Владимир Бацалев. Убийство в "Долине царей"
сторінка №3
...ению...Утром я позвонил банщику и попросил вспомнить, приходил ли
париться дед с белым пуделем. Леша не вспомнил, а он не из тех,
кто быстро забывает. Выходило, что в какой-то мере Заклепкину
стоит верить, всех грехов он не совершал. Круг упорно пытался
замкнуться на Размахаевой и Терентьевиче. Да еще поклеп
Горчицына на пенсионера был неясен. Но этот извращенец
подождет: он сидит запуганный, без связи.
На всякий случай я заехал к Леше и показал фотографию
Заклепкина, ничего нового не выяснил. Хотел от него навестить
Опрелина, чтобы расставить все точки и запятые в истории с
кражей документов, но пришлось бы лицезреть Кувыркалкину до
того, как Горчицын подарит ей розы от моего имени, и я решил
отложить Опрелина на понедельник и вплотную заняться
Размахаевой и Терентьевичем.
Я набрал номер зиц-вдовы, предварительно подготовившись
выслушать в свой адрес десятка два оскорблений, но получил
другой ответ.
— Куда вы запропастились? — спросила Размахаева. — Я
уже начала беспокоиться.
— Что-то на вас непохоже, но беспокоились не зря.
— А что стряслось? Вам погрозили пальцем? В вас стреляли
из рогатки? Вы переходили улицу на зеленый свет и на вас
набросился шальной автомобиль из-за угла?
— Мне поставили синяк на правый глаз.
— Всего-то? — удивилась она. — Но вы хоть дали сдачи?
— Некогда было, — ответил я. — Но дело не в этом, еще
успею. Вашему массажисту поставили синяк-близнец.
— Внешне все синяки похожи друг на друга, как негры, --
ответила она.
— Скажите, не попадались ли среди ваших знакомых другие
мужчины с синяками под правым глазом?
— Ну! Я всех не упомню, — развязно ответила она.
— У меня есть и другие вопросы. Можно вас навестить с
тортом?
— Не думаю. Вы приятней по телефону, да и гости у меня.
— Я видел, как к вам приезжал Поглощаев. Зачем?
— Вы шпион!
— И все-таки?
— Хотел тортом накормить, как вы. Но я и ему отказала.
— Что у вас общего с Горчицыным, кроме массажа?
Мы иногда ходим в читальный зал публичной библиотеки.
— А вам не противно общество педераста?
— Это вам должно быть противно.
— Зря вы так со мной разговариваете, Марина Степановна.
Добром для вас это не кончится.
Она бросила трубку, а мне захотелось есть. Я пересчитал
остатки денег в кармане и понял: по ступенькам ближайшего кафе
мне придется взойти, как на эшафот, ибо на выходе я уже никак
не буду связан с внешним миром финансово.
Закусывая, я размышлял, что предпринять дальше. В голове
все время складывались преступные парочки, причем из одних и
тех же персонажей. Скажем, Терентьевич и Размахаева. Мотив у
одного — ревность, у другой — деньги и опостылевший любовник.
Если опостылевший. Или: Заклепкин и Опрелин. Оба хотели
отомстить и поживиться. Если на самом деле хотели. Или: Кашлин
и Размахаева. Друзья юности, патриоты. Если не понарошку.
Хороша также парочка Поглощаев с Горчицыным, но какая-то она
сбоку-припеку. Убей Бог — не вижу мотива, и все-таки что-то
тут нечисто. Горчицына, скорее, надо рассматривать в связке с
кем-то другим. Но с кем? Со мной? По родственности фингалов?
Или с ним самим? Или с каким-то инкогнито "голубым" из "Долины
царей"? А может быть, во всем виновата Кувыркалкина, и хвост
тянется за ней, как шлейф за Размахаевой? Не слишком ли я
приблизился к этой девушке? Пригрел змеюку, а она и рада
морочить мне голову...
Одна лишь мысль угнетала меня: а вдруг все эти люди не при
чем и существует какая-то другая, "правильная" причина смерти
Шекельграббера? Мало ли с кем он общался, кроме моих
подозреваемых. Вот, например, вечеринка, о которой упоминал
Кашлин. Кто туда привел Шекельграббера? Условный дед Пехто?..
Мимо прошла стайка юнцов в умышленно драных джинсах. Зачем
теперь такая мода? Чтобы чесать задницу, не снимая штанов? --
Никакого другого объяснения я придумать не сумел, как ни
пыжился. Вот так и с делом Шекельграббера. Хватаюсь за ту
версию, которая укладывается в голове и соответствует моему
циничному и испорченному взгляду на мир. Чем я лучше Горчицына?
Он извращенец тела, я — извращенец духа. Встретив человека,
первым делом ищу в нем какую-нибудь гадость-мерзость-скотство,
щупаю, с какой стороны он сподличает, чтобы себя уверенней
чувствовать, возвыситься в собственных глазах... Но это уже
философия. Какой вырос — таким и помирать. А вопрос вопросов:
что делать дальше? Деньги кончились, Размахаева со мной торт
есть не желает при гостях. Но надо, надо подежурить у ее
подъезда на всякий случай. А завтра к Квочкину, выложу ему все,
как на духу. Пусть подскажет, что дальше придумать...
В часы пик на городском транспорте можно ездить без
билета. Зажатые друг другом, висящие на подножке и злые, точно
собаки, пассажиры просто выкинули бы контролера, как мусор и
бесполезную, занимающую место вещь, и еще долго дивились бы его
наглости и безделью. Но по воскресеньям в троллейбусах
более-менее свободно и злого упрека никто контролеру не кинет.
А в моем возрасте ездить "зайцем" уже несолидно, вернее,
совестно должно быть. Поэтому я пошел к дому Размахаевой
пешком.
Нет ничего удивительного в том, что у подъезда стоял
красный "форд". Правда, мало ли в Москве этих подержанных
машин, которых теперь через таможню проходит больше, чем через
все конвейеры страны. Но я чутьем угадал "форд" Терентьевича.
Оставалось ждать и попутно наблюдать жизнь вокруг. Я почему-то
был уверен, что сейчас застукаю Квелого или кого-нибудь из этой
шушеры. В прошлый раз, когда я шел за Размахаевой, она знала об
этом. Значит, кто-то следил за мной и потом "настучал"
зиц-вдове. Но от кого ее охраняют? От всех мужиков подряд, что
ли? Проще ходить по улицам, спрашивать, есть ли деньги? — и в
случае утвердительного ответа сразу бить морду за умозрительную
возможность полового контакта с Размахаевой.
