Франсуа Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль. Пантагрюэль
страница №4
... друга поймем, и у нас не будетрукоплесканий, к коим прибегают во время диспутов бездельники
софисты, когда им нравится аргументация. Итак, завтра я не
премину явиться в указанный час куда ты мне назначил, но только
уговоримся заранее, что мы с тобой не поссоримся и не
повздорим, ибо не почестей и не рукоплесканий ищем мы, а только
истины.
Таумаст же ему на это ответил так:
— Милостивый государь! Господь да не оставит тебя своими
щедротами и воздаст тебе за то, что твое величие соблаговолило
снизойти к моему ничтожеству. Итак, прощай, до завтра!
— Прощай! — сказал Пантагрюэль.
Любезные мои читатели! Вы не можете себе представить,
какие высокие и возвышенные мысли посещали всю ночь и Таумаста
и Пантагрюэля. В конце концов помянутый Таумаст, остановившийся
в подворье Клюни, сказал привратнику, что никогда еще его так
не томила жажда.
— У меня такое чувство, точно Пантагрюэль хватает меня
за горло, — признался он. — Сделайте милость, прикажите
подать вина и, чтобы пополоскать горло, холодной воды.
Пантагрюэль был крайне возбужден и всю ночь просидел над:
Книгой Беды De numeris et signis {"О числах и знаках"
(лат.)},
Книгой Плотина De inenarrabilibus {"О вещах, изложению не
поддающихся" (лат.)},
Книгой Прокла De magia { "О магии" (лит.) },
Книгами Артемидора Peri onirocraticon { "Об истолковании
снов" (греч.) },
Анаксагора Pen semion { "О знаках" (греч.) },
Инария Peri aphata { "О невыразимом" (греч.)},
Книгами Филистимона,
Гиппонакта Peri anecphoneton { "О вещах, кои следует
обходить молчанием" (греч.)},
и множеством других, пока наконец Панург не сказал:
— Сеньор! Выкиньте вы все это из головы и ложитесь
спать. Вы чересчур возбуждены, — боюсь, как бы у вас от
переутомления мозга не сделалась горячка. Прежде, однако ж,
хлебните разиков двадцать пять — тридцать, да и спите себе
сколько влезет, а утром на диспуте с господином англичанином
вместо вас выступлю я, и если я не доведу его ad metan поп
loqui { До рубежа безмолвия (средневек. лат.)} можете меня
обругать.
— Панург, друг мой! — возразил Пантагрюэль. — Но ведь
он же человек на редкость образованный. Под силу ли будет тебе
с ним тягаться?
— Еще как под силу! — молвил Панург. — Кончен
разговор, — предоставьте все мне. Кто образованнее чертей?
— Разумеется, никто, кроме тех, кого коснулась
божественная благодать, — отвечал Пантагрюэль.
— Со всем тем, — продолжал Панург, — я много раз
выступал против чертей — и всех их положил на обе лопатки и
посадил в лужу. Так что можете быть уверены: завтра у меня этот
знаменитый англичанин публично обкакается.
Панург всю ночь пьянствовал со слугами и играл с ними в
primus et secundus и в палочки, а расплачивался застежками от
штанов. Когда же условленный час настал, он пошел со своим
господином в указанное место, а там уже собрались все парижане,
и стар и млад, — можете мне поверить.
"Хоть этот чертов Пантагрюэль и одолел всех болтунов и
желторотых сорбоннашек, — думали они, — но уж на сей раз ему
достанется на орехи: ведь англичанин-то сущий черт из Вовера.
Посмотрим, кто кого".
Итак, все были в сборе, Таумаст их ждал, и когда
Пантагрюэль с Панургом вошли в залу, все школяры, и младшие и
старшие, по своей дурацкой привычке захлопали в ладоши.
Пантагрюэль, однако ж, на них гаркнул, да так, что голос его
был подобен выстрелу из двойной пушки:
— Тише, черт побери, тише! Клянусь Богом, мерзавцы, если
вы будете меня раздражать, я вам всем отсеку головы.
При этих словах собравшиеся обмерли и больше уж кашлянуть
не смели, словно каждый из них проглотил пятнадцать фунтов
перьев, и хотя они успели крикнуть всего один раз, но пить всем
захотелось отчаянно, и от жажды все высунули языки на полфута,
как будто Пантагрюэль насыпал им в рот соли.
Тут Панург обратился к англичанину:
— Милостивый государь! Ты прибыл сюда для того, чтобы
заводить перебранку по поводу поставленных тобою вопросов, или
же для того, чтобы поучиться и познать истину?
Таумаст же ему на это ответил:
— Милостивый государь! Меня привело сюда бескорыстное
желание поучиться и познать то, в чем я всю жизнь сомневался,
ибо до сих пор ни одна книга и ни один человек не смогли
разрешить мои сомнения. Заводить же из-за чего-либо перебранку
я не намерен, — это ниже моего достоинства, — пусть этим
занимаются канальи софисты, сорбонняи, сорбоннолухи,
сорбоннщики, сорбонники, сорбоннилы, сорбоннавцы, сорннобники,
бросонники, росбонники, ищущие на диспутах не истины, но
противоречий и разногласий.
— Итак, — продолжал Панург, — я, скромный ученик моего
наставника, господина Пантагрюэля, попытаюсь ублаготворить тебя
и удовлетворить всем и во всем, а потому нам незачем беспокоить
его самого. Пусть лучше он возьмет на себя обязанности
председателя, рассудит нас и окончательно рассеет твои
сомнения, если ты найдешь, что я не удовлетворил твоей
любознательности.
— Отлично придумано, — заметил Таумаст. — Начинай же!
Надобно вам знать, что у Панурга на конце длинного
гульфика красовалась кисточка из красных, белых, зеленых и
синих шелковых нитей, а в самый гульфик он положил большущий
апельсин.
ГЛАВА XIX. О том, как Панург положил на обе лопатки англичанина, диспутировавшего знаками
Тут собравшиеся приготовились внимательно слушать,
англичанин же высоко поднял сперва одну руку, потом другую,
сложил кончики пальцев в виде куриной ж..ки, как выражаются в
Шиноне, и четыре раза подряд провел ногтями то по одной руке,
то по другой, затем разжал пальцы и ладонью одной руки
оглушительно хлопнул по другой. Потом опять соединил руки,
потом дважды хлопнул в ладоши и четыре раза сжал и разжал
пальцы; затем опять сложил руки и, словно взывая к Богу, воздел
их.
