Эдвард Джордж Бульвер-Литтон. Призрак
страница №14
...приветствовал одного из самых хитроумных и тонкихприверженцев своей власти - человека, на которого он полагался больше, чем
на дубинки своих якобинцев, красноречие своих ораторов и штыки своих армий.
Герен, наиболее известный из его соглядатаев, - вечно рыщущий, вынюхивающий,
всеведающий и вездесущий шпион, - который проникал, подобно солнечному лучу,
в любую щель или трещину и знал не только людские поступки, но и читал в
сердцах!
- Итак, гражданин! Что скажешь о Тальене?
- Сегодня рано утром, в две минуты девятого, он вышел из дома.
- Так рано? Гмм!
- Он пошел по рю де Катр Фис, затем по рю де Тампль, рю де ла Реюньон,
Марэ и рю Мартэн; ничего особенного, кроме разве что...
- Кроме чего?
- Он позволил себе удовольствие поторговаться у книжного лотка.
- Поторговаться у книжного лотка! Ага! Ну и шарлатан! Он прячет нутро
интригана под плащом ученого! Прекрасно!
- Наконец, на улице Монмартрских могил, к нему подошел какой-то тип в
голубом сюртуке (неизвестный). Оба они пошли дальше вместе, и через
несколько минут к ним присоединился Лежандр.
- Лежандр! Подойди, Пэйян! Лежандр, ты слышишь?
- Я зашел во фруктовую лавку и нанял двух малышек, заплатив им за то,
чтобы они поиграли в мяч недалеко от него. Они слышали, как Лежандр сказал:
"Я считаю, что его власть теряет силу". На что Тальен ответил: "Как и он
сам. Я не много дам за его жизнь". Не могу сказать определенно, гражданин,
имели ли они в виду тебя!
- И я тоже, гражданин, - ответил Робеспьер со свирепой улыбкой, которая
сменилась хмурой задумчивостью. - Ха! - воскликнул он. - Я еще молод, я в
самом расцвете сил. Я избегаю излишеств. Нет! Мой организм крепок - здоров и
крепок. Что-нибудь еще о Тальене?
- Да. Женщина, которую он любит, - Тереза де Фонтенэ, она сидит в
тюрьме - все еще продолжает писать ему, убеждая спасти ее, уничтожив тебя.
Это подслушали мои люди. Его слуга передает послания узнице.
- Хорошо! Слугу должны схватить на улице. Царство Террора еще не
закончено. С письмами, найденными при нем, и при их соответствующем
содержании, я выкину Тальена с его скамьи в Конвенте.
Робеспьер встал и, в раздумье походив в течение нескольких минут по
комнате, открыл дверь и позвал одного из стоявших за Ней якобинцев. Он отдал
ему несколько приказаний по поводу наблюдения и ареста слуги Тальена, после
чего снова бросился в кресло. Когда якобинец ушел, Герен прошептал:
- Это был гражданин Аристид?
- Да. Преданный товарищ. Ему бы только помыться и поменьше
сквернословить.
- Разве не ты подставил его брата под нож "гильотины?
- Но ведь сам Аристид донес на него.
- И все же, небезопасно ли для тебя такое окружение?
- Да, ты прав. - И, вынув записную книжку, Робеспьер что-то пометил в
ней, опять спрятал ее в жилет и вновь обратился к Герену: - Что еще о
Тальене?
- Больше ничего. Он вместе с Лежандром и неизвестным прошел до сада
Эгалитэ, где они и расстались. Я проследовал за Тальеном до его дома. Но у
меня есть еще и другие новости. Ты велел мне наблюдать за теми, кто
присылает тебе письма с угрозами.
- Герен! Ты обнаружил их? Ты смог... тебе удалось...
При этом тиран сжимал кулаки и снова разжимал их, как будто он уже
держал в руках жизнь этих писак. Его черты исказила судорожная гримаса,
напоминающая начало эпилептического припадка, которым он был подвержен.
- Гражданин, думаю, я нашел одного из них. Ты должен знать, что одним
из наиболее недовольных является художник Нико.
- Погоди, погоди! - сказал Робеспьер, открывая рукописную книжицу в
сафьяновом переплете (Робеспьер во всем, включая свои списки приговоренных к
смерти, любил точность и аккуратность), и, найдя нужную страницу, вскричал:
- Нико! Он есть в списке! Так, так: атеист, санкюлот (ненавижу нерях), друг
Эбера! Ага! Рене Дюма осведомлен о его ранней карьере и преступлениях.
Продолжай!
- Этот Нико подозревается в распространении клеветнических трактатов и
памфлетов, направленных против тебя и Комитета! Вчера вечером, когда его не
было дома, швейцар впустил меня в его квартиру на рю Бо-Репэр. Я отмычкой
открыл его письменный стол и бюро, в котором обнаружил рисунок, изображающий
тебя и гильотину. Внизу было написано: "Палач своего отечества, прочти
декрет о ждущей тебя каре!" Я сравнил слова с отрывