повторю, не сбиваясь. Как Библию.
- Откуда ты знаешь, что с тобой говорил именно Бог? Может быть, тебе
это только послышалось?
- Я спросил его: "Ты ли это, Господи? Отзовись". Он ответил: "Все вы
задаете один и тот же вопрос. И никто даже не поймет правды. Я был тобой и
знаю твою мысль, и твой страх, и гнев, и все, что кажется тебе счастьем.
Смотри". И я увидел стол, как в харчевне старика Токинса, большой стол и
много еды. "Попробуй, ешь, пей, радуйся, - сказал Бог, - ведь это и есть
твое счастье". И я ел, отведывая от каждого блюда, и запивал вином, и
плясал вокруг стола, хмельной и сытый, пока не отрезвел и не услышал глас
Божий: "Вот так вы все. Ничего нового. Скудость интересов, животная
возбудимость, шаблонность мышления, ничтожная продуктивность информации. Я
просмотрел ее и ничего не выбрал. Ты из тех, о ком у вас говорят: ему не
нужен головной мозг, ему достаточно спинного".
- Что! - закричал Рослов, вскакивая, но тут же сел, потому что Пэррот
даже не взглянул на него.
Он продолжал говорить с Богом.
- "Я не пойму тебя. Господи", - промолвил я и услышал в ответ: "Тех,
кто мог бы понять, я еще здесь не видел. Ты говоришь: Бог! В известном
смысле я - тоже оптимальное координирующее устройство. Но параметры ведь
не те: я не вездесущ и не всеведущ, не всеблаг и не всесилен. Я читаю в
твоем сознании: ты уже мнишь себя Моисеем, вернувшимся к людям с новым
законом Божьим. А вернешься ты с необратимыми изменениями в сознании и
мышлении. И в тканях организма: посмотри в зеркало бухты, только не
упади". Я посмотрел и упал: на меня взглянул оттуда незнакомый седой
старик. Я не захлебнулся только потому, что внизу была лодка, капитан. Вот
и все.
Пэррот умолк и замер, облокотившись на лопату, которая под его тяжестью
почти наполовину ушла в жирную корочку почвы. В ясных, но странно пустых
глазах безмятежно голубело небо.
- Разрешите, доктор, задать ему несколько вопросов? - Рослов буквально
дрожал от нетерпения.
- Задавайте через Смайли, - сказал Керн, - он, как мы говорим, вас "не
принял" и отвечать не будет.
- Смайли, спросите у него, что значит "параметр" и "оптимальный"?
Смайли повторил вопрос.
- Не знаю, - ответил Пэррот.
Рослов снова спросил через Смайли:
- Вы что-нибудь читаете, кроме Библии?
- Нет.
- А до разговора с Богом?
- Ничего не читал. Даже газет.
- Какое у вас образование?
- Никакого. Научили немножко грамоте в детстве.
- Все ли вам понятно в Библии?
- Две строки понятны, третья - нет. И наоборот. Но Библию читаю не
умом, а сердцем.
- У меня нет больше вопросов, - сказал Рослов. - Пусть идет.
Молчание проводило уход Пэррота. Долгое, встревоженное молчание. Первым
нарушил его Керн.
- Я впервые слышу полностью этот рассказ и понимаю цель ваших вопросов,
- сказал он Рослову. - Вы обратили внимание на то, что он воспроизводил
бессмысленный для него текст с механической точностью магнитофонной
записи. Не сбился ни на одном слове, словно цитировал по журналу или
учебнику.
- Он процитировал даже Эйнштейна, - вспомнил Рослов.
- Вы что-нибудь понимаете? Ведь он нигде не учился. И читает-то по
складам.
- Нет ли среди ваших пациентов математиков или биологов? - спросил
Рослов.
- Вы думаете, что он мог услышать от кого-нибудь эти "параметры"?
Галлюцинация могла, конечно, обострить память, - задумчиво согласился
Керн, - но от кого он мог слышать, с кем общался? Практически - ни с кем.
Нелюдим и замкнут. Да и нет у нас таких, чьи разговоры могли бы породить
эту биомагнитофонную запись. Несколько спившихся курортников, два
студента-наркомана и бывший врач - параноик. О "параметрах" они знают не
больше Пэррота. Нет, это категорически отпадает.
- Тогда это дьявольски интересно, - сказал Рослов.
- И необъяснимо.
- Почему? Никто даже и не пытался найти объяснение.
- Странная галлюцинация, - заметил Керн. - Странная и сложная.
Предположить, что он придумал все это уже в период болезни, трудно - не
тот интеллект. Болезнь, конечно, могла обострить фантазию, но не у него.
Да и патологические нарушения психики - несомненно следствие, а не причина
галлюцинации.
- А вы помните, как он процитировал Бога о необратимых изменениях в
сознании и мышлении? - спросил Рослов. - Кто-то или что-то очень точно
прогнозировали последствия происшедшего.
- Кто-то или что-то? У вас есть объяснение?
- Пока нет. За объяснениями мы поедем на "белый остров".
Керн улыбнулся сочувственно и не без сожаления.
- С удовольствием встречусь с вами вторично, только не в качестве
лечащего врача, - заключил он. - На вашем месте я бы не рисковал.
А Шпагин с Яниной в это время выслушали почти аналогичное пожелание от
вышедшего в отставку инспектора уголовной полиции города Гамильтона.
Корнхилл, привезший их в белый коралловый домик с такими же плитами
открытой веранды, тотчас же уехал, сославшись на неотложные дела. Смэтс,
располневший и обрюзгший, больше похожий на трактирщика, чем на
полицейского, понимающе усмехнулся:
- Никогда не верил мне, не верит и сейчас и только из профессиональной
солидарности не хочет признаться в этом в вашем присутствии.
- Что значит "не верит"? - удивился Шпагин. - Вы же не уверяете его,
что привидевшееся вам на острове происходило в действительности!
- Он не верит в то, что я был трезв.
- Почему?
- Потому что я всегда любил выпить, люблю и сейчас. - И Смэтс, не
вставая, вынул из шкафчика под рукой и водрузил на стол открытую бутылку
виски. - Начнем? Или вы предпочитаете модный джин с тоником?
- Слишком жарко, - сказал Шпагин.
- Тогда одной фляжки хватит на весь рассказ, - флегматично заметил
Смэтс и отхлебнул из бутылки. - Только виски я не взял с собой, когда
поехал на остров. Поехал трезвый с утра.
- С какой целью?