Вдруг Панург поднял правую руку, засунул большой ее палец
в правую же ноздрю, а остальные четыре пальца сжал и вытянул на
уровне кончика носа, левый глаз совершенно закрыл, а правый
прищурил, низко опустив и бровь и веко; затем высоко поднял
левую руку, плотно сжал и вытянул четыре пальца, а большой
палец поднял, после чего левая его рука приняла такое же точно
положение, как и правая, отделяло же их одну от другой
расстояние в полтора локтя. Потом он опустил обе руки, а затем
поднял до уровня плеч и как бы нацелился в нос англичанину.
— Но если Меркурий... — начал было англичанин.
Однако ж Панург перебил его:
— Маска, вы заговорили!
Тогда англичанин сделал вот какой знак: он высоко поднял
раскрытую левую руку, сжал в кулак четыре пальца, а большой
палец вытянул и приставил к кончику носа. Потом быстрым
движением поднял раскрытую правую руку и, не сжимая, опустил,
приставил большой палец к мизинцу левой, а другими четырьмя
пальцами левой руки начал медленно двигать, потом наоборот:
правой сделал то, что раньше проделывал левой, а левой — то,
что раньше проделывал правой.
Панург не растерялся: левой рукой он приподнял свой
преогромный гульфик, а правой вынул оттуда кусок бычьего ребра
и две одинаковой формы палочки, одну — черного дерева, другую
— красного бразильского дерева, симметрично расположил их
между пальцами и, ударяя одну о другую, стал издавать звук,
напоминающий погремушки бретонских прокаженных, более, однако
же, сильный и приятный для слуха, и при этом он еще, не спуская
глаз с англичанина, весело прищелкивал языком.
По мнению богословов, лекарей и хирургов, этот знак
указывал, что англичанин болен проказой.
По мнению же советников, законоведов и знатоков
канонического права, этим он хотел сказать, что и прокаженный
может быть по-своему счастлив, как то некогда открыл нам
Господь.
Англичанин этим не смутился: он поднял обе руки, три
главных пальца сжал, затем пропустил большие пальцы между
указательными и средними, мизинцы же вытянул во всю длину и
поднес к лицу Панурга, а потом соединил руки так, что большой
палец правой касался большого пальца левой, а мизинец левой --
мизинца правой.
Панург, не долго думая, поднял руки и сделал вот какой
знак: он приставил ноготь указательного пальца левой руки к
ногтю большого пальца той же руки, так что внутри образовалось
как бы колечко, а все пальцы правой, за исключением
указательного, сжал в кулак, указательный же он то совал в это
колечко, то вынимал. Потом вытянул указательный и средний
пальцы левой руки, раздвинул их сколько мог и протянул
Таумасту. Затем, вытянув левую руку наподобие птичьего крыла
или же рыбьего плавника и приставив большой палец этой руки к
углу левого глаза, стал тихонечко двигать левой рукой то туда,
то сюда; потом то же самое проделал он правой рукой, приставив
палец к углу правого глаза.
Таумаст побледнел, задрожал и сделал вот какой знак:
средним пальцем правой руки ударил по тому месту, откуда растет
большой палец, а затем указательный палец правой руки всунул в
кольцо, которое он по примеру Панурга образовал на левой руке,
но только в верхнюю часть кольца, а не в нижнюю, как это делал
Панург.
Тут Панург хлопнул в ладоши, свистнул в кулак, потом опять
всунул указательный палец правой руки в кольцо левой и
быстро-быстро начал шевелить им. После этого он выставил вперед
подбородок и пристально посмотрел на Таумаста.
Зрители до сих пор ничего не понимали в этих знаках, но
тут они отлично поняли, что Панург обратился к Таумасту с
безмолвным вопросом:
— Что вы на это скажете?
Таумаст же сильно вспотел и имел теперь вид человека,
погрузившегося в созерцание. Потом его вдруг осенило, и он
приложил ногти левой руки к ногтям правой, затем расставил
пальцы полукругом, а затем постарался как можно выше поднять
обе руки.
В ответ на это Панург подпер челюсть большим пальцем
правой руки, а мизинец той же руки вставил в кольцо левой и при
этом весьма мелодично начал стучать нижними зубами о верхние.
Таумаст от великого напряжения вскочил, но, вскочив,
трахнул так, что стены задрожали, обмочился и испортил воздух,
как все черти, вместе взятые. Собравшиеся стали зажимать носы,
оттого что он еще и обделался от волнения. Затем он поднял
правую руку и сложил вместе кончики пальцев, а левую приложил к
груди.
В ответ на это Панург потянул за свой длинный гульфик с
кисточкой, растянул его на полтора локтя и левой рукой подержал
некоторое время на весу, правою же рукою достал апельсин и,
семь раз подбросив его, на восьмом разе зажал в кулак правой
руки, а самую руку поднял, и некоторое время она у него
оставалась неподвижной; затем начал трясти прекрасным своим
гульфиком, привлекая к нему внимание Таумаста.
Тогда Таумаст надул щеки, точно волынщик, и столь шумно
принялся выпускать воздух, словно он надувал свиной пузырь.
В ответ на это Панург вставил один из пальцев левой руки
себе в зад, а ртом втянул воздух с таким присвистом, как будто
бы высасывал устрицу из раковины или же ел суп; затем чуть
приоткрыл рот и ладонью правой руки хлопнул себя по губам,
глубоко и шумно вздохнув, как если бы этот вздох с поверхности
диафрагмы прошел через его трахею, и повторил он это
шестнадцать раз подряд.
А Таумаст между тем дышал, как гусь. Тогда Панург засунул
указательный палец правой руки себе в рот и, напрягши мускулы
рта, крепко его зажал, а затем вытащил с громким звуком,
напоминающим выстрел из игрушечной пушечки, из которой
мальчишки стреляют редиской, и проделал он это девять раз
подряд. Вдруг Таумаст воскликнул:
— А-а, милостивые государи, я понял, в чем тут секрет!
Это самоуглубление!
С последним словом англичанин выхватил свой кинжал и
некоторое время держал его острием вниз.
В ответ на это Панург уцепился за край своего длинного
гульфика и изо всех сил стал трясти им на уровне бедер, затем,
сцепив пальцы обеих рук наподобие гребня, положил руки на
голову, язык же при этом высунул сколько мог, а глаза закатил,
точно околевающая коза.
— А, понимаю! — сказал Таумаст. — Ну, а это?
И он приставил рукоять кинжала к груди, а к острию поднес
ладонь, пальцы же слегка согнул.
В ответ на это Панург склонил голову влево, приставил
средний палец к правому уху, а большой палец поднял вверх.
Затем скрестил руки на груди, пять раз кашлянул, а на пятом
разе топнул ногой. Затем поднял левую руку и, сжав пальцы в
кулак, приставил костяшку большого пальца ко лбу, а правой
рукой шесть раз ударил себя в грудь.