Правота моя довольно быстро подтвердилась. Наблюдая жизнь
вокруг, я заметил, что за мной исподтишка наблюдает
гробокопатель Навыдов. Это было неожиданно. Ну ему-то на кой
черт было ввязываться? Прекрасная, хорошо оплачиваемая работа
на свежем воздухе, дармовая выпивка, нетребовательные клиенты,
затихшие или в слезах, и вдруг — филерство по
совместительству. Я решил ускорить развязку и пошел к Навыдову.
Он отвернулся и сделал вид, будто играет с малышом в песочнице,
но бдительная бабушка, видимо, начитавшись газетных статей о
насильниках, прогнала его.
— Не ожидал вас здесь встретить, — сказал я. — Что, в
соседнем подъезде кто-то умер? Нужно снять мерку?
— Иди своей дорогой, — пробурчал он.
— Я всегда хожу своей дорогой, но почему-то на ней меня
подкарауливают странные люди и бьют, недолго думая.
Он отвернулся.
— Так нечестно, Навыдов. Вы следили за мной, я вас
"проколол" и теперь имею право задать несколько нескромных
вопросов.
— Я за тобой не следил, я тут живу.
— Странно, мне казалось, что вы живете в Бирюлево. Так,
по крайней мере, написано в вашем паспорте.
— Что тебе надо?
— Помните меня? Мы учились в одном институте. Не помните?
Но это неважно, — сказал я. — Кто из ваших друзей в бригаде
мастер бить с левой? А главное, за что? Меня, потом Горчицына.
Кто следующий?
— Слушай, ты, — рявкнул он, — я сейчас милицию позову.
— А я скажу, что ты крадешь детей и насилуешь, и вот эта
бабушка подтвердит. И милиционеры мне поверят, как частному
сыщику, который давно тебя "вычислил" и, наконец, схватил с
поличным.
Он стал поспешно уходить.
— Караул! — закричал я.
Навыдов встал.
— Отстань от меня, — сказал он. — Говорят тебе русским
языком: ты мне не нужен. Я шел к одному человеку.
— Неужели вам не хватает денег, Навыдов? — я снова взял
официальный тон. — Неужели Терентьевич платит так много за
охрану своей персоны?
— Чтоб ты понимал!
— Так объясните. Я не из дураков.
— Мы общаемся бескорыстно.
— Мы — это кто? Коллеги с кладбища?
— Нет, я один оттуда. Остальные из других мест.
— А зачем его охранять?
— Так просто.
— Логично. И все-таки?
— Да никто его не охраняет!
— Вы меня интригуете, как девушку. Тут явно какая-то
тайна.
— Ладно, попробую объяснить, — снизошел он. — Ты кто по
убеждениям?
— Знаете, Навыдов, я в политике, как свинья во фруктах.
Мое нелегкое дело — ловить преступников на каждом шагу.
— Ну, про войну в Сербии ты-то слышал?
— Краем уха. Как и про Нагорный Карабах. До сих пор не
разберу, кто там воюет.
— А еще журналист!
— Откуда вы знаете?
— Да ты один тут дурак набитый! — рявкнул он. — Бродишь
впотьмах, вынюхиваешь, сам не знаешь чего, хотя у каждого на
роже все написано.
— Почему? Я вынюхиваю вполне конкретного человека,
которым можете оказаться и вы, потому что имеете необходимые
задатки.
— Не могу, это не я.
— А кто?
Он хмыкнул.
— Ладно, — решил я блефануть. — Я вас задерживаю.
Пойдемте, ордер на арест я оформлю на месте. Вздумаете бежать,
буду стрелять по ногам, а так как стреляю я из рук вон плохо,
то могу попасть и в голову.
— Слушай, — предложил Навыдов, — сколько тебе надо,
чтобы ты отвалил и забыл про меня?
— Двадцать пять тысяч, — прикинул я.
— У меня только десять, — ответил он.
— Давайте, — согласился я, — и рассказывайте все, что
знаете и думаете.
Мы присели возле песочницы напротив бабушки.
— Рассказывать особо нечего. Я и еще несколько ребят
записались добровольцами в Сербию. Терентьевич скоро уезжает и
заберет нас.
— Неужели наемнику платят больше, чем землекопу на
кладбище?
— Тут дело совести. Тебе не понять.
— А при чем тут Шекельграббер? — спросил я.
— Шекельграббер тут совершенно не при чем.
— И вы дали мне десять тысяч, чтобы поведать о своей
поездке в бывшую СФРЮ? — удивился я. — Ладно, а Размахаева с
какого бока?
— Это личное дело Терентьевича.
— Что ж он личные дела решает вашими совестливыми
славянскими кулаками?
Навыдов не нашел ответа.
— Хорош гусь, нечего сказать, — решил я за него. — А
если в Сербии Терентьевич огород свой копать заставит?
Я заметил, что Навыдов еле сдерживается, чтобы не
наброситься на меня с кулаками, и встал, дружелюбно похлопав по
плечу.
— Когда отъезд? — спросил я.
— Билетов еще нет, — буркнул он.
— Повезло вам с этой войной, Навыдов, — сказал я. — Лет
пять назад вы бы уже лес в тайге валили. По совести и без права
переписки. А в нынешнем бардаке армия исчезнет — никто
внимания не обратит. Не то что работник кладбища. Может, и мне
рвануть в какую-нибудь Эфиопию, помочь родственникам Пушкина?
Нет ли у вас на примете знакомого эфиопа-вербовщика? Я мог бы
организовать пару установок "Град", на худой конец, танковый
корпус. Списали бы по конверсии как гуманитарную помощь
металлоломом и вперед на Аддис-Абебу! Только запевай: "И боец
молодой вдруг поник головой..."
Навыдов уже побагровел и сжал кулаки. Я решил больше не
испытывать его больное терпение. В конце концов, вряд ли оно
адское...
По дороге домой проанализировал наш разговор и понял, что
Терентьевича со счета сбрасывать пока рано. От таких
революционеров чего хочешь можно ожидать. Чем джентльмен
отличается от горе-патриота с оскорбленным чувством
национального сознания? Джентльмен умеет и может за себя
постоять, патриот же стоит за себя горой даже тогда, когда в
этом нет никакой необходимости. Сам факт, что его нечаянно
толкнули локтем в очереди, он рассматривает как вызов своему
маленькому угнетенному народу. И если джентльмен вызовет
обидчика на дуэль, то патриот сразу даст по голове гаечным
ключом. Допустим, Шекельграббер сказал в шутку: "Эх ты, серб
недоделанный!" — Терентьевич убил бы его, не задумываясь, мстя
за сожженные хорватами деревни. Но убил бы сразу, а не спустя
неделю и не мороча голову кражей документов, которые, как я уже
выяснил, украл не он, а Заклепкин.
Что-то не вяжется в словах этого пенсионера. Все в один
голос уверяли меня, что Шекельграббер — душа человек, лучше не
придумаешь, а тут старику в четырех квадратных метрах отказал.