- Захотелось проверить, не используют ли остров торговцы наркотиками.
Корнхилл сказал, что об этом подумал и Смайли. Что ж, голова у старого
Боба варит. Только все это вздор. Остров чист и нетронут, как девушка
перед первым причастием. Такой же белый и гладенький. Не совсем обычной
формы коралловый риф, на девять десятых захлестываемый океанской волной. Я
облазил его вдоль и поперек, куда только мог заползти человек, и ничего не
нашел. Хотел уехать, но не успел.
- Что-то случилось?
- Гроза. Тривиальная забава ветра и туч. Однако на земле вы уходите в
дом и закрываете ставни, а в море, если у вас нет прикрытия, вы
беспризорны и беззащитны под огнем небесной артиллерии и ракет и под водой
миллионов брандспойтов и водометов. Я покорился судьбе и вытянулся плашмя
на белой коралловой горке. Но ни капли воды не упало на ее спинку, ни одна
молния не опалила ее мраморной белизны. Остров как бы оказался в эпицентре
урагана, окруженный сомкнутым кольцом грозы.
Смэтс сделал еще глоток и помолчал, наслаждаясь эффектом рассказа.
Должно быть, он очень любил этот рассказ, как любит актер свой лучший
концертный номер.
- Гроза вдруг отгремела, - продолжал он, - только низкая черная туча
надвигалась с горизонта. Время как бы сместилось. Из бушующей грозовой
бури я попал в тревожную тишь предгрозья. А кругом вместо кипящего океана
расстилалась плоская глиняная пустыня, и вдали в облаке желтой пыли темнел
смутно обрисованный, почти неразличимый в пыльном тумане город. А я стоял,
как и здесь, близ вершины, только не белой коралловой горки, а большой
отлогой горы без единой травинки, каменно-рыжей, в клубах гонимой западным
ветром пыли, зловещей глыбы нелепо вспучившейся земли. У ее подножия
шумели крохотные, как в телевизоре, человечки, различимые только по одежде
- кто в белом, кто в черном.
- Голгофа, - догадалась Янина.
- Я понял это по возвращении, а там мы называли ее Calvus.
- Вы знаете латынь?
- Конечно нет. Но там мы все говорили по-латыни, как сейчас
по-английски.
- Calvus - "темя", "лысый", - перевел Шпагин. - Вероятно, "лысая гора".
По-арамейски - Голгофа. А кто это "мы"?
- Солдаты из преторианской когорты, - пояснил Смэтс. - Сначала я не
сообразил, кто я и где, обалдело смотрел на свои почему-то голые ноги в
зарубцевавшихся шрамах, жилистые ноги бегуна или велосипедного гонщика. С
моими, инспекторскими, у них не было ничего общего, но, вероятно, что-то
от инспектора Смэтса осталось во мне и откликнулось удивленно и
встревоженно на это внезапное перемещение во времени и в пространстве.
Потом это "что-то" погасло. Я уже был римским солдатом, старым поседевшим
волком, отшагавшим тысячи миль по колониальным дорогам империи. Таких, как
я, было много - с двадцатипятилетним армейским стажем, собранные в
легионах подальше от Рима. Что я помнил тогда, сейчас забылось - должно
быть, разные страны и дороги, голые трупы, содранные одежды и кровь
повсюду одного цвета. Помню только, как стояли там под дьявольским солнцем
в одних набедренных повязках, как дикари, с дротиками, сбросив все
железное, нестерпимо раскалившееся на солнце, - панцирь, шлем, поножи,
даже мечи. Рубахами, смоченными в теплой тухлой воде из поднятой на гору
бочки, повязали головы и проклинали все и всех - императора и богов,
прокуратора и повешенных, которых почему-то было велено охранять от толпы
внизу, чтоб не отбили. А кому нужны три полутрупа, распятые на столбах на
вершине горы?
- На крестах? - полувопросительно уточнила Янина, выросшая в
католической семье и с детства помнившая все евангельские подробности.
Смэтс расхохотался громко, сытно, самодовольно.
- Наша юная гостья из красной Варшавы, по-видимому, неплохой знаток
христианской догматики. Но все это вранье, мисс. Накануне поездки, в
гостях у Корнхилла, епископ Джонсон назвал меня богохульником потому, что
я усомнился в истинности четырех евангелий. Сказал, что это комиксы
первого века с героем-суперменом Христом. Так и оказалось, когда Бог
сподобил меня увидеть все это воочию. Ну, Бог там или не Бог, только я был
трезв и не накурился какой-нибудь дряни, а видел все это, как вас, даже
отчетливее: свету по крайней мере больше было. Но не было ни крестов, ни
Христа. Стояли обыкновенные столбы с перекладинами в виде буквы "Т",
врытые за ночь нашими же солдатами; никто столбов на себе не тащил - их
привезли на длинных низких повозках те же солдаты из претории и за весь
труд не получили ничего, кроме одежды казненных. А это тряпье не купили бы
даже нищие у городских синагог: вешали ведь простолюдинов, мятежников,
партизан по-нашему, убивших несколько дней назад императорского курьера из
Рима. Прокуратор так разгневался, что судил их сам без синедриона, осудил
и - бац! - на виселицу с перебитыми суставами. Никого не помиловал, никого
не обменивал, рук не мыл. Это я все уже после скорректировал, а тогда даже
не интересовался - висят трое голых с дощечками на груди и смерти не
просят, потому что уже кончились на таком солнцепеке.
- Вы говорите: дощечки на груди, - заинтересовалась Янина, - а у
среднего дощечка с надписью "Царь иудейский"?
- Одинаковые у всех троих. А что написано, не уразумел по
неграмотности. Тем более по-гречески и по-арамейски, а по-латыни центурион
прочел: tumultuosi - по-нашему "мятежники".
- Ну а Христос?
- Я же сказал, что Христа не было. Он на картинках тощий, с черной
бородкой, а посреди висел рыжий верзила с желтым пухом на лице и заячьей
губой. Голого его можно было в зоопарке показывать вместо гориллы. Звали
его Вар для краткости, а уже дома, заглянув в Библию, я догадался, что это
Варавва. Не освободил его, значит, Пилат, а повесил для острастки. А как
орали внизу, даже на горе было слышно. Выскочил один в черной хламиде до
колен, прорвался сквозь заслон конников и побежал вверх, вопя: "Горе вам,
горе! Еще придет час вашей гибели". Я толкнул его легонько дротиком в
грудь, он и затих. Жарко было, да и копье хорошо наточено. А туча шла и
шла. Как мы ее ждали, как провиант в походе или глоток вина в таверне,
когда отпускают в город. И грянул гром, совсем как в Библии, и хлынул
ливень. Только я опять не промок, потому что он снова хлестал вокруг
острова, а на белую пленку из коралла не попадало ни капли. Тут я сам себе
или кто-то во мне говорит: "Прав был - вранье. Теперь убедился? История
всегда писалась в чьих-нибудь интересах". Кто это сказал во мне, не знаю,
только, пожалуй, все же не я и не тот римский солдат, что стоял под
виселицами на вершине горы.