Таумаст, по-видимому не удовлетворенный, приставил большой
палец левой руки к кончику носа, а другие пальцы той же руки
сжал в кулак.
Тогда Панург приставил два главных пальца к углам рта,
растянул его сколько мог и оскалил зубы, а затем большими
пальцами сильно надавил на веки и скорчил, как показалось
собравшимся, довольно неприятную рожу.
ГЛАВА XX. О том, как Таумаст расхваливал Панурговы добродетели и ученость
После этого Таумаст встал и, сняв шапочку, вполголоса
выразил Панургу благодарность, а затем, обратясь ко всему
собранию, заговорил громко:
— Милостивые государи! Сейчас вполне уместно будет
привести слова Евангелия: Et ессе plus quam Salomon hie { И вот
перед вами больше, нежели Соломон (лат.)}. Здесь перед вами
сокровище бесценное: я имею в виду монсеньора Пантагрюэля,
слава которого привлекла меня сюда из глубины Англии, ибо я
жаждал побеседовать с ним о занимавших мое воображение
неразрешимых вопросах магии, алхимии, каббалы, геомантии,
астрологии а равно и философии.
В настоящее время, однако ж, я досадую на его славу, --
мне кажется, она завидует ему, ибо она не соответствуя и
тысячной доле того, что есть в действительности.
На ваших глазах даже не он сам, а его ученик удовлетворил
меня вполне, сообщил мне больше, чем я у него спрашивал, и,
сверх того, вызвал во мне и тут же разрешил новые глубокие
сомнения. Смею вас уверить, что он открыл предо мной истинный
кладезь и бездну энциклопедических знаний, открыл таким
способом, элементарного представления о котором, казалось мне,
никто на свете еще не имеет, — я говорю о нашем диспуте,
который мы вели посредством знаков, не сказав ни полслова друг
другу. В недалеком будущем, чтобы люди не думали, будто все это
одна насмешка, я изложу в письменной форме то, о чем мы
беседовали и что мы установили, а затем напечатаю, дабы каждый,
подобно мне, извлек для себя из этого пользу, вы же теперь
можете судить, как бы говорил учитель, если даже ученик его
оказался способным на такой подвиг, ибо поп est discipulus
super magistrum { Не бывает ученик выше учителя своего (лат.)}.
Итак, прославим Бога, я же, со своей стороны, покорно
благодарю вас за оказанную мне честь. Да не оставит вас Господь
своими милостями в жизни вечной!
Пантагрюэль в подобных же выражениях поблагодарил
собравшихся и увел Таумаста к себе обедать, и можете мне
поверить, что пили они, как пьют все добрые люди в день
поминовения усопших — до расстегивания пуговиц на животе
(тогда на животе полагалось быть пуговицам, как в наши дни на
воротниках), до того, что друг друга узнать не могли.
Пресвятая Дева, как же они куликали, как же у них бутылки
взад-вперед ходили и как же они сами горло драли:
— Наливай!
— Подавай!
— Паж, еще вина!
— Подливай, черт побери, подливай!
На долю каждого пришлось не менее двадцати пяти --
тридцати бочек, и знаете, как они пили? Sicut terra sine aqua,
оттого что было жарко и вдобавок их донимала жажда.
Что касается положений, выдвинутых Таумастом, а также
знаков, коими пользовались диспутанты, то я мог бы вам все это
изложить и объяснить на основании их собственных рассказов, но
до меня дошел слух, будто, Таумаст написал об этом большую
книгу и издал ее в Лондоне и будто он все там осветил, ничего
решительно не упустив. Поэтому до времени я воздерживаюсь.
ГЛАВА XXI. О том, как Панург влюбился в даму из высшего парижского общества
Победа на диспуте с англичанином создала Панургу имя в
Париже, после чего он оценил по достоинству свой гульфик и
велел вышить его на римский манер. Панургу открыто воздавали
хвалу, о нем сложили песню, которую распевали даже мальчишки,
когда шли покупать горчицу он стал желанным гостем в обществе
дам и девиц, и этот успех до такой степени вскружил ему голову,
что он задумал взять верх над одной знатной дамой.
И точно: отказавшись от длинных предисловий и подходов, к
коим обыкновенно прибегают довольствующиеся созерцанием
вздыхатели, заядлые постники, не притрагивающиеся к мясу, в
один прекрасный день он прямо ей объявил:
— Сударыня! Было бы в высшей степени полезно для
государства, приятно для вас, почетно для всего вашего рода, а
мне так просто необходимо ваше согласие от меня зачать. А что
за мной дело не станет — в этом вы убедитесь на опыте.
При этих словах дама отскочила от него на сто миль и
сказала:
— Наглец! Как вы смеете обращаться ко мне с подобными
предложениями? Да знаете ли вы, с кем разговариваете?
Убирайтесь вон! Чтоб духу вашего здесь не было! Если б я вас
так не презирала, я бы велела отрубить вам руки и ноги.
— Я бы ничего не имел против, чтобы мне отрубили руки и
ноги, — заметил Панург, — при условии, если мы с вами малость
повеселимся и поиграем в иголочку с ниточкой. Вот господин Жан
Жеди, — он показал на свой длинный гульфик, — от его веселого
пляса вас самое в жар бросит. Он — кавалер любезный, научит
вас всяким фокусам и премудростям, только уж после его ухода
вам придется произвести уборку. На это дама ему сказала:
— Прочь, наглец, прочь! Еще одно слово — и я позову
слуг и велю избить вас до полусмерти.
— О нет! — возразил Панург. — Это вы на словах такая
сердитая, или меня обманывает ваше лицо. Скорее земля
вознесется на небо, а небо низринется в преисподнюю и во всей
природе произойдет полный переворот, чем в такой красивой и
изящной женщине, как вы, найдется хоть капля желчи или же
коварства... Впрочем, недаром говорится, что чрезвычайно трудно
Отыскать таких красоток,
Нрав которых был бы кроток.
Но ведь здесь имеется в виду красота грубая. Вы же так
ослепительно, так необыкновенно, так божественно красивы, что
природа, должно думать, одарила вас подобною красотой как некий
образец, желая показать нам, на что она способна, когда захочет
обнаружить все свое могущество и уменье. Вы — мед, вы --
сахар, вы — манна небесная. Это вам должен был присудить Парис
золотое яблоко, а не Венере, не Юноне и не Минерве, ибо Юнона
никогда не была столь величественна, Минерва — благоразумна, а
Венера — столь изящна, как вы. О небесные боги и богини!