С чего бы вдруг?.. Нет, не угадаешь. Бывает же так, что просто
человек не понравился. Вот и отказал. Может, у него
идиосинкразия на значок "50 лет в КПСС"...
Дома в почтовом ящике я нашел письмо. По-моему, это первое
за последние два-три-четыре года. Вскрыл, оказалось — повестка
в милицию. Сначала подумал, что это Квочкин вызывает меня таким
оригинальным способом, но увидел сумму штрафа прописью.
Действительно, пару месяцев назад меня забирали "за появление
на улице в нетрезвом состоянии, оскорбляющем человеческое
достоинство". Ну уж, дудки! Платить отделению, в котором
начальник — мой подельщик, я не буду. Но все равно, спасибо.
Хоть милиция обо мне вспомнила. Теперь знаю, что нужно делать,
если хочешь получать письма почаще...
С утра я просмотрел список клиентов "Долины царей",
который оставила Кувыркалкина. Фамилии ничего не сообщали. По
ним, в лучшем случае, можно было бы составить социологический
отчет о национальной клановости нуворишей. Правда, Заклепкина я
в списке не обнаружил. Но с чего ему там быть? Карманом он не
вышел, обворовать государство по возрасту не удалось, просил
он, прямо скажем, милостыню, и договора на посмертное
обслуживание с ним никто не заключал. Впрочем, сколько правды
сказал мне пенсионер и сколько вранья — это еще предстояло
выяснить. Поэтому я посмотрел в досье, где обитают Опрелин с
Кувыркалкиной, и собрался ехать туда.
Но позвонила Размахаева. Я и не предполагал, что она
встает в такую рань. Впрочем, телефон мог стоять у кровати, а
разговаривать, не глядя в глаза, зиц-вдова и без телефона
умела.
— Вы мне нужны, — сказала она.
— Как воздух?
— Я вас хочу нанять. Меня донимают, мне надо, чтобы вы
избавили меня от одного человека. Дело нетрудное, думаю, это он
убил Шекельграббера из ревности, или с его подачи, а вы заодно
убьете двух зайцев и подработаете.
— Какого Шекельграббера? — поиздевался я. — Который
звал вас Мунькой?
— Ну ладно, хватит! — разозлилась она.
— Хватит, хватит, тем более половым воздержанием
Шекельграббера не воскресишь, — согласился я. — Подозреваю,
что речь идет о Терентьевиче.
— Правильно подозреваете. Этот идиот меня измучил,
проходу не дает, а вчера потребовал, чтобы я ехала с ним в
Югославию.
— Наверное, санитаркой? — предположил я. — Сейчас
многие девушки так делают, но до госпиталя почему-то не
доходят, застревают в баре с обнаженной грудью.
— Вы пошлый дурак! Вы — Терентьевич наоборот! — сказала
она. — Вы нанимаетесь или нет?
— Как же я могу отказать девушке со стажем! А чем будете
платить? Любовью?
— Нет. Я уже запятнала девичью честь нескромными
поцелуями. Зачем вам такая? Вам нужна любовь чистая и светлая,
как квартира после обмена или ремонта. Нечто похожее у вас уже
есть, поэтому берите деньгами, — предложила она.
— Какой же нахал покрыл ваши щеки пятнами стыда? --
спросил я.
— Муж, — ответила она.
— Разве у вас был муж?
— Был.
— И куда он делся?
— Да куда-то делся.
— Посмотрите под кроватью или в шкафу, — посоветовал я.
— Уже смотрела.
— Значит, вы еще замужем?
— Фамилией.
— Так что ж вам бояться этого патриота? Скажите, что муж
вернулся.
— Вы не знаете Терентьевича. Он не уступит дорогу, даже
если муж окажется лидером боснийских хорватов и сербских
патриотов. Посмотрите на синяк под глазом — и убедитесь.
— А почему бы вам не махнуть на Запад? Прекрасная
возможность валять дуру с большим комфортом.
— Западный мир, безусловно, хорош, но я хочу им только
пользоваться. Жить, как они, я не хочу и не буду.
— Хорошо, я подумаю насчет найма. Встретимся вечером в
домжуре. Постарайтесь уйти от слежки. Второго синяка мой глаз
не переживет. И не забудьте улики.
— Какие улики?
— Вы же сказали, что Шекельграббера убил Терентьевич!
— Нет у меня никаких улик. Если б были, давно б сама
заставила его уехать, — и бросила трубку.
И что я за мужик такой? Ну на кой черт мне сдалась эта
Размахаева? Зачем постоянно требуется общество красивых женщин
и близость с ними? Для самоутверждения, что ли?..
"УАЗик" Опрелина стоял у подъезда и ждал хозяина с вечера,
я тоже решил подождать, но с утра.
— Кого вы тут караулите? — спросил Опрелин, когда вышел
из дома.
— Не ревнуйте напрасно, не Олю Кувыркалкину.
— А я вам зачем сдался?
— Хочу, чтобы вы подтвердили свое соучастие или
опровергли.
— Заклепкин же все рассказал!
— Где вы взяли ключ от машины Шекельграббера?
— Он сам попросил сделать дубликат, потому что забывал
ключи где ни попадя. А я сделал два.
— С какой целью?
— Ну, мало ли, думаю. Вдруг оба потеряет.
— Где второй дубликат?
— В унитазе.
— Вы знаете, что вам с Заклепкиным светит от года до
трех?
— Я действовал в состоянии аффекта, из ревности.
— Но вы лишитесь и жены и работы, даже если вас
оправдают.
— Найду другую.
— Жену или работу?
— Там посмотрим.
— Странно вы разговариваете. Как будто вам на себя
наплевать.
— Вот именно, достали вы меня все, — пробурчал он.
— Подвезете до отделения милиции? — спросил я и залез в
кабину.
Опрелин, по-моему, обрадовался. Небось, думал, бедолага,
что только он со двора, как я сразу в койку к его жене.
— Где документы Шекельграббера? — спросил я.
— Спросите у Заклепкина, — ответил он.
— А вы не знаете?
— Мне скрывать нечего.
— Зачем вы так часто ездите по Армянскому переулку?
Он не ответил. Или не нашелся. Я тоже замолчал. Только
когда Опрелин затормозил у милиции, я посмотрел на него
вопросительно и сказал:
— Ну что, пойдем?
— Куда? — испугался он.
— Как куда? в КПЗ.
— Я же на работе.
— Работа — не волк... — сказал я. — Ладно, еще раз
пораскинь мозгами, как себя вести, я тебя повесткой вызову, --
и хлопнул дверцей...
Квочкина я встретил в дежурной части.
— Примешь пятьдесят капель? — спросил он, пока мы
поднимались в кабинет.
— Рано еще, — попытался я сопротивляться.