Смэтс опрокинул бутылку в рот и облизал горлышко.
- Поедете проверять? - спросил он.
- Обязательно, - сказал Шпагин.
5. НИЧТО ИЛИ НЕЧТО?
А что проверять? Магнитную аномалию острова? Его плоскую, едва
возвышающуюся над океаном поверхность? Его мертвую мраморную белизну без
единой горсточки песка или ила, где могло бы вырасти что-то зеленое и
живое? Гладкое зеркало его крохотной бухты, куда почему-то не забегала
волна и не долетал ветер? Здесь без присмотра и без привязи можно было
оставить любое суденышко - в данном случае арендованную Смайли белокрылую
четырехместную яхточку без мотора. Ее поставили у крутого среза
стекловидного берега метра в полтора высотой, куда можно было легко
взобраться, подтянувшись на руках. Так они и сделали, забрав с собой
рюкзаки и палатку, - четверо аргонавтов, отправившихся на поиски чего-то
неведомого, что не имело даже названия. Ничто или нечто, как сказал
Шпагин.
После встречи со Смэтсом и Пэрротом все четверо, обменявшись
рассказами, до глубокой ночи просидели в саду отеля, пытаясь как-то
суммировать и прояснить впечатления. Шел разговор, в котором столкнулись
логика и растерянность, смятение перед необъяснимым и упрямство людей, для
которых необъяснимое - пока еще только непознанное. Чья-то мысль
перебивала встречную, новое предположение исключало только что
высказанное, что-то отбрасывалось, что-то оставалось, формируя пока еще
неопределенную, еще не прояснившуюся гипотезу.
- О магнитной аномалии говорить рано. Ее надо проверить.
- А почему обязательно аномалия? Может быть, просто магнитные бури? Я
не специалист, но даже из популярной литературы известны случаи
разбушевавшейся магнитной стихии - авиакатастрофы, обрыв телеграфной
связи, паразитные токи в электропередачах.
- Не верю я в магнитные бури. Они здесь постоянны или цикличны.
- Теоретически допустимо изолированное магнитное поле...
- Но оно не может быть источником подобных галлюцинаций.
- Почему? Как действует постоянное магнитное поле на психику человека -
вопрос изученный. Действует.
- Тогда надо предположить разумный индуктор. Не понимаете? Да просто
потому, что галлюцинации возникают как образный или словесный отклик на
мысль, возникшую в сознании объекта галлюцинации. Иногда такой отклик
подтверждает эту мысль, иногда ее корректирует или опровергает. Возникает
как бы раздвоение личности, в котором одна часть воспринимает чье-то
разумное вмешательство. Может быть, это спор сознания и подсознания?
- У Смэтса - да. Допускаю. Накануне поездки он поспорил с епископом об
истинности евангелий. Галлюцинация - образ где-то прочитанного или
услышанного, подкрепляющего его тезис об их неистинности. Голос внутри -
второе "я". То же и у Смайли, когда он вспомнил о медной лопате. Сознание
и подсознание. Может быть. Не исключено.
- О лопате я действительно вспомнил, но кто-то сказал мне, что это
разумно, хотя и бесполезно. И предложил мне снести парней в лодку. Не
думаю, что это был я.
- Бывает. Раздвоение личности. Такое же, как у Смэтса.
- А у Пэррота?
- И у Пэррота. Сознание и подсознание. Божий слуга и Бог. Распад
психики уже начался на острове, а может быть, и раньше. Слуховая
галлюцинация только симптом уже начавшейся душевной болезни.
Тезис душевной раздвоенности яростно защищал Шпагин. Сомневающаяся
Янина тотчас же уловила противоречие.
- А при чем здесь разумный индуктор?
- Он и угадал симптом будущего религиозного помешательства. Помните
предупреждение "Бога" о необратимых изменениях в сознании и мышлении?
Отклик в подсознании только для Пэррота был Богом. Фактически это была
разумная мысль извне, выраженная к тому же языком, совершенно не
свойственным Пэрроту.
- Параметры... - усмехнулся Смайли. - Даже я бы так не сказал.
Мало говоривший Рослов задумчиво прибавил:
- А вы помните слова: "оптимальное координирующее устройство со многими
параметрами"? Это очень точное математическое выражение идеи Бога, кстати
у кого-то заимствованное... Отсюда вывод: "разумный индуктор" Шпагина -
математик.
- Может быть, Пэррот все-таки это слышал где-нибудь раньше? -
предположила Янина. - Возникала же такая мысль? Возникала. Зря ее
опровергли. А если еще раз придирчиво разобраться: мог он это слышать или
нет?
- Где?
- В холле отеля, в баре, в харчевне. Мало ли где! Может быть, в роли
лодочника ездил с кем-нибудь на экскурсию. Может быть, наняла его какая-то
компания. Трудно предусмотреть все человеческие пути и перепутья даже у
такого человека, как Пэррот. В конце концов, подслушал чей-нибудь разговор
в лечебнице.
- И запомнил, не переврав?
- Причуды памяти.
- Вероятность не большая, чем у "разумного индуктора", - сказал Рослов.
- А вероятность Голгофы у Смэтса? - вставил Смайли. - Откуда такие
подробности, которых даже в Библии нет? Мог он это придумать, прочесть об
этом, в кино увидеть, услышать от кого-то? Не думаю. Я его давно знаю.
Умен, но необразован, выбился из постовых. Откуда он знает латинские слова
и названия, о чем говорили римские солдаты в Иерусалиме, как одевались,
что думали? Из книг? Боюсь, что в здешней городской библиотеке вы ничего
похожего не найдете. Да он ничего и не читает, кроме детективов и
комиксов. А в евангелиях написано не так и не то. Где-нибудь слышал? От
кого? От барменов и рестораторов, у которых брал взятки? Или у скупщиков
краденого? Нет, мисс, не верю я в его "причуды памяти". Не та память!