Блажен тот, кому вы позволите обнять эту женщину, поцеловать ее
и потереться об нее! И, клянусь Богом, это буду я: я вижу, что
она от меня без ума. Мне так наворожили феи, — я это знаю и
следую их предуказанию. Не будем же терять время, — мой
ключик, ваш замочек.
И он хотел было ее облапить, но она сделала вид, что
бросается к окну звать соседей на помощь. Тогда Панург поспешил
удалиться и, убегая, крикнул:
— Сударыня! Подождите, не трудитесь звать, я сам за ними
сбегаю!
Так он и ушел, не слишком огорченный отказом, и выпил в
тот день не меньше обыкновенного.
Наутро, когда знатная дама собиралась к обедне, он был уже
в церкви.
Отвесив низкий поклон, он подал ей святой воды, как ни в
чем не бывало опустился рядом с ней на колени и сказал:
— Сударыня! Да будет вам известно, что от любви к вам я
потерял способность мочиться и испражняться. Вы не можете себе
представить, как это ужасно. Если со мной приключится
что-нибудь худое, кто будет виноват?
— Уходите, уходите, — сказала дама, — какое мне до вас
дело? Не мешайте мне молиться.
— Сначала подберите рифму к слову кочет. Напрасно
надеяться: кочет... Дальше?
— Не стану, — сказала она.
— На красную девицу вскочит, — заключил Панург. — А
теперь помолитесь Богу, чтобы Он послал мне то, чего жаждет
возвышенная душа ваша, и дайте мне, пожалуйста, ваши четки.
— Нате, — сказала она, — только отвяжитесь.
И она уже готова была снять свои цестриновые четки с
крупными золотыми шариками, но в это время Панург проворно
выхватил один из своих ножичков и ловко срезал четки, дабы
отнести их потом в лавчонку для скупки краденого.
— Хотите ножичек? — спросил он. — Нет, нет, --
отвечала она.
— А ведь он, было бы вам известно, — сказал Панург, --
в полном вашем распоряжении, со всеми своими принадлежностями,
со всеми своими кишками и потрохами.
Дама, однако ж, беспокоилась за свои четки, тем более что
в церкви она чувствовала себя без них как без рук. "У этого
пустомели, как видно, ветер в голове, — думала она. — К тому
же еще он чужестранец. Не видать мне больше моих четок. А что
скажет муж? Он на меня рассердится. Ну да я ему скажу, что у
меня их срезал вор в церкви, и он легко этому поверит, как
скоро увидит на поясе обрывок ленты".
После обеда Панург, засунув в рукав большой кошелек с
жетонами, отправился к даме и начал прямо с вопроса:
— Кто из нас двоих сильнее любит: вы меня или я вас?
Она же ему на это ответила:
— О себе могу сказать, что я к вам ненависти не питаю. Я
всех людей люблю, — так нас учит Господь.
— А может, вы все-таки в меня влюблены? — спросил он.
— Я вам тысячу раз говорила, чтобы вы не смели
обращаться ко мне с подобными речами, — объявила она. — Если
вы еще со мной об этом заговорите, я вам покажу, что значит
вести со мной нескромные речи. Подите прочь, но только прежде
верните мне четки, а то муж может спросить, где они.
— Как, сударыня? Вернуть четки? — воскликнул Панург. --
Я вам их не верну, ей-ей не верну, я вам с удовольствием
предложу другие взамен. Какие вам больше нравятся? Золотые с
эмалью, в виде крупных шаров или же любовных сетей, или
массивные, как слитки? Может быть, вам хочется из черного
дерева, или же из крупных гиацинтов, из крупных, прекрасно
отшлифованных гранатов с шариками чистой бирюзы, или же из
прекрасных топазов вперемежку с шариками чистой воды сапфиров,
или же из прекрасных рубинов-баласов с крупными брильянтовыми
шариками в двадцать восемь каратов каждый? Нет, нет, это все не
то. Я могу вам предложить прекрасные четки из чистой воды
изумрудов с шариками из серого янтаря и с крупной персидской
жемчужиной величиною с апельсин в виде застежки. Стоят они
всего-навсего двадцать пять тысяч дукатов. Я хочу вам их
подарить, — денег у меня хватит.
Все это он говорил, позвякивая жетонами, точно это были
экю.
— А то, может, хотите бархату лилового, атласу вышитого,
атласу алого? Не нужно ли вам цепочек, золотых вещей, головных
повязок, колец? Вам стоит только сказать. Пятьдесят тысяч
дукатов — это для меня не деньги.
При этих словах у дамы потекли слюнки, но все же она
сказала:
— Нет, благодарю, от вас я ничего не хочу.
— Ну, а я от вас хочу, истинный Господь, — сказал он.
— И вам это обойдется бесплатно, вас от этого не убудет.
Позвольте вас познакомить, — он показал на свой длинный
гульфик, — это господин Жан Шуар, ему требуется помещение.
Тут он попытался обнять ее, но она закричала, — впрочем,
не слишком громко.
Тогда Панург с хитрым видом сказал ей:
— Значит, вы мне так ничего и не дадите? Ну, ладно, шут
с вами. Только ни почестей, ни прибыли вы от этого себе не
ждите. А что я заставлю вас снюхаться с кобельками — это уж
как Бог свят.
И с этими словами он из боязни побоев, опасаться каковых у
него были все основания, пустился бежать без оглядки.
ГЛАВА XXII. О том, как Панург сыграл с парижанкой шутку,
отнюдь не послужившую ей к украшению
Надобно вам знать, что на следующий день приходился
великий праздник Тела господня, праздник, когда все женщины
наряжаются особенно пышно, и в этот-то самый день наша дама
надела прелестное платье из алого атласа и мантилью из очень
дорогого белого бархата.
Накануне Панург искал, искал, и, наконец, нашел суку в
течке, привязал ее к своему поясу, привел к себе в комнату и
весь день и всю ночь отлично кормил. Наутро он ее убил, засим
извлек из нее то, о чем толкуют греческие геоманты, разрезал на
мельчайшие частицы и, спрятав это снадобье в один из самых
глубоких своих карманов, отправился в церковь и стал там, где
должна была пройти дама с процессией, положенной в этот день по
уставу; как же скоро дама вошла в церковь, Панург предложил ей
святой воды и весьма любезно с ней поздоровался, а немного
погодя, после того как она прочла краткие молитвы, опустился
рядом с ней на скамью и вручил ей написанное на бумаге рондо,
ниже воспроизводимое:
РОНДО
На этот раз надеюсь я, что снова
Меня вы не прогоните сурово,
Как в день, когда, не вняв моим мольбам,
Хоть ни делами, ни речами вам
Не причинил я ничего дурного,
Вы не нашли приветливого слова,
Чтоб, облегчая боль отказа злого,
Шепнуть мне; "Друг, нельзя быть вместе нам
На этот раз".