Он неожиданно согласился:
— Тебе рано, а мне уже поздно.
Видимо, Квочкин насмотрелся американских боевиков, где
выпивают раз десять по ходу фильма, и решил вести себя
соответственно, чтобы стать лихим парнем.
В кабинете я протянул ему пятитысячную бумажку.
— Что это? — не понял он.
— Навыдов дал взятку, чтобы я от него отвязался.
— Кто такой? — спросил Квочкин.
Я объяснил.
— А-а, это хорошо. Ерунда, а приятно, потому что с неба,
— сказал он и сунул купюру в кобуру.
Совершенно непонятно, что он будет доставать при аресте
бандитов. Тем более денег у них все равно больше.
— Тут еще такое дело, — сказал я, — Размахаева,
экс-любовница Шекельграббера, хочет меня нанять. Якобы ее
утомил некий югославский подданный по фамилии Терентьевич.
Проходу не дает простой советской шлюхе, обещает жениться при
случае.
— Это уже интересно, — решил Квочкин. — Они в тебя
поверили.
— То есть?
— То есть поверили, что ты всерьез можешь выйти на
убийцу, и морочат тебе голову, — объяснил Квочкин. — Вот что:
денег ты у нее не бери, скажи, мол, есть данные о невиновности
Терентьевича, а женихов пусть сама разгоняет. Будет настаивать
— отключим газ. Нет, перекроем кислород, — и захохотал.
— Может, все-таки намекнешь, кто тут действующие лица? --
спросил я.
— Намекаю: сиди до первого апреля дома, выключив телефон,
а второго позвони мне пораньше и поезжай к Поглощаеву за
деньгами.
— Осталось три дня, — сказал я.
— Вот и ладушки.
— Приказ понял, — я поднялся.
— Кстати, — на прощание сказал Квочкин, — приехала жена
Шекельграббера, я дал ей ключи от его квартиры. Это я сообщаю
для информации, а не для того, чтоб ты мучил бедную женщину
допросами...
Я вышел из отделения милиции в расстроенных чувствах. Кому
приятно ощущать себя болваном? Только на углу вспомнил, что
забыл пожаловаться на несправедливый штраф. Но черт с ним. Все
равно платить не буду. В повестке написано, что в случае
неуплаты взыщут по месту работы. Бог в помощь! Взыскивайте!
До вечера я решил посидеть дома в тишине и спокойствии и
зашел в магазин, чтобы купить каких-нибудь продуктов из
наличного ассортимента. В голове почему-то гулял стишок
Михалкова "Ищут пожарные, ищет милиция"... Непонятно, с чего
вдруг вспомнил? Там вроде искали героя, а не убийцу. Там герой
был приметный: плечистый и крепкий, в футболке и кепке и еще со
значком ГТО. Полгорода его искало, но так много героев тогда
расплодилось, что один, конкретный, как сквозь землю
провалился. Теперь убийц и потенциальных убийц больше, чем
героев тогда. Но самое смешное, что этих убийц никто и не ищет.
Хватают мелочь на бытовой почве, а чуть что серьезное — ищут,
где самим спрятаться. Се ля постсоветская ви!.. Исходя из
этого, можно заключить, что с мафией Шекельграббер не был
связан, иначе бы Квочкин закрыл его дело для собственной
безопасности. Это упрощает поиски... А если Шекельграббер
все-таки был связан с мафией и поэтому Квочкин прикрылся
мною?..
Едва разогрел какое-то подобие котлет, кашей расползшихся
по сковороде, едва открыл банку сока, как в дверь позвонили. Я
почему-то опять открыл без всяких предосторожностей. На пороге
стоял мужчина.
— Я — Терентьевич, — объявил он.
— Хоть Петрович, — ответил я.
— Нет, я все-таки Терентьевич.
— Вы мне не интересны.
— Но я хочу объясниться.
— Вы уже объяснились пару дней назад.
— Это не совсем то, что я хотел сказать.
— Конечно, вы сделали без слов. Ладно, заходите, --
смирился я. — Котлеты есть будете?
— Нет, спасибо.
— Вы знаете, что в русском доме нельзя отказываться от
"Демьяновой ухи"?
— Хорошо, — согласился он. — Покушаю. Немного.
Мы сели за стол.
— Выпьете? — спросил я, хотя знал, что в доме нет ни
капли.
— Не пью.
Я испытывал какое-то злорадное удовольствие, когда кормил
Терентьевича котлетами из плесневелого хлеба и протухших жил.
Он-то привык к другой кухне. Теперь пусть знает, во что
обходится аборигенам растаскивание России — банановой
республики мирового сообщества в недалеком будущем.
— Я люблю Марину, — сказал он, расправившись с котлетой.
Вероятно, только эта мысль и удержала его от рвоты.
"Мне вас жаль", — хотел сказать я, но передумал.
Вместо этого я сказал:
— Любовь — святое и тонкое чувство, а вы отстаиваете ее
кулаками. Причем чужими.
— Мне очень неприятно, — извинился он. — Я поступил
необдуманно. Просто отстранял от нее мужчин, которые могли
напомнить о Шекельграббере. Первый месяц после его смерти она
была сама не своя, я боялся за ее здоровье. Только все
успокоилось, улеглось, полезли вы с педиком. Мне бы сначала
переговорить, а потом действовать, но я человек импульсивный. В
голову лезут черт знает какие подозрения. Каждую ночь снится,
что она мне изменяет.
— А она приносила вам обет верности?
— Я могу только об этом мечтать.
— Почему вы не натравили своих орлов на Поглощаева?
Он замолчал и надолго.
— Признайтесь, что это вы убили Шекельграббера, потеряв
над собой контроль в припадке ревности, и я дам вам три дня,
чтобы уехать из России, — предложил я.
— Я уже давно никого не убивал, — ответил он.
— Зачем же вы пришли?
— Кажется, вы ничего не поняли, — сказал он. — Я пришел
извиниться.
— И все?!
— Все, — ответил он и хлопнул входной дверью.
Дурак! Мог бы по телефону извиниться. Интересно, почему
его так смутил вопрос о Поглощаеве? Зачем меня нанял этот
счетовод, торгующий содой и соком редьки? От кого он хотел
избавиться моими руками? Пока у меня один ответ — от всех
сразу...
Ближе к вечеру я собрался с духом, позвонил Поглощаеву и
спросил в лоб:
— Несколько дней назад вы ездили к Размахаевой. Зачем?
— Она просила, чтобы я вас уволил под каким-нибудь
благовидным предлогом.
— Ну а вы?
— Сказал, поздно, теперь это будет выглядеть
подозрительно. Да и договор подписан.
— А какая причина?
— Не знаю. Что-то тут нечисто, по-моему.