Так они и не договорились, условившись продолжить разговор тотчас же по
прибытии на остров, а до тех пор молчать, благо уже поутру возникла новая
тема. Новость выложил Смайли в открытом море, когда яхта пошла с попутным
ветром и капитанские его обязанности не требовали сложных маневров с
парусом. Оказалось, что накануне, после разговора в саду отеля, у него в
номере ожидали гости: "знакомые парни из Штатов, которым не нужен
полицейский, чтобы открыть дверь без ключа или произвести обыск без
ордера".
- Кто же именно? - поинтересовался Рослов.
- Не будем уточнять, - поморщился Смайли. - Считайте, что визит их не
обязателен, но удивить не может. Не удивился и я, хотя они сидели за моим
столом и пили мое виски. "Присаживайся, - говорят, - будь хозяином". Я
присел: "Чем могу?" - "Выкладывай, - говорят, - все, что знаешь: с кем
едешь, их намерения, цель, кто разрешил и тому подобное". В ответ я
посоветовал им прочитать нью-йоркские газеты за месяц, где они найдут о
вас потрохов на целую книгу, а едете вы изучать магнитную аномалию в
районе "белого острова", на что имеется соответствующее разрешение
губернатора и полиции. "Все это мы знаем, - говорят, - а что везете, какую
технику?" - "Никакую, - удивляюсь я, - а что они в Лондон везут, в
чемоданах у них посмотрите. Вы это умеете". Ухмыльнулись: "Уже
посмотрели".
- А я ничего не заметила, - удивилась Янина. - И в шкафу, и в чемодане
- все в порядке.
- Я не проверял, но, в общем, следов обыска не заметил, - подтвердил
Шпагин.
- Люди опытные, - сказал Смайли, - заметных следов не оставляют. А чтоб
незаметные обнаружить, особая проверка нужна. Спичку где-нибудь в вещах
положить или ниточку, а потом как следует посмотреть, не сдвинута ли.
Рослов промолчал. Он все заметил и не удивился. Кто-то должен был
проявить интерес к их поездке, и от ее результатов зависело, будет ли он
повышен или понижен в дальнейшем. В том секторе мира, где они находились,
наука неотделима от интересов монополий, и любое мало-мальски значительное
открытие не будет обойдено вниманием "парней", подобных ночным визитерам
Смайли. Рослов просто не думал об этом, он даже рассказ Смайли слушал не
очень внимательно, заинтересованный только в одном - в ожидающей их
загадке, ключа к которой, казалось, не было. А вдруг был? Самые
невероятные предположения сталкивались в сознании, высекая искры такой
смелости и безумия, что он даже не решался поведать их спутникам. А остров
уже виднелся и манил издали - белая тарелка на густой синьке моря,
вместилище тайн и опасностей. Казалось, только ступи на эту белую гладь, и
тайны начнут свое грозное шествие.
Взобравшись на мокрую коралловую горку и укрепив палатку на оставшихся
от прежней экскурсии Смайли больших медных крючках, наши путешественники
разочарованно убедились, что чудеса передумали и не желают себя
обнаруживать. Помолчали, подождали минут десять в спасительной тени и
недоуменно переглянулись. Жестянки с пивом, без труда извлеченные из
рюкзаков, не прыгали и не приклеивались друг к другу, нож Смайли лихо
кромсал сыр и не стремился вырваться, и даже часы ходили по-прежнему. Не
только магнитных бурь, но даже крохотной магнитной тяги не замечалось. И
видений не было - ни снов, ни миражей. Отлично просматривался лазурный
купол неба без единого облачка, синее зеркало океана, рыжие гребни волн,
бегущих по скошенной поверхности рифа, и белая стекловидная горка с
робинзоновской палаткой над бухтой.
- Н-да, - сказал Шпагин по-русски, - кина не будет.
Рослов и Смайли молчали, каждый по-своему: Рослов - задумчиво, Смайли -
смущенно, как устроитель концерта, на который не прибыли обещанные
знаменитости.
- Одно странно, - заметила вскользь Янина, - чаек нет. Ни одной.
Никто не ответил. Шпагин вздохнул, поморщился и снял шлем.
- На кой ляд эта штука... - продолжал он по-русски и тотчас же перевел
для Смайли: - Вы понимаете, Боб, вещица, мягко говоря, едва ли нужная, да
и неудобная.
- Согласна, - подхватила Янина и сбросила шлем. - Я в нем как в
кастрюле.
Но Смайли шлема не снял. Сидел вытянувшись, похожий на мотогонщика.
Неожиданная обычность острова, словно исподтишка насмехающегося над ними,
его растревожила. Неужели русские ничего не увидят, а он останется в
дураках? А может быть, чудеса происходят не постоянно, а циклично? Может
быть, сейчас некий антракт, пауза, когда хитряга остров по-человечески
отдыхает от всяких чудес?
- Я бы не рисковал, друзья, - сказал он. - Кто знает, что может
случиться через четверть часа? Пиратов я тоже не сразу увидел.
В шлеме сидел и Рослов - он попросту забыл об этом тяжелом и неудобном
изобретении "капитана". Он ждал чего-то бессознательно, безотчетно,
напрягаясь всем существом своим.
"Ты думаешь, шлем предохранит тебя от контакта?" - спросил его кто-то
неслышно, безмолвно, откликнувшись где-то в сознании, как эхо. "Для нас не
имеет значения диамагнитность покрытия. Есть прямая связь с твоей
психикой. В конце концов, человеческий мозг - это только информационная
машина, подчиняющаяся всеобщим законам управления и связи". - "А как же с
обратной связью?" - мысленно спросил Рослов, не зная, кого и зачем, но
спросил первое, о чем мог подумать в этой ситуации кибернетик. "Обратная
связь - это наш сигнал, непосредственно воспринятый твоими рецепторами". -
"Где же эти рецепторы?" - "В твоем сознании. Неужели математику не ясно,
что любая информация может быть принята и передана без дистанционных
датчиков?" - "Вы имеете в виду зрение и слух?" - осмелился спросить
Рослов. И получил ответ: "Нам они не нужны". - "А кто это "мы"?" - "Мы"
или "я" - по существу одно и то же. Если для общения тебе удобнее
единственное число - пусть буду "я". Но у меня нет личности. Вернее, нет
компонентов, формирующих это понятие".