Не скрою я из-за стыда пустого,
Что сердце от тоски сгореть готово
По той, кто краше всех прекрасных дам,
Что хоронить меня придется вам,
Коль не дадите мне вскочить в седло вы
На этот раз.
А пока она раскрывала и читала бумажку, Панург проворно
насыпал ей в разные места своего снадобья, преимущественно в
складки платья и в сборки на рукавах, и, насыпав, сказал:
— Сударыня! Бедные влюбленные не всегда бывают
счастливы. Что касается меня, то я все же надеюсь, что мои
бессонные ночи, когда я проплакал все очи от любви к вам, будут
мне зачтены за муки в чистилище. Во всяком случае, молите Бога,
чтобы он послал мне терпение.
Не успел Панург договорить, как псы, почуяв запах
снадобья, которым он обсыпал даму, отовсюду набежали в церковь
и бросились прямо к ней. Маленькие и большие, гладкие и худые
— все оказались тут и, выставив свои причиндалы, принялись
обнюхивать даму и с разных сторон на нее мочиться. Свет не
запомнит этакого безобразия!
Панург сперва отгонял их, затем, отвесив даме поклон,
прошел в дальний придел и стал наблюдать за этой забавой, а
мерзкие псы между тем обсикали даме все платье, один
здоровенный борзой кобель ухитрился даже написать ей на голову,
другие — на рукава, третьи — на спину, четвертые — на
башмаки, дамы же, находившиеся рядом, делали отчаянные усилия,
чтобы ее спасти.
Панург, обратясь к одному из знатных парижан, со смехом
сказал:
— Должно быть, у этой дамы течка, а может статься, ее
только что покрыл борзой кобель.
Удостоверившись, что псы грызутся из-за дамы, словно из-за
суки в течке, Панург пошел за Пантагрюэлем.
Каждому псу, который попадался ему на дороге, он
неукоснительно давал пинка и приговаривал:
— Что ж ты не идешь на свадьбу? Твои товарищи все уже
давно там. Скорей, скорей, черт побери, скорей!
Придя домой, он сказал Пантагрюэлю:
— Государь! К одной даме, первой красавице города, со
всех концов набежали кобели и хотят ее потыкать, — пойдемте
посмотрим.
Пантагрюэль охотно согласился и, посмотрев, нашел, что это
зрелище очаровательное и доселе не виданное.
Но на этом дело не кончилось: во время процессии даму
сопровождало более шестисот тысяч четырнадцати псов,
доставлявших ей тьму неприятностей, и, куда бы она ни
направлялась, всякий раз набегали еще псы и, следуя за ней по
пятам, сикали на то место, которого она касалась своим платьем.
Представление это привлекло множество зрителей, и они не
спускали глаз с собак, прыгавших даме на шею и портивших ей
роскошный убор, дама же в конце концов порешила спастись
бегством и побежала домой, но — она от собак, а собаки за ней,
а слуги давай гоготать!
А когда она вбежала к себе в дом и захлопнула дверь, все
собаки, налетевшие сюда издалека, так отделали ее дверь, что из
их мочи образовался целый ручей, в котором свободно могли
плавать утки, и это и есть тот самый ручей, что и сейчас еще
протекает недалеко от Св. Виктора и где Гобелен, пользуясь
особыми свойствами собачьей мочи, о коих некогда поставил нас в
известность мэтр Орибус, красит материи в пунцовый цвет.
На таком ручье с божьей помощью можно было бы и мельницу
поставить, но, конечно, не такую, как Базакльская мельница в
Тулузе.
ГЛАВА XXIII. О том, как Пантагрюэль, получив известие, что дипсоды вторглись в страну амавротов, выехал из Парижа, и о причине того, почему во Франции такие короткие мили
Малое время спустя Пантагрюэль получил известие, что отец
его Гаргантюа унесен феей Морганой в Страну фей, как некогда
были унесены Енох и Илия, и что, прослышав об этом, дипсоды
перешли границу, опустошили великую страну Утопию и осадили
столицу амавротов, вследствие чего Пантагрюэль, ни с кем не
попрощавшись, покинул Париж, так как дело было срочное, и
прибыл в Руан.
Дорогою Пантагрюэль, обратив внимание на то, что во
Франции мили гораздо короче, нежели в других странах, спросил
Панурга, что служит тому причиной и основанием, Панург же
рассказал ему историю, которую приводит Маротус дю Лак,
monachus, в Деяниях королей Канарийских, а именно:
В древности земли не мерились ни милями, ни милиариями, ни
стадиями, ни парасангами, пока наконец король Фарамонд не ввел
этого разделения, и вот каким образом: он отобрал в Париже сто
красивых и статных молодых людей, неробкого притом десятка, и
сто красивых девушек-пикардиек, целую неделю держал их в неге и
холе, а затем призвал к себе, каждому из молодых людей дал по
девушке, дал денег на расходы и велел идти в разные стороны и
там, где они пощекочут своих девиц, класть камень, — это, мол,
и будет миля.
И вот молодые люди и их спутницы начали веселое свое
путешествие, а так как делать им было нечего, силы же у них
были свежие, то и баловались они на каждой меже, — вот почему
французские мили такие короткие.
Но потом, когда они много прошли и устали как собаки, а
масла в лампах поубавилось, они уже не резвились так часто и
довольствовались (я говорю о мужчинах) жалким и несчастным
разочком в день. Вот откуда в Бретани, в Ландах, в Германии и
других более отдаленных странах такие длинные мили.
Существуют и другие предположения, но это мне
представляется наиболее правдоподобным. Пантагрюэль был с этим
вполне согласен. Из Руана они проследовали в Онфлер, и там
Пантагрюэль, Панург, Эпистемон, Эвсфен и Карпалим сели на
корабль.
И пока в ожидании попутного ветра они конопатили судно,
Пантагрюэль получил от одной парижанки, которую он довольно
долго содержал, письмо с таким адресом:
"Имеющему наибольший успех у красавиц и наименее верному
из всех отважных П. Н. Т. Г. Р. Л.".
ГЛАВА XXIV. Письмо, которое привез Пантагрюэлю посланец одной парижанки,
и объяснение слов, начертанных на золотом кольце
Этот адрес привел Пантагрюэля в крайнее изумление; спросив
у посланца, как зовут отправительницу, он распечатал письмо, и
единственно, что он там обнаружил, это золотое кольцо с
брильянтом. Тогда Пантагрюэль позвал Панурга и показал письмо.