— Да все вы знаете! Не пойму только, зачем вам надо,
чтобы я до всего докапывался сам.
Он в ответ тоже замолчал, как Опрелин и Терентьевич.
По-моему, они сговорились играть со мной в молчанку.
— Дайте мне телефон в ту квартиру, где жил Шекельграббер.
Надо побеседовать с его вдовой.
— Разве она уже приехала?
— Разве вы не знаете?
— ... Она поселилась не там, а у своей, можно сказать
бывшей матери...
Я позвонил вдове и спросил, не пересылали ли в посольство
документы Шекельграббера по почте. Она ответила, что давно
пришли и даже сейчас у нее в руках. Я повесил трубку. Выходит,
в словах Заклепкина есть какая-то правда. Выходит, он с
Опрелиным, действительно, два мелких пакостника и никто больше.
Это не радует, особенно когда знаешь, что Квочкин уже раскрутил
дело, а ты только копаешься то ли в детской песочнице, то ли в
чужом грязном белье, и все без толку. Неужели интеллигентная
Размахаева дала Шекельграбберу по кумполу? Чем же он ей так
досадил? Тем, что звал Мунькой? Но это не вяжется с показаниями
Терентьевича. месяц проболела, сказал он. Хотя какой нормальный
человек после убийства будет чувствовать себя в родной тарелке?
Значит, все упирается в Размахаеву. Ну что ж, пойду побеседую с
ней. Глядишь, и уговорю сдаться на милость нарсуда...
Через час я сидел в баре домжура и взглядом ловил каждого
входившего, надеясь поймать и Размахаеву. В голове уже
сложилась дюжина вопросов, которыми я надеялся загнать
зиц-вдову в угол, и наверняка сложилась бы еще дюжина, если б
не сосед по столику — мелкая корреспондентская проститутка,
умудрявшаяся писать галиматью даже в автобусе на коленке. Но он
пришел раньше меня, и я не мог его выгнать, а свободных
столиков не было.
— Что пишешь? — спросил я от скуки.
— Моссовет только что обязал все фирмы и организации
платить за использование в названии слова "Москва".
Представляешь, какая несправедливость: как будто они основали
Москву и название ей придумали. Там коренными москвичами и не
пахнет, одна лимита, начиная с мэра.
— Напиши, что в Америке есть пять городов, называющихся
Москва. Пусть они тоже платят Моссовету, нечего отлынивать от
постановлений и скупердяйничать.
— Отличная концовка! И в заголовок: "Америка платит по
нашим счетам!" — обрадовался он. — С меня бутылка пива.
— Я сегодня не пью, не в форме.
— Ты что, милиционер, что ли? — попытался он сострить.
— Вроде того.
Тут, наконец, появилась Размахаева. Под руку она вела
Кашлина, который успел уже где-то порядком нализаться. Кашлин
выглядел как стереотип спивающегося интеллигента. Он умудрялся
задевать всех сидящих и тут же извиняться каламбурами.
— Зачем вы его привели? — спросил я Размахаеву.
— Он вроде моего адвоката.
— Хорош адвокат, — решил я. — Только для чего он вообще
нужен?
— Сначала пить будем или сразу допрос почнем? — влез
Кашлин, плюхаясь на свободный стул.
— Пить будем второго апреля, — сказал я. — Но по разным
причинам.
— А этот ушастый что пишет? Протокол? — спросил Кашлин,
показывая на корреспондента за столиком.
— Он пишет про Моссовет, — объяснил я.
— Уже не про него, — влез словоохотливый щелкопер. --
Вчера конгресс Соединенных штатов разрешил гомосексуалистам
служить в армии. Пишу для "Гей, славяне!" обалденную штуковину.
— Ну-ка вслух, я послушаю, — приказал Кашлин.
Корреспондент стал читать, довольный вниманием к своему
"творчеству". На третьей фразе Кашлин его оборвал:
— Все это белиберда, чепуха на постном масле. Из
учебников известно, что педерасты распространяются как плесень.
Поэтому стоит одному завестись, и глядишь, уже вся дивизия под
голубым знаменем, — решил он. — Берите чистый лист и
записывайте нетленку, репортаж из будущего в популярную желтую
газетку "Московский педерастец":
Год двухтысячный. Вовсю разворачивается операция "Буря в
пустыне. Номер два". Пустыня называется Невада. Конь в ней еще
не валялся, но это неважно. Во время песчаной бури иракский
летчик на МИГ-91 теряет ориентиры и ошибочно садится на
аэродром ВВС США. Два солдата из охраны берут его в плен. По
дороге в штаб, приглядевшись к летчику, оба влюбляются в него и
требуют соития за немедленную свободу передвижения в воздухе.
Летчик гордо отказывает обоим. Взбешенные ревностью и
невниманием, солдаты передают пленного в руки сержанта,
известного своей половой жестокостью с противником, несмотря на
Женевскую конвенцию, которую подмахнул за него президент, не
глядя. Летчик отвергает и домогательства сержанта, но тот
склонен к насилию и неутомим в своих склонностях. Пока идет
борьба, в комнату входит майор и влюбляется в летчика с
мимолетного взгляда, именно о таком "друге" он и мечтал в
юности, коллекционируя фотографии артистов. Сержант вынужден
уступить жертву, и майор уводит пленного на допрос, но
действует уже не таской, а лаской. Летчик прогоняет слюнявого
майора одной левой и бежит в центр управления, где, обняв
радиста за талию, свободной рукой отбивает "морзянку" Саддаму
Хусейну: после песчаной бури иракские войска должны немедленно
атаковать противника. Наступать необходимо сплошным фронтом,
задом наперед и со спущенными штанами. Тогда враг будет
разбит!.. Но сигнал летчика перехвачен верховным
главнокомандующим, который получил свой пост за то, что
оказался в армии США единственным бисексуалом. Главный генерал
отдает храброго летчика на растерзание женщинам, начавшим
служить в армии еще раньше педиков. Но лишь с появлением
последних они из милых дам в портянках превратились в сущих
мегер по трем причинам: во-первых, к ним перестали приставать;
во-вторых, они лишились денежных компенсаций, которые платили
за приставания на службе; в-третьих, к ним давным-давно никто
не приставал, а им очень хочется даже без материального
вознаграждения. С горя они влюбляются в летчика, а он не
против, заводит гарем прямо в Пентагоне и ждет наступления
соратников. Наконец, песчаная буря затихает, внезапная атака
иракцев, проведенная по донесению летчика, деморализует
извращенное половое сознание американских бойцов. Жалкие
остатки армии спешно эвакуируются в Голландию, в страну
"голубых" тюльпанов, где разрешены браки между педерастами...
— Это класс! — сказал щелкопер.
— Это только первый класс, — ответил Кашлин. — Ведь
рассказ надо продать и в журнал "Гей, американцы!", чтобы
получить в твердой валюте. Поэтому сделаем такой конец.