Весь этот мысленный спор Рослов провел сидя, скрестив ноги, как йог в
трансе, неподвижно, сосредоточенно, полузакрыв глаза. И вдруг услышал крик
Шпагина и тревожный вопрос Янины:
- Что с тобой?!
- Где вы, Анджей?
- Началось, - сказал он, - я уже разговариваю.
- С кем?
- С Богом, - сказал Рослов, - с той самой загадочной системой, которая
объявляет себя экстремальной.
"Пэррот - ничтожество, - снова услышал он беззвучный Голос. - Я
прекрасно знаю, что Богом никто из вас меня не считает. Ничто или нечто?"
- Вопрос прозвучал в сознании Рослова как лукавая реплика собеседника.
- И я слышу! - воскликнул Шпагин.
- И я, - повторила Янина.
- Значит, разговор будет общий, - сказал почему-то по-русски Рослов. -
Вы согласны, многоуважаемый невидимка?
Ответа не было. Рослов тоже неизвестно почему перевел вопрос
по-английски. Беззвучный Голос молчал. И Рослов совсем уже растерянно
добавил:
- Странно. Я мысленно говорил с кем-то. Не сам с собой, а с кем-то
извне. Я абсолютно в этом уверен. Вы же слышали.
- Телепатически, хотя я и не верю в телепатию, - сказал Шпагин. - Самый
конец. О том, что он не Бог и мы Богом его не считаем.
- Ничто или нечто, - повторила Янина, - ведь это слова Шпагина. Кто
знал о них, кроме нас? Может быть, это вы бредили, Анджей?
- Нет, - ответил предположительно Рослов. - Это не бред и не слуховая
галлюцинация. Это совсем как у Пэррота. Голос извне.
- Я ничего не слышал, - сказал Смайли, - может быть, потому, что не
снял шлема. Но ведь и Энди не снял. Не понимаю.
- Он сказал, что диамагнитные покрытия для него не помеха.
- А как же моя лопата?
- Видимо, ваш поступок просто заинтересовал его, как работа мысли,
способность соображать, с которой он прежде не сталкивался.
- Кто это "он"? - спросила Янина.
- Голос.
- Чей?! Кто это вещает с невидимого Синая? Бог? Дьявол? Пришелец?
Человек-невидимка? Может быть, вы снизойдете до моей способности
соображать? И кстати: что значит "извне"?
Мужчины смущенно переглянулись. Кругом синел океан, отражая чистое
высокое небо. Так же чист и прозрачен был воздух, нигде не затуманенный и
не замутненный.
- Хорошо Пэрроту, - вздохнул Рослов, - ему все ясно. А нам? Кстати,
"извне", пани Желенска, так и означает - извне, вон оттуда, из этой
зеркальной голубизны.
- Может быть, это космический корабль пришельцев? - предположила Янина.
- Призрачный?
- Допустим. Или находящийся за пределами видимости.
- Так почему же он торчит над этим коралловым рифом и не летит в Европу
или Америку, которая еще ближе?
- Мог испортиться механизм. А возможно, скорость движения и орбита его
совпадают с земной.
- Наивно. Летающая тарелка с гостями с Альдебарана. Способ общения
телепатический. Контакт в пределах космической аварии, совпадающих с
сотней квадратных метров воды и коралла. Бред!
Когда спорили ученые, Смайли молчал. Наука - вещь малосъедобная. А
вдруг и в самом деле бред все это - и летающие тарелки, и "Божий глас". Не
космический корабль, а какой-нибудь спутник, который запустили втихую в
Америке или в России. Для телевидения или чего другого, что не требует
передвижения по небу. Стой и наблюдай, если приказано. А парням в кабине,
наверное, скучно и муторно - вот они и разыгрывают дураков, попавших в их
поле зрения с помощью каких-нибудь аппаратов для подслушивания и
переговоров.
- Глупости, - оборвал его Рослов, - астрономы давно разглядели бы ваш
спутник, а разыгрывать из космоса не научились даже в Америке. Тем более с
магнитными фокусами, о которых вы знаете больше нас. Для таких фокусов
потребно магнитное поле напряженностью во много тысяч эрстедов. В
физических лабораториях получают и более мощные поля, но где здесь,
по-вашему, такая лаборатория? В толще острова? В океане? В бухточке?
Молчание еще раз повисло над "белым островом". Кому придет в голову
хотя бы намек на разгадку? Может быть, Янине? У нее что-то подозрительно
заблестели глаза.
- Когда-то в детстве, под Краковом, - задумчиво сказала она, - мне
удалось очень близко наблюдать шаровую молнию. Она включила у нас
электрический звонок, испортила радиоприемник и расплавила у мамы на руке
кольцо и браслет. Потом мне объяснили, что они в магнитном поле стали как
бы вторичной обмоткой трансформатора, мгновенно замкнутой молнией. Может
быть, здешнее магнитное поле того же порядка и не меньшей, если не
большей, мощности?
- А где источник возбуждения? Откуда он действует? Извне. Опять, Яна,
извне. Никуда вы от этого не уйдете. Только почему он как бы включается и
выключается? С каким-то постоянством, может быть даже цикличностью?
- Вы угадали.
Беззвучный Голос снова прозвучал в сознании у каждого, как
беспрепятственно вторгшаяся чужая мысль. Даже Смайли, так и не снявший
шлема, услышал ее.
- Я и раньше догадался. Когда мы на остров забрались и ничего не
произошло, - пробормотал он.
- Я знаю. Вы подумали о цикличности контакта, - откликнулся Голос. -
Мне, если воспользоваться понятным для вас сравнением, требуется некоторое
время, как бы для зарядки аккумуляторов. Тем более когда я, как у вас
говорят, собираюсь поставить опыт.
- Какой опыт? - вскрикнула Янина, ей очень хотелось, чтобы ее услышали
все. - Почему вы не объясните нам, кто вы, где находитесь и с какой целью
вступаете с нами в общение?
- А почему я должен отвечать на ваши вопросы? Где граница между
свободой и необходимостью? - спросил Голос.
Янина дерзко приняла бой:
- Если существо неземного происхождения вступает в контакт с землянами,
свобода воли его подчинена необходимости такого контакта.
- Ты первая женщина, с которой я непосредственно сталкиваюсь, - отметил
Голос, - и твое мышление находится на том же сравнительно высоком для
человека уровне, какой я наблюдаю у твоих товарищей из Москвы. Попробуй
подняться чуть выше. Противопоставление твое наивно. Я связан с Землей
неизмеримо полнее, прочнее и дольше, чем вы.