Панург высказал предположение, что на листе бумаги что-то
написано, но только весьма хитроумным способом, и слова-де
разобрать невозможно.
Дабы узнать, что же это за слова, он поднес лист бумаги к
огню на тот случай, если письмо написано раствором нашатыря.
Затем он опустил лист бумаги в воду на тот случай, если
письмо написано соком молочая.
Затем он поднес его к свече на тот случай, если письмо
написано луковым соком.
Затем он натер его ореховым маслом на тот случай, если
письмо написано соком фигового дерева.
Затем он натер его молоком женщины, кормившей свою
перворожденную дочь, — на тот случай, если письмо написано
кровью жабы.
Затем он натер один уголок письма пеплом от гнезда
ласточки на тот случай, если оно написано соком иудейской
вишни.
Затем он натер другой уголок серой из уха на тот случай,
если письмо написано желчью ворона.
Затем он вымочил письмо в уксусе на тот случай, если оно
написано касторовым маслом.
Затем он смазал его жиром летучей мыши на тот случай, если
оно написано китовой спермой, так называемой серой амброй.
Затем он осторожно окунул его в таз с холодной водой и
сейчас же вынул — на тот случай, если оно написано квасцами.
Наконец, так и не добившись толку, он подозвал посланца и
спросил:
— А что, братец, не дала ли тебе дама, которая тебя сюда
послала, какой-нибудь палки?
Панург полагал, что здесь кроется та самая хитрость, о
которой говорится у Авла Геллия.
— Нет, сударь, — отвечал посланец.
Панург хотел было обрить его, чтобы удостовериться, не
написала ли дама свое послание особыми чернилами на его
выбритой голове, но, увидев, что волосы у посланца предлинные,
отказался от этой мысли, решив, что за столь короткий срок они
не могли так отрасти. Тогда он обратился к Пантагрюэлю:
— Клянусь Богом, государь, я не знаю, как тут быть и что
мне вам сказать. Дабы увериться, написано что-нибудь на этом
листе или нет, я применил некоторые приемы мессера Франческо ди
Ньянто, тосканца, у которого есть описание способов чтения
тайнописи, я воспользовался тем, что писал по этому поводу
Зороастр в Peri grammaton асriton {"О буквах, кои разобрать
невозможно" (греч.) } и Кальфурний Басе в De literis
illegibilibus {"О буквах, не поддающихся прочтению" (лат.)}, но
ровным счетом ничего не обнаружил и полагаю, что все дело в
кольце. Давайте посмотрим.
Рассмотрев кольцо, они обнаружили на внутренней его
стороне надпись на еврейском языке:
ЛАМА САВАХФАНИ
Тогда они позвали Эпистемона и спросили, что это значит.
Эпистемон им ответил, что это слова еврейские и
означают-де они: "Для чего Ты меня оставил?"
Панург живо смекнул:
— Я понимаю, в чем дело. Видите этот брильянт? Он
фальшивый. Вот вам и объяснение того, что хочет сказать дама:
Неверный! Для чего меня оставил ты?
Пантагрюэль тотчас догадался, — он вспомнил, что перед
отъездом не успел попрощаться со своей дамой, и это его
опечалило; он готов был вернуться в Париж единственно для того,
чтобы с ней помириться.
Эпистемон, однако ж, напомнил ему прощание Энея с Дидоной,
а также совет Гераклида Тарентского: когда корабль стоит на
якоре, а мешкать с отплытием нельзя, то лучше перерезать канат,
нежели тратить время на то, чтобы его развязывать, а потому
Пантагрюэлю надлежит-де выбросить это из головы и поспешить в
родной город, коему угрожает опасность.
И точно: по прошествии часа подул ветер, именуемый
норд-норд-вест, корабль на всех парусах вышел в открытое море и
несколько дней спустя, миновав Порто-Санто и Мадейру, пристал к
Канарским островам.
Выйдя из гавани, наши путешественники прошли мимо
Капо-Бланко, Сенегала, Зеленого мыса, Гамбрии, Сагреса, Мелли и
мыса Доброй Надежды и остановились в королевстве Мелиндском.
Выйдя оттуда, они уже при северном ветре прошли мимо
Медена, Ути, Удема, Геласима, Острова фей и королевства Ахории;
в конце концов они прибыли в гавань Утопии, находившуюся на
расстоянии трех миль с небольшим от столицы амавротов.
Немного отдохнув на суше, Пантагрюэль сказал:
— Друзья! Город отсюда недалеко. Однако ж, прежде чем
идти дальше, давайте обсудим, что нам делать, дабы не
уподобиться афинянам, которые сперва действовали, а потом уже
совещались. Согласны ли вы жить и умереть со мной?
— Да, сеньор, — сказали все, — можете быть в нас
уверены, как в своих собственных пальцах.
— В таком случае, — продолжал Пантагрюэль, — остается
только одно обстоятельство, которое смущает меня и тревожит: я
не знаю ни расположения, ни численности неприятельских войск,
осадивших город. Вот если б я это знал, я бы чувствовал себя
увереннее. Давайте же вместе подумаем, как бы нам это узнать.
Все ему дружно ответили:
— Пошлите нас в разведку, а сами подождите здесь. Мы вам
сегодня же доставим точные сведения.
— Я берусь проникнуть в лагерь врагов, минуя часовых и
караулы, — объявил Панург, — да еще и попирую и подерусь с
ними, так и оставшись неузнанным, осмотрю орудия, палатки
военачальников, пущу пыль в глаза солдатам, и никто не
догадается, с кем имеет дело. Меня сам черт в дураках не
оставит, потому что я веду свое происхождение от Зопира.
— Я знаю все уловки и все подвиги отважных полководцев и
воителей былых времен, все хитрости и тонкости военной науки,
— объявил Эпистемон. — Я пойду к врагам и если даже буду
открыт и разоблачен, то все же сумею от них ускользнуть, да еще
нарасскажу им про вас все что угодно, и они мне поверят, потому
что я веду свое происхождение от Синона.
— Я перелезу через их окопы, невзирая на караулы и
часовых, — объявил Эвсфен, — будь они сильны как черт, я все
равно переломаю им руки и ноги и пройдусь по их животам, потому
что я веду свое происхождение от Геркулеса.
— Я проберусь туда, куда одни только птицы залетают, --
объявил Карпалим. — Тело у меня до того гибкое, что они
оглянуться не успеют, а уж я перескочу через окопы и пройду
весь их лагерь; я не боюсь ни копья, ни стрелы, ни самого
быстрого коня, будь то Пересев Пегас или лошадка Паколе, — я
уйду от них цел и невредим. Я берусь пройти по лугу и по полю,
не примяв ни цветка, ни колоска, потому что я веду свое
происхождение от амазонки Камиллы.