Уцелевшие от призыва трапперы достают дедовские винчестеры,
ковбои трут лассо мылом, а последний из могикан по кличке
Зеленый Змий со своей супругой Огненной Водой выходит из
резервации на тропу войны. В партизанских схватках они
отстаивают идеалы американского образа жизни, но по ходу борьбы
с ужасом убеждаются, что он им самим уже не нужен. В финале --
полное разочарование, ужас, горе, отчаяние, все поют, танцуют и
пьют кровь супруги последнего из могикан.
— С меня бутылка пива, — бросив записывать, сказал мой
сосед.
Кашлин хмыкнул презрительно, достал из внутреннего кармана
початую бутылку коньяка и выпил со стакан из горлышка. Потом он
попытался угостить меня остатками, а потом и корреспондента --
подонками.
— Зачем вы так пьете? — удивился тот. — Я не куплю вам
бутылку пива. Лучше подарю книгу Поля Брэгга о здоровом образе
жизни.
— Это который не пил, не курил, не ел и хранил в баночках
мочу разных дней выдержки? — спросил Кашлин.
— Зато когда он умер в девяносто лет и в морге вскрыли
его труп, то все внутренние органы оказались абсолютно здоровы.
— Он мог бы есть, пить, курить и писать в унитаз, --
сказал Кашлин, — и когда в морге вскрыли бы его труп и нашли
все органы абсолютно больными, старик вряд ли бы расстроился.
— Но он умер не своей смертью!
— А чьей? — удивился Кашлин.
— Ладно, — сказал я корреспонденту. — Иди домой, нам
серьезно поговорить надо.
Он наконец-то ушел, и я сразу отдал его стул, чтобы к нам
никто не подсел из толпившихся у стойки.
— Сегодня во всех газетах читаю свой телефон, — сказала
Размахаева. — Как вы думаете, какой подлец устроил эту
провокацию?
— Печать запаздывает, — посетовал я. — Кстати,
документы нашлись.
— Но почему вы дали мой телефон?
— Потому что он с определителем номера, а вы
заинтересованы в том, чтобы убийца Шекельграббера был наказан.
— Откуда такая уверенность?
Кашлин уронил голову на стол и заснул, пуская слюни изо
рта.
— Хорош адвокат! — повторился я. — Но займемся делом.
Итак, Терентьевич — злодей, убил вашего любовника.
— Я пошутила.
— А почему так плоско?
— Так получилось.
— Мне надоело с вами возиться, — решил я быть грубым. --
Или выкладывайте все начистоту, или я пошел домой.
— Мне необходимо, чтобы Терентьевича выслали из страны,
как можно дальше от меня, — сказала Размахаева. — За это я
готова платить. Что вам еще не ясно?
— Причина.
— Вам ее знать необязательно.
— Обязательно.
— Это никак не связано с Шекельграббером.
— Но может быть связано с Поглощаевым, Горчицыным или со
мной?
Видимо, заслышав знакомые фамилии, Кашлин неожиданно
приподнял голову и пролепетал:
— Вода из Элефантины, сода из Бубастиса, молоко из города
Кимы и сок лавзонии из страны Куш — вот что должен был достать
Поглощаев для полноценного бальзамирования Шекельграббера.
Размахаева погладила его по голове и сказала:
— Спи давай.
Он послушно заснул.
— Сознайтесь, вы любите Терентьевича.
— Нет, — ответила она, — я люблю другого. А
Терентьевича я уважаю как очень порядочного человека и желаю
ему добра.
— Так в чем причина?
— Видите ли, — помялась она немного, — все мужчины, с
которыми я близко общалась, кончали очень плохо. А я ничего не
могла с этим поделать. Мне жаль Терентьевича, и я пытаюсь ему
помочь.
— Роковая женщина?
В ответ она пожала плечами.
— Что же случалось с вашими мужчинами? Какая собака
Баскервилей кусала их до бешенства? Муж с ума сошел не по своей
воле, первый любовник до сих пор в тюрьме, два других просто
сгинули как-то вдруг, без объяснений. Правда, потом я одного
случайно встретила, но он от меня шарахнулся в сторону. Ну а
Шекельграббера вот взяли и убили. Что теперь с Терентьевичем
будет — ума не приложу... Так вы мне поможете?
— Нет.
— Почему?
— Не вижу смысла.
— А-а, вы собираетесь использовать Терентьевича как
приманку и покончить со мной, как с роковой женщиной, раз и
навсегда.
— Очень может быть.
— Я вас недооценила.
— А я вас переоценил и не хочу развенчивать.
Лучше б я промолчал. От такого взгляда, каким ошпарила
меня Размахаева, обычно прячутся под стол. Но я следил за ее
пальцами, ловя момент, когда они начнут царапать мою
физиономию, и взгляд благополучно прошел боком. Неожиданно
Кашлин поднял голову и пробормотал:
— Первым к Картеру и Карнарвону пришел Безенчук, чтобы
купить патент на саван Тутанхамона. Но мне непонятно, то есть
мне понятно, когда просто двоится в глазах, но когда ты сам
двоишься в зеркале! — это не зеркало, это недоразумение.
— Ему надо в кровать, — сказал я.
— Я отвезу, — ответила она.
— Вам помочь?
— Не первый раз.
Тут только я сообразил, кого Размахаева любит на самом
деле, если вообще способна на какие-то чувства. Сообразил и
пошел домой от греха подальше...
Утром я забрел к Квочкину. Накануне тот опять смотрел
американский боевик, потому что носился по дежурке, как
угорелый, и кричал:
— Сейчас я кому-нибудь задницу надеру!
Меня он тоже встретил "классическим" вопросом:
— У тебя все хорошо?
— Лучше-хуже некуда, — ответил я. — Оказывается, у
Размахаевой был муж. По моим данным, он сошел с ума. Нельзя ли
выяснить, где он находится?
— Как фамилия?
— Должна быть Размахаев.
— Позвони через пару часов...
Тогда, коротая время, я завернул к
паталогоанатому-массажисту. Не очень-то он мне обрадовался и
дверь открыл со скрипом. Я думал, что наткнусь на любовника,
которого легко опознаю среди подозреваемых, но Горчицын был в
квартире один.
— Подарили Кувыркалкиной букет от моего имени?
— Подарил.
— А она что?
— Взяла, — ответил он вяло.
Мы помолчали, думая каждый о своем.
— Чай пить будете? — спросил Горчицын, убирая паузу.
Я не смог побороть отвращения и отказался. В следующий раз
буду ходить к "голубым" со своей чашкой и заваркой.
— Зачем вы соврали мне про деда с пуделем в бане?
— Я не врал.
— Врали, как сивый мерин.