- Не понимаю, - сказала Янина. - А понимание - основа общения. Иначе
оно односторонне.
Голос отвечал быстро, но однотонно, без всякой эмоциональной окраски,
как чистая, не выраженная в звучащем слове мысль.
- Односторонне для вас, но не для меня. Я беру у вас то, что мне нужно
Сейчас мне нужны ваши органы чувств, проще - дистанционные датчики. Не
удивляйтесь и не пугайтесь. Ваше сознание останется не подавленным и не
совмещенным с другим, новоприобретенным... Я как бы разъединяю нервные
пути, соединяющие оба полушария вашего мозга. Это приведет к раздвоению
сознания и мышления, к раздвоению памяти. Одна личность, приобретая
информацию, накопленную другой, будет передавать ее мне. Повторяю, не
пугайтесь. Несложное перемещение во времени и пространстве.
6. РАССКАЗ ОБ ИСТИНЕ
Не было ни шока, ни тумана, ни тьмы. Просто сразу, как в кино, наплывом
на палатку, рябую морскую синь и белый скат острова надвинулись другие
пространственные формы. Небо не изменилось - та же безоблачная лазурь над
головой, то же высокое изнуряющее солнце. Но вместо стекловидного коралла
под ногами шуршала мелкая морская галька, а видимость ограничивалась
четырьмя глухими стенами внутреннего дворика, похожего на испанские патио,
с причудливым фонтаном в центре в виде головы Горгоны, опутанной змеями.
Вместо жал змеиные пасти выбрасывали тоненькие струи воды, лениво и почти
неслышно падавшие в белое мраморное ложе фонтана. Тоже мраморные,
дорические колонны выстроились вдоль стен, образуя крытую, тенистую
галерею. Мрамор наполнял мир. Он розовел в колоннах, отливал желтизной в
широких скамейках, чернел в дверных проемах, закрытых вместо дверей
медными восточными решетками, за которыми просвечивали пурпурные
занавески. Рослов и Шпагин сидели на плоских подушках из конского волоса,
заботливо брошенных на мраморные скамейки атриума, - они уже знали, что
именно так называется дворик с затененной розовой колоннадой. Сидели друг
против друга чинно, но не стесненно, не спеша начать разговор, как
требовал этикет официальных приемов.
Их уже звали иначе - Вителлием и Марцеллом, и они тоже знали об этом,
как и о том, что находились в Антиохии первого века, говорили на чистейшей
латыни, еще не испорченной средневековьем, и не играли роль Вителлия и
Марцелла, а были ими, гражданами великого Рима и легатами империи,
возвышенной Августом и Тиберием. Даже сандалии и тоги, сшитые искуснейшими
мастерами Антиохии, они носили естественно и привычно, как все, получившие
это право в далекой юности. В далекой - описка? Нет. Вителлий был старше
Рослова на добрую четверть века, а Шпагин моложе Марцелла по меньшей мере
на десятилетие.
Что же случилось? Как и подсказал Голос, два сознания, две памяти, две
личности. Рослов, как и Шпагин, жил сейчас отвлеченно, пассивно, наблюдая
и размышляя, но не действуя. Вителлий, как и Марцелл, жил смачно, активно
- и размышляя и действуя. Он мог вздыхать, шептать, говорить,
жестикулировать: тело принадлежало ему. Рослов только слышал и видел все
это со стороны, читал мысли Вителлия и обдумывал все его дела и проекты.
Но вмешаться не мог, даже мысленно. Он помнил все о Рослове - докторе
математических наук, москвиче по рождению и марксисту по убежденности, и
знал все о Вителлий - императорском проконсуле в Сирии, обласканном при
дворе Тиберия в Риме, представителе древнего патрицианского рода,
предназначенном с юности к государственной деятельности. Прадед его,
участник великих походов Помпея, вновь вернувшего империи ее малоазийские
земли, тем самым напомнил Тиберию о Вителлий, когда освободилось место
проконсула в Сирии. Рослов знал и о том, что его герой в этом спектакле
был эпикурейцем по духу, избегал тревог и волнений и строго следил за тем,
чтобы пореже доходили до Цезаря дурные вести из его Многонаселенного и
беспокойного губернаторства. Его собственный бюст, многократно повторенный
в мраморных нишах атриума - нахмуренное чело в лавровом венке, тяжелые
надбровные дуги над глубоко запавшими глазами, - казалось, выдавал эти
скрытые думы. Какие новости привез Марцелл из Иудеи, куда он часто наезжал
для тайной ревизии прокуратора, не настала ли пора окончательно избавиться
от ненавистного ему Понтия и передать этот самый тревожный в Сирии пост
верному и осторожному Марцеллу? Но Вителлий молчал, следуя привычному
этикету, и лишь время от времени освежал глотком фалернского пересохшее
горло. В атриуме было жарко, тучный Вителлий то и дело вытирал потные руки
о полы светло-коричневой, почти золотистой, тоги и мысленно ругал своих
предшественников за то, что они не позаботились расширить розовую
колоннаду атриума, увеличив тем самым затененность его мраморной площади.
Впрочем, не о том следовало думать сейчас: Марцелл уже почтительно склонил
голову, ожидая вопроса.
И вопрос последовал, как и подобает по этикету, сначала несущественный,
мимоходный:
- Ты уже побывал дома, мой Марцелл? Что же ты молчишь, как клиент у
патрона, любящего понежиться до полудня? Или недоволен своим управителем?
А я уже хотел послать именно из твоих мастерских кожу для седел в конюшни
Цезаря. Говорят, в преторианской гвардии они идут на вес золота? А мне
помнится, что ты купил здесь несколько кожевен и гноильных чанов близ
мясного рынка.
- Они пусты, мой Вителлий, - ответил Марцелл. На правах друга и претора
по званию он не титуловал губернатора.
- Почему?
- Рабы-христиане ушли в пустыню.
- Опять христиане, - поморщился Вителлий. - Что-то слишком уж часто они
напоминают о себе за последние годы. Десять лет назад никто даже не слыхал
этого слова. Христиане... - задумчиво повторил он. - Откуда взялось оно?
Что означает?
- Ничего, мой Вителлий. Это поборники некоего Хрестуса из Назарета,
пророка, который якобы называл себя сыном Божьим.
- Хрестус? - переспросил Вителлий. - Не слыхал. Рабское имя. Пятеро из
любой сотни рабов - Хрестусы. Позволь, позволь, - вдруг оживился он, - ты,
кажется, сказал: из Назарета? Так нет же такого города в Палестине. Еще
один миф. - Он пожевал губами и спросил: - Почему же ушли рабы?