ГЛАВА XXV. О том, как Панург, Карпалим, Эвсфен и Эпистемон, сподвижники Пантагрюэля, пустившись на хитрости, уничтожили шестьсот шестьдесят рыцарей
Не успел Карпалим это вымолвить, как показалось шестьсот
шестьдесят рыцарей, летевших сюда во весь опор на быстрых
конях, — мчались же они так для того, чтобы поскорее узнать,
какой это корабль только что вошел в гавань, и чтобы при
благоприятных обстоятельствах захватить всю команду.
Тут Пантагрюэль сказал:
— Друзья, спрячьтесь на корабле! Смотрите: вон мчатся
наши враги, но я перебью их всех, как скотину, даже если б их
было вдесятеро больше. А вы тем временем прячьтесь и
постарайтесь приятно провести время.
Панург же ему на это возразил:
— Нет, государь, так не годится. Как раз наоборот: идите
на корабль вы и возьмите с собой всех остальных, — я один
справлюсь с врагами, только не мешкайте. Идите, идите!
Другие на это сказали:
— Он прав, государь. Спрячьтесь, а мы поможем Панургу.
Вы сейчас увидите, на что мы способны.
Тогда Пантагрюэль сказал:
— Ну что ж, я согласен, но только если неприятель осилит
вас, я приду на выручку.
Панург между тем снял с корабля два длинных каната и,
прикрепив их к палубному кабестану, бросил концы на землю, а из
концов сделал два круга: один побольше, другой, внутри первого,
поменьше.
— Ступайте на корабль, — сказал он Эпистемону, — а
когда я подам знак, вы как можно быстрее вертите кабестан и
тащите к себе оба каната.
Затем он обратился к Эвсфену и Карпалиму:
— А вы, друзья, оставайтесь здесь, встретьте неприятеля
лицом к лицу, окажите ему беспрекословное повиновение и
сделайте вид, что сдаетесь. Смотрите только не заходите в
канатные круги, держитесь от них подальше.
Не долго думая, он сбегал на корабль и, схватив пук соломы
и бочонок с пушечным порохом, насыпал пороху в канатные круги,
а сам с фитилем в руке стал подле них.
Рыцари домчались духом, передние прискакали к самому
кораблю, однако ж берег был скользкий, и сорок четыре всадника
вместе с конями грянулись оземь. Другие всадники, полагая, что
передовые встретили сопротивление, подтянулись. Но тут Панург
повел с ними такую речь:
— Милостивые государи! Вы, как видно, ушиблись. Вы уж
нас извините, хотя мы и не виноваты, — виновата масленистость
морской воды, ведь морская вода всегда бывает жирная. Мы
сдаемся на милость победителей.
Последние слова повторили за ним два его товарища и
Эпистемон, стоявший на палубе.
Панург между тем отошел и, увидев, что враги находятся
внутри канатных кругов, а его товарищи, давая дорогу рыцарям,
толпой нахлынувшим, чтобы посмотреть на корабль и на мореходов,
отошли в сторону, внезапно крикнул Эпистемону:
— Тяни! Тяни!
В ту же минуту Эпистемон начал вертеть кабестан,
вследствие чего оба каната обмотались вокруг коней и легко
опрокинули их вместе со всадниками; всадники взялись за мечи и
хотели было разрубить канаты, но в это время Панург поджег
фитиль, и все они вдруг оказались в огне, словно души,
осужденные на вечную муку. Никто не уцелел, ни люди, ни кони,
за исключением одного только рыцаря, которого помчал арабский
скакун. Карпалим, однако ж, это заметил и с такой быстротою и
легкостью пустился за ним в погоню, что тот не успел отъехать
на сто шагов, как уже был настигнут; тут Карпалим вскочил на
круп его коня, обхватил рыцаря сзади и погнал коня по
направлению к кораблю.
Удостоверившись, что неприятель потерпел полное поражение,
Пантагрюэль возликовал; он не мог надивиться ловкости своих
товарищей, расхвалил их и велел им отдохнуть на бережку, славно
закусить на вольном воздухе и в мире и согласии хорошенько
выпить вместе с пленником, однако ж бедняга пленник был не
вполне уверен, что Пантагрюэль не проглотит его целиком, и
точно: глотка у Пантагрюэля была до того широкая, что он
проглотил бы его так же легко, как вы — дробинку, и во рту у
него пленник занял бы не больше места, чем зерно проса в пасти
осла.
ГЛАВА XXVI. О том, как Пантагрюэлю и его товарищам опротивела солонина
и как Карпалим отправился на охоту за дичью
В то время как они угощались, Карпалим сказал:
— Клянусь чревом святого Обжория, неужто мы так и не
отведаем дичинки? От солонины страшно пить хочется. Я вам
сейчас принесу окорочок одной из тех лошадок, которых мы
сожгли, — это будет довольно вкусное жаркое.
Только было он приподнялся, как из чащи леса выбежала на
опушку большая красивая козуля, по-видимому привлеченная огнем,
который здесь развел Панург.
Карпалим, не долго думая, пустился за ней с быстротою
арбалетной стрелы и в одну минуту схватил ее; догоняя же
козулю, он одновременно поймал на лету руками:
Четырех крупных дроф,
Семь стрепетов,
Двадцать шесть серых куропаток,
Тридцать две красных,
Шестнадцать фазанов,
Девять бекасов,
Девятнадцать цапель,
Тридцать два диких голубя,
а ногами убил;
Штук десять — двенадцать то ли зайчиков, то ли кроликов,
выскочивших из нор,
Восемнадцать "пастушков", ходивших парочками,
Пятнадцать вепрят,
Двух барсуков,
Трех крупных лисиц.
Хватив козулю кривой саблей по голове, он убил ее, взвалил
себе на плечи, подобрал зайцев, "пастушков" и вепрят и,
приблизившись на такое расстояние, откуда его можно было
услышать, крикнул:
— Панург, дружище! Уксусу, уксусу!
Добрый Пантагрюэль при этом подумал, что Карпалима тошнит,
и велел налить ему уксусу. Панург, однако, живо смекнул, что
тут пахнет зайчатиной, и точно: мгновение спустя он уже
показывал доблестному Пантагрюэлю на отличную козулю, которую
Карпалим нес на плечах, и на зайцев, которыми был увешан весь
его пояс.