— Нет.
— Так можно препираться до следующего утра, а утром
продолжить, — сказал я. — Послушайте, Горчицын, в ваших
интересах рассказать мне все, что знаете и о чем строите
догадки, ибо всякое отмалчивание и увиливание тормозит
следствие и наводит на ненужные подозрения. Вас можно привлечь
к ответственности на основании соответствующей статьи
Уголовного кодекса и временно поместить в Лефортовский
изолятор. чему вы вряд ли обрадуетесь, если, конечно, не
мазохист. Итак, вы знаете убийцу?
— Не знаю.
— Но догадываетесь?
Он неопределенно пожал плечами.
— Откуда вам известен Заклепкин?
— Какой Заклепкин?
— Какого в бане встретили и какого там не было ни телом
ни духом.
— Я, наверное, ошибся, — сказал Горчицын. — Наверное,
дед с собакой приходил в сауну.
— В женское отделение?
— Да.
— Поразительный дед! Испорченности вам обоим не занимать.
И как же его шайками не закидали?
— Его просто не пустили.
— А зачем он приходил? Я еще могу объяснить появление
чеховской дамы с собачкой в женской сауне, но деда с пуделем!..
— Может быть, ему кто-то срочно был нужен из клиенток.
— Какие у вас отношения с Опрелиным?
— Никаких.
— Вы знаете, кто он?
— Я знаю, кем он был раньше, — ответил Горчицын, — года
три назад Опрелин возил ко мне Марину на массаж.
— В "УАЗике"?!
— Нет, это было еще до "Долины царей". Тогда он ездил на
черной "волге" с партийными номерами.
— Вот это уже ценная информация, — сказал я, похлопал
Горчицына по плечу дружелюбно и удалился...
На улице пришлось полчаса клянчить у прохожих монетку. С
этой чертовой инфляцией ерунду сделать невозможно, а на что-то
солидное нет денег. Наконец, одна девушка одарила-угостила меня
медным российским рублем. Дозвонился сразу, видимо, повезло:
никого в тот момент не убивали, не насиловали и не грабили.
— Нашел мужа Размахаевой? — спросил я Квочкина.
— Найти-то нашел, но вряд ли ты до него доберешься, --
ответил милиционер. — Его еще при социализме упекли в
спецполиклинику. Туда сажали неугодных режиму, строптивцев
всяких, правдолюбцев и помешавшихся на этом поприще.
— А куда еще сажать помешавших себе?
— Сейчас-то многих домой выгнали, но твой интерес на
самом деле чокнулся.
— Может, перекормили лекарствами?
— Запросто, — ответил Квочкин. — Только тебя в эту
клинику даже теперь не пустят...
— А гласность?
Но Квочкин меня не слышал:
— ...Да и что тебе этот псих путного скажет? Все равно
суд его в качестве свидетеля не примет. Так что, ищи других.
— Намек понял.
— Тут такое дело, — замялся Квочкин несвойственным ему
тоном. — Сегодня конец квартала, мне машину по дешевке
сделали, триста долларов не хватает. Сходи к Поглощаеву,
попроси на текущие расходы или аванс.
— Не даст.
— А ты скажи, что послезавтра приведешь ему убийцу за
руку.
— Ладно, попробую, — смирился я.
— Ты где?.. — спросил Квочкин. — Там и стой. Я за тобой
заеду, чтоб побыстрей.
Через пятнадцать минут я входил в "Долину царей", за окном
ждали желто-синие "жигули" с мигалкой на крыше. Вид мой на их
фоне был очень внушительный.
— Срочно к Поглощаеву, — бросил я.
Кувыркалкина посмотрела на меня двусмысленно: то ли ждала,
что я прощения попрошу, то ли хотела поблагодарить за цветы. Во
всяком случае, рта она не открыла, и я прошел в кабинет без
звука.
Поглощаев привычно трепался по телефону, Кашлин привычно
вынул палец из носа и пожал мою руку.
— Деньги нужны, — сказал я Поглощаеву, когда он,
наконец, наговорился. Если б у нас платили за телефон
поминутно, он наговорился бы до бедности.
— Что так? — удивился он.
— Вот так, — пришлось ответить.
— Я не бездонная бочка, а вы вроде бы не рэкетир, --
сказал Поглощаев.
— Да ладно вам жадничать. Нужно-то всего триста долларов.
В пересчете устроит и рублями, — сказал я. — Убийца
Шекельграббера уже найден, послезавтра я назову его имя.
— А почему не завтра?
— Потому что завтра первое апреля. Вы мне не поверите.
— Скажите сейчас, — влез Кашлин.
Я на секунду замялся: — Нужно собрать кое-какие справки,
чтобы не выглядеть голословным. В условиях постсоветской
бюрократии эта проблема упирается во взятки.
— Я не виноват, что вам не хватило накладных расходов, --
выдавил Поглощаев.
— Вы виноваты в том, что тормозите следствие, — сказал я
строго. — Да и беру я из своего гонорара.
— Не пойму, кто кого нанял, — Поглощаев поднялся и
вышел. А я-то, наивный, думал, что деньги он держит в
кабинетном сейфе, оказалось — нет. Где же? В морге, что ли?
— Зря вы сболтнули, что знаете имя убийцы, — сказал мне
Кашлин.
— Вы тоже знаете? — удивился я.
— Так же, как и все, — догадываюсь, — ответил он.
Спрашивать: "Ну и кто?" — после собственного признания
выглядело бы идиотизмом, и я промолчал.
— Лучше бы вам сегодня и завтра не ночевать дома, --
посоветовал Кашлин. — Одно из двух: либо он ударится в бега,
либо убьет вас. Или покалечит — как получится.
— А кто скажет, что я его вычислил?
— Первый встречный-поперечный.
— Вы знаете свекра и свекровь Размахаевой?
— Нет.
— А ее родителей? Они живы? — спросил я по инерции.
Кашлин даже подпрыгнул на стуле.
— Вы обманули Поглощаева, вы не знаете убийцу
Шекельграббера! Я так и думал. Лучше вам сегодня переночевать в
милиции.
— Я посплю на посту.
Тут вошел Поглощаев и отсчитал деньги, причем рублями и по
заниженному курсу. Скаред!
— Займись, наконец, делом, — бросил он зло Кашлину.
— Я занят, — спокойно ответил тот, — обдумываю
организацию нового акционерного общества "Долина цариц". Потом
откроем дочернее предприятие — "Долину приближенных и любимых
животных"...
Я вышел в приемную и сел на край стола Кувыркалкиной.
— Что-то я по тебе соскучился.
— Вали отсюда, — ответила она.
— Только с тобой, — сказал я. — Пойдем скорей,
Поглощаев тебя отпустил. Мне на поруки.
— Ты серьезно?..