- Они верят, что тяготы жизни в пустыне приведут их души в Элизиум,
созданный Богом.
- Богами, Марцелл.
- У них единый Бог, проконсул.
- Старо, - вздохнул Вителлий. - Еще Платон в Греции проводил идею
единобожия. С тех пор она создает только распри жрецов и священников. Дай
им принцип, они возведут его в догму. И побьют камнями всякого, кто
попытается изменить ее. Кто их пророк, Марцелл?
- Безумный Савл, здешний ткач, между прочим. Из Антиохии. Почему-то -
мне неясно, кто просил за него, - ему дали римское гражданство. Теперь он
именует себя Павлом.
- Слыхал о нем, - снова поморщился Вителлий, - мутит народ исподтишка.
Опасен. Я уже два раза приказывал арестовать его, но он успевал скрыться в
Египте. Сколько я их видел на своем веку, таких лжепророков и
горе-фанатиков, из легенды творящих догму, а из догмы - власть.
- Они проповедуют смирение, мой Вителлий.
- Проповедуя смирение, порождают насилие.
Проконсул замолчал, подбрасывая большим пальцем ноги мелкую гальку
атриума. "Кажется, я понимаю, почему нас ввели в этот спектакль, - подумал
Рослов. - Разговор за обедом у Келленхема, визит к Смэтсу - и вот из наших
складов памяти извлекается догма о Христе, до которой нам, в сущности, нет
никакого дела. Но Невидимка, должно быть, заинтересован. Интересно, чем?
Мифом о Христе или источником христианства? Любопытно, что Семка думает?"
Рослов знал, что Шпагин подключен к Марцеллу точно так же, как он сам к
Вителлию. Не догадывался, не подозревал, а именно знал, хотя почему -
неизвестно. И тут же "услышал" ответ, беззвучный отклик в сознании,
подобно вторжению столь же беззвучного Голоса:
- Ты, оказывается, меня только мысленно Семкой зовешь, а так все Шпагин
да Шпагин. Как в школе. Не подобает иначе докторам наук. Угадал? Нужно
было в Древней Сирии очутиться, чтобы научиться чужие мысли читать.
Рослов пропустил мимо реплику о Семке.
- А ты сообразил, что мы в Древней Сирии?
- За меня Марцелл сообразил. С пяти лет, когда его, как патрицианского
отпрыска, отдали в обучение к греку Аполлидору.
- Вжился? Я тоже. В одно мгновение, между прочим. Вся жизнь этого
римского полубога у меня закодирована. К сожалению, не могу ткнуть пальцем
в лоб, чтобы показать, где именно закодирована. А мы, представь себе, не
отключены.
- Так он же предупреждал, этот Некто невидимый. Отключил мозолистое
тело - и привет.
- Что-что?
- Тоже мне математик, приобщившийся к биологии! Так это же нервная
связь между полушариями мозга.
- Я не расслышал. Отключение, кстати, одностороннее. Я слышу Вителлия,
вижу его отражение в ложе фонтана, а он меня - нет. Зато я не в состоянии
проверить реальность этого мира. Он может, а я - нет. Вдруг все это только
мираж?
- Смотри. Марцелл оперся рукой о мрамор скамейки. Холодный, между
прочим. И гладкий. Оба чувствуем. А теперь - опустил. Рука дрожит.
- Возвращаю комплимент, биолог. Эта дрожь называется тремором.
- Давай по-человечески. Просто волнуется. Интересно, зачем твоему Некто
эта экскурсия в Древнюю Сирию?
- Опыт дистанционной передачи информации, заключенной, по-видимому, в
этой квазиисторической ситуации.
- Ошибаешься, - вмешался Голос. - Не квази, а действительно
исторической. Прислушайтесь и внимайте.
"Кажется, мой Марцелл действительно прерывает молчание", - принял
Рослов мысль Шпагина и тотчас же услышал железную латынь соратника и друга
проконсула. Тот был тоньше, суше и подвижнее Вителлия, и Рослов даже
позавидовал, что Шпагину достался более совершенный образец древнеримской
породы.
- Позволь мне перебить твои думы, мой Вителлий. Ты, кажется, сказал:
Хрестус - миф. Еще один миф. А ведь этот миф рожден не без участия Понтия.
- Не понимаю.
- Молва говорит, что он казнил сына Божьего.
- Когда?
- Семь лет назад. Незадолго до восстания в Тивериаде и Кане.
- Вздор, - отмахнулся Вителлий. - Тогда был повешен Варавва, убийца
императорского курьера. Я хорошо помню это, потому что Понтий сам отправил
донесение Тиберию. Но я перехватил его и оставил только сообщение о
галилейской смуте.
- Жаль, что умер Тит Ливий, - вздохнул Марцелл. - Какую чудесную главу
написал бы он о превращении разбойника в сына Божьего. Но у меня в Риме
есть Цестий, который тоже записывает все достойные памяти события в
империи. Пусть реабилитирует неповинного прокуратора. Все-таки он не
казнил пророка, которого не было.
- А зачем? - вдруг спросил Вителлий.
Марцелл подождал, пока проконсул ответит сам.
- Он уже не прокуратор, Марцелл. С этой минуты. Ты собрал все сведения
о восстании самаритян?
- Все, мой Вителлий. Оно уже подавлено.
- Это не облегчает положения пятого прокуратора Иудеи. Не смуты и
раздоры укрепляют величие Рима, а мир и благоденствие в границах империи.
Пусть сам едет объясняться с Тиберием.
- А его место?
- Займешь ты. А главу о казни пророка, приписываемой Пилату, потомки не
прочтут ни у Ливия, ни у Цестия. О последнем уже ты позаботишься. Зачем
исправлять молву, если она обижает негодного. Пусть обижает.
Марцелл встал и молча поклонился Вителлию.
"А историю оба все-таки обманули, - тотчас же сигнализировала Рослову
мысль Шпагина. - Пустили неопровергнутый миф на свободу, как бактерию из
разбитой колбы. Только непонятно, зачем нам демонстрируют эту историческую
гравюрку? Мы и так знаем, что миф - это миф".