Эпистемон нимало не медля смастерил во имя девяти муз
девять деревянных вертелов античного образца, Эвсфен занялся
сдиранием шкур, Панург поставил два седла, которые прежде
принадлежали рыцарям, таким образом, что из них получилось
нечто вроде жаровни, обязанности повара были возложены на
пленника, и он изжарил дичь на том же самом огне, в котором
сгорели рыцари.
И пошел у них пир горой. Все ели до отвала. Любо-дорого
было смотреть, как они лопали.
Наконец Пантагрюэль сказал:
— Подвязать бы каждому из вас к подбородку по две пары
бубенчиков, а мне колокола с пуатьерской, реннской, турской и
камбрейской звонниц, — то-то славный концерт закатили бы мы,
работая челюстями!
— Давайте лучше поговорим о деле, — вмешался Панург, --
о том, как бы нам одолеть врагов.
— И то правда, — молвил Пантагрюэль. Тут он обратился к
пленнику: — Друг мой! Скажи нам всю правду, не лги ни в чем,
если не хочешь, чтобы мы с тебя с живого содрали шкуру, ибо
знай: я глотаю живых детей. Расскажи нам все, что тебе известно
о расположении, численности и силах вашего войска.
На это ему пленник ответил так:
— Узнайте же, государь, всю правду. В нашем войске
числится триста на диво громадных великанов в каменных латах,
— впрочем, за вами им все же не угнаться, кроме разве одного,
который ими командует, по имени Вурдалак, и которому служат
доспехами наковальни циклопов; сто шестьдесят три тысячи
пехотинцев, облаченных в панцири из кожи упырей, — все люди
сильные и храбрые; одиннадцать тысяч четыреста латников, три
тысячи шестьсот двойных пушек, осадным же нашим орудиям и счету
нет; затем девяносто четыре тысячи подкопщиков и сто пятьдесят
тысяч шлюх, красивых, как богини...
— Вот это я люблю! — ввернул Панург.
— Среди них есть амазонки, уроженки Лиона, парижанки,
есть из Турени, Анжу, Пуату, есть нормандки, немки, — коротко
говоря, представительницы всех стран и всех наречий.
— Так, так, — сказал Пантагрюэль, — ну, а король тут,
с войском?
— Как же, государь, — отвечал пленник, — он сам, своею
собственной персоной, находится здесь, и величаем мы его
Днархом, королем дипсодов, что значит жаждущие, ибо вам еще не
приходилось видеть людей, так сильно жаждущих и так охотно
пьющих, как мы, а его палатку охраняют великаны.
— Довольно, — сказал Пантагрюэль. — Ну как, друзья
мои, пойдете вы со мною на них?
Панург же ему ответил так:
— Разрази Господь того, кто вас бросит! Я надумал, как
мне перебить их всех, ровно свиней. А чтобы кто-нибудь из них
ушел от меня целехонек — это уж черта с два! Одно меня только
смущает...
— Что же именно? — осведомился Пантагрюэль.
— Как бы мне ухитриться за один день перепробовать всех
девок и чтобы ни одна не ускользнула, пока я не натешусь ею
всласть?
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Пантагрюэль.
А Карпалим сказал:
— Ишь ты, черт! Я тоже себе парочку облюбую, ей-ей
облюбую!
— А я хуже вас, что ли? — заговорил Эвсфен. — Я с
самого Руана пощусь, а ведь стрелка-то у меня подскакивала н до
десяти и до одиннадцати, и сейчас она еще тугая и твердая, как
сто чертей.
— Вот мы тебе и дадим самых дородных и жирных, --
рассудил Панург.
— Что такое? — воскликнул Эпистемон. — Все будут
кататься, а я буду осла водить? Какого дурака нашли! Мы будем
действовать по закону военного времени: Qui potest cарете
capiat { Кто может ухватить, пусть хватает (лат.)}.
— Да нет, зачем же, — возразил Панург, — осла привяжи,
а сам катайся, как все.
Добрый Пантагрюэль засмеялся и сказал:
— Вы делите шкуру неубитого медведя. Боюсь, что еще и
стемнеть не успеет, а у вас уже пропадет охота строгать, и что
на вас самих покатаются пики и копья.
— Баста! — воскликнул Эпистемон. — Я вам их пригоню, а
вы уж их жарьте, парьте, делайте из них фрикасе, кладите в
начинку. Их меньше, чем было у Ксеркса, ибо его войско
насчитывало триста тысяч воинов, если верить Геродоту и Помпею
Трогу, а между тем Фемистокл с горсточкой бойцов разгромил
Ксеркса. Так не предавайтесь же, Бога ради, унынию!
— Начхать нам на них! — сказал Панург. — Я один своим
гульфиком смету с лица земли всех мужчин, а святой Дыркитру,
который обитает у меня в гульфике, поскоблит всех женщин.
— Ну, друзья мои, в поход! — молвил Пантагрюэль.
ГЛАВА XXVII. О том, как Пантагрюэль воздвиг трофейный столп в память их подвига,
а Панург — другой, в память зайцев, как из ветров Пантагрюэля народились маленькие мужчины, а из его газов — маленькие женщины,
и как Панург сломал на двух стаканах толстую палку
— Прежде чем мы отсюда уйдем, — объявил Пантагрюэль, --
я хочу в память подвига, ныне совершенного нами, воздвигнуть
здесь изрядный трофейный столп.
Тут все они, взыграв духом, с пением деревенских песен
поставили высокий столп и к нему привесили седло, конский
налобник с плюмажем, стремена, шпоры, кольчугу, полный набор
стальных доспехов, топор, рапиру, железную перчатку, булаву,
кольчужные ластовицы, наколенники, ожерелье, — словом, все
приспособления, необходимые для того, чтобы воздвигнуть
триумфальную арку или же трофейный столп.
Затем, дабы увековечить сей подвиг, Пантагрюэль начертал
следующую победную песнь:
Здесь храбрецы сражались вчетвером
И, словно Фабий или Сципион,
Смекалкой победив, а не мечом,
Сумели взять противника в полон,
Хоть в налетевший вражий эскадрон
Шестьсот и шестьдесят рубак входило.
Ферзи, туры и пешки всех времен!
Запомните, что ум грозней, чем сила,
Ибо повсеместно
Каждому известно,
Что к победе рать
Лишь Творец небесный
Мудро и чудесно
Властен направлять,
Что верх в бою нам может дать
Лишь Вседержитель бестелесный
И что на Бога уповать
Всегда обязан воин честный.
Пока Пантагрюэль сочинял вышеприведенные стихи, Панург
насадил на высокий столп сперва рога, шкуру и переднюю правую
ногу козули, потом уши трех зайчат, спинку кролика, челюсти
матерого зайца, крылья пары дроф, лапки четырех голубе...