На улице я передал деньги Квочкину.
— Ну зачем при свидетелях?! — прошипел он больше по
привычке, чем из боязни.
— это не свидетель, это подозреваемая номер один, у нее
есть пистолет, — сказал я. — Слушай, подбрось нас до моего
дома, надо уйти от "хвоста".
— Извини, старик, времени нет ни секунды. Приходи завтра,
обмоем покупку, — и он укатил...
Через час мы уже пили в постели шампанское, за которое
заплатила Ольга.
— Ты подлец! — говорила она после каждого глотка.
— Согласен.
— И дурак набитый!
— Возражений нет.
— И скотина!
— В точку.
— Я за тебя замуж не пойду!
— Этого и не требуется, — искренне ответил я.
— А как же? — удивилась она.
— Найдем выход...
Когда мы уже приготовились подремать от переутомления, в
дверь сначала настойчиво зазвонили, потом требовательно
забарабанили кулаками. Я подошел к двери и спросил:
— Кто там такой шустрый?
— Открой, ублюдок! — по голосу я опознал Опрелина.
— Не могу, я голый.
— Ублюдок! Ублюдок! — эхом разносилось по подъезду.
Я вернулся в комнату и сказал Ольге:
— Кажется, твой муж в гневе, а черного хода у меня нет.
— Что будем делать? — спросила она.
Но Опрелин все решил за нас. Видимо, разбежавшись, он
плечом вышиб дверь и возник в комнате. В руке Опрелин держал
пистолет. Я попытался выбить опасную игрушку ударом ноги, но
промазал и только лягнул дурака. Опрелин с перепугу выстрелил.
Боли я не почувствовал, поэтому закрыл глаза, перестал дышать
и, двигаясь наощупь, вытащил Кувыркалкину на балкон.
Минут через пять она очухалась в слезах, а Опрелин, как я
видел через стекло, лежал посреди комнаты без чувств. Бедный
малый, по-моему, не прочитал в инструкции, что из газового
пистолета нельзя стрелять в плохо проветриваемом помещении.
Теперь, по крайней мере, месяц в квартире будет вонять газом, а
я, по необходимости, оставлю для воров открытыми окна и уеду на
море. С тысячей долларов я не пропаду на любом курорте.
На самом деле мне было не до смеха, хотя что может быть
комичней: голые любовники сидят на балконе в марте месяце, а
ревнивый муж отдыхает от подвигов посреди комнаты. Из дома
напротив нас уже разглядывали любопытные, один даже щелкал
фотоаппаратом, а нам, кроме носков, и прикрыться нечем: я,
чтобы не стирать их каждый день, вывешивал через сутки
проветриться. Ладно, потом я этому щенку с фотоаппаратом уши
оторву.
— Какой же идиот твой муж! — сказал я Кувыркалкиной. --
Пусть теперь тут живет, а я к нему перееду.
Ее трясло от холода, газа и рыданий.
— Он меня любит, а я дурная.
— Он не тебя любит, а свою собственность в твоем лице
любит.
— Ничего ты не понимаешь, ты циник. Ты хуже Кашлина.
— Тогда забирай своего обормота и проваливай, а мне надо
дверь чинить.
Я дал проветриться комнате, чтобы в нее хотя бы можно было
зайти и не рухнуть без чувств, оделся сам, выбросил одежду
Кувыркалкиной на балкон и вернул в чувство Опрелина водой и
пощечинами. Потом вбил три гвоздя в дверь, отволок Опрелина к
его "УАЗику", закинул вместе с супругой в фургон и отвез к ним
домой.
Решив, что на сегодня с меня приключений достаточно, я
пошел ночевать к банщику Леше...
Спецполиклиника для закоренелых помех режиму и его
представителям оказалась всего лишь отделением в тривиальной
психушке, правда, под усиленной охраной. Меня не пропустили.
Никакие журналистские удостоверения и ухищрения не помогли и
часы свиданий не предписывались, даже в передачах из
продовольствия несчастным было отказано. Наверное, тут обитают
организаторы терактов на генсека, президента и правительство,
— решил я, потому что из охранников не выудил ни слова. На
всякий случай походил под окнами, но никто не выглядывал.
Видимо, и это запрещалось под страхом ледяной ванны. Случайно я
поймал главврача или кого-то близкого по иерархии.
— Мне бы поговорить с одним вашим подопечным по фамилии
Размахаев.
— Такого не знаю.
— Он лежит у вас со времен Брежнева!
— Вы ошибаетесь.
— Могу я посмотреть список пациентов?
— Нет, — главврач уже миновал охранников.
— я все равно получу разрешение! — с отчаяния крикнул я
вдогонку.
— Вы получите неприятности, — обещал мне главврач
спиной.
Ну и сволочь! На таких вот и держится любая система.
Просто кулаки чешутся! Встретить бы этого "ученика" Гиппократа
в тихом переулке, глядишь, у Поглощаева одним клиентом стало бы
больше.
На всякий случай я заглянул в справочный стол больницы, но
тоже бестолку. Сгинул некто Размахаев, растворился на одной
шестой части суши и никому до этого нет дела, даже жене, в
нашем скотском обществе. Так из стада уводят на убой, а стадо
мирно щиплет травку.
Я встал посреди улицы, раздумывая, что делать дальше. С
утра меня тешила надежда на встречу с Размахаевым, из которого
я наверняка вытянул бы кое-что существенное, но оказалось --
грош мне цена как журналисту и сыщику, не справился с
простеньким заданием и запасного плана не выдумал. Но никакого
плана, собственно, и не требуется: раз не вышло с мужем, нужно
добить жену по паспорту. Должна она знать, как превратилась в
роковую женщину и почему муж сошел с ума или его сошли. Поэтому
я поехал к Размахаевой и у дверей почти нос к носу столкнулся с
Навыдовым.
— Ты же взял деньги и обещал не следить за мной! --
сказал он.
— Во-первых, я подошел с противоположной стороны. А
во-вторых, вы не "тыкайте", Навыдов. Я еще не член вашей
бригады: не интер-, не могилокопатель.
Он хмыкнул:
— Тебя все равно не пустит вахтер.
Так и вышло. Навыдов прошел, а меня задержал внизу парень
с задницей, отъеденной на ширину плеч. Но я поговорил с
Размахаевой по диктофону, и парню пришлось отойти в сторону.
В квартире, кроме зиц-вдовы и Навыдова, я обнаружил и
Терентьевича в домашних тапочках.
— Тебя только пистолет остановит, — сказал мне Навыдов
что-то вроде комплимента и стал делать Терентьевичу знаки,
приглашая поговорить наедине.
— Нам нечего скрывать, — сказал Терентьевич. — Говорите
при всех.
Навыдов передал конверт.
— Это загранпаспорта с визами, -