- Вы об этом думали, а я вмешался, - сказал Голос. - Кстати, гравюрка,
о которой вы говорите, могла бы стереть начисто миф о Христе. Это глава из
"Меморабилий" Клавдия Цестия, изданных Марцеллом в конце первого века по
вашему летосчислению. Марцелл не согласился с Вителлием и обнародовал
разговор, который уже тогда разбивал постамент христианской доктрины. К
сожалению, записки Цестия не дошли до нашего времени: все экземпляры
погибли во время пожара Рима.
- Откуда же тогда известно вам их содержание?
- Сначала согласуем личные местоимения в обращении друг к другу. Я не
приемлю людской путаницы единственного и множественного числа. Теперь о
воспоминаниях Клавдия Цестия. Я знаю любой вклад человеческой мысли в
историю письменности и книгопечатания. Моя память хранит не только
собрание Британского музея, но и погибшей для потомства Александрийской
библиотеки. Я знаю все папирусы фараонов и все рукописи средневековья. Я
был Гомером и Ксенофонтом, Тацитом и Светонием, Свифтом и Байроном. Любая
мысль, двигавшая их творчество, хранится в моих запасниках. Так что не
задавайте мне глупых вопросов о моем контакте с человечеством. Он пока
односторонний, но с вашим появлением я рассчитываю и на обратную связь.
- На какую?
Но ответа не было. Голос умолк, и атриум Вителлия сразу же сменила
палатка "белого острова". Смайли и Янина сидели неподвижно, с каменными
лицами и стеклянными глазами. Рослов и Шпагин переглянулись.
- Для них все еще продолжается. Может, разбудить? - спросил не очень
уверенно Шпагин.
- Погоди.
В этот момент Смайли вздрогнул. Мысль вернула жизнь лицу и глазам.
Почти тотчас же очнулась и Янина, вернее, возвратилась из путешествия в
Неведомое на их родной коралловый риф.
- Страшно было? - ласково спросил Шпагин, но даже это дружеское участие
не вернуло кровь к побелевшим губам Янины.
- Страшно - не то слово, - прошептала она и умолкла.
- А знаете что, ребятки? - сказал Смайли. - Знаете, что я сделаю по
возвращении в Гамильтон? Возьму свою "беретту", зарегистрированную в
нью-йоркской полиции, и застрелю обоих своих ночных визитеров. Сон не сон,
бред не бред, но они, кажется, меня доконали.
- Уедем отсюда, - выдавила сквозь стиснутые зубы Янина. - Рассказывать
можно и дома.
Ей казалось, что у нее просто не хватит сил для рассказа.
Но как можно было возразить Рослову? В черной ассиро-вавилонской бороде
его было что-то деспотическое и непреклонное. Должно быть, не зря
Невидимка подключил его к римскому правителю Сирии. Он и отрезал, как
Вителлий:
- Опыт окончен, как я понимаю. Нас предупредили о нем и просили
поберечь нервы. Рассказывать надо здесь. Если мы ошибемся, нас поправят.
Начинай, биолог.
- Почему я? - удивился Шпагин. Он не привык к тому, чтобы Рослов
когда-нибудь уступал свое первенство.
- Потому что будущий прокуратор Иудеи все же подчинен проконсулу Сирии.
Так был обнародован рассказ об истине, не замеченной историками первого
века.
7. РАССКАЗ О ЛЖИ
- Вы только, ребята, не перебивайте, а то собьюсь и забуду о главном.
Кто знает, что здесь главное и где главный черт в этом аду.
Смайли действительно боялся запутаться. То, что произошло с ним,
породило не только смятение, но и смешение чувств, мыслей, порывов и
состояний. Где-то проходила неощутимая, непознаваемая граница между своим
и чужим, и, может, чужим был Смайли, а не чужак, завладевший его душой и
телом и все же не отключивший мысль Смайли, ее способность оценивать,
одобрять или осуждать мысли и действия совмещенной с ним личности. Рослов
объяснил ему потом, что такое отчуждение - как психическое состояние,
когда сознание уже не отличает причин от следствий, реальность от
наваждения, смысл от бессмыслицы. Он был на грани такого отчуждения, когда
окружавшая его реальность стала чужой реальностью, отторгнув его
блуждающую где-то мысль. И в то же время не было границы между чувствами,
они сливались воедино: чужая усталость была его усталостью, чужая сила -
его силой и чужая боль - его болью. Тело принадлежало обоим, вмещая
раздвоенное сознание, в котором Смайли был отчужден, как актер,
наблюдающий свою жизнь на экране из зрительного зала, все видящий, все
сознающий, но бессильный вмешаться и что-либо изменить. На экране был он и
не он, а похожий на него, как зеркальное отражение, назывался иначе, и
думал иначе, и поступал совсем не так, как поступил бы он сам в таком
положении. Раздвоение. Путаница. Отчужденность.
Началось это еще в палатке, когда внезапно умолкли товарищи. "Ты
знаешь, что такое ложь, Смайли?" - спросил Голос. "Конечно", - ответил
Смайли, ответил вслух, но никто его не услышал: и он и его спутники уже
отключились от реальности. "Вопрос чисто риторический, - сказал Голос, -
но вы, люди, привыкли к риторике. Я тоже знаю, что такое ложь. Знаю все,
что думали о ней лучшие умы человечества с тех пор, как оно научилось
думать. Я знаю ложь на троне и ложь на парламентской трибуне, ложь с
крестом и ложь с пистолетом. Но я не могу настроиться на каждого лгущего,
не знаю его эмоций - ни его равнодушия, когда ложь уже стала привычкой, ни
его смущения, когда ложь вступает в конфликт с совестью, ни его
оправданий, когда ложь во спасение, ни его наслаждения, когда ложь
мстительна, а месть сладка. Потому для опыта я и выбрал тебя". - "Почему
меня?" - закричал Смайли и смутился: вдруг услышат. "Никто не услышит, -
откликнулся Голос, - они уже в другом измерении. А твой опыт - это и мой
опыт". - "Но я никогда не лгу". - "Редко - не значит никогда. Я даже знаю,
что о тебе говорят: слово Смайли прочней акций Шелла. Ты не обманываешь и
не лжешь потому, что тебе это выгодно. Мотив честного дельца. Но мне
безразличны мотивы, меня интересуют эмоции. Не пугайся: может быть, станет
стыдно, будет больно - потерпи. Это не долго и не оставляет следов". И
Голос умолк.
...А Фернандо Кордона, натурализовавшийся мексиканец из Штатов, сойдя с
рефрижератора "Юнайтед фрут компани", на котором он без лишних хлопот и
возможных "хвостов" прибы...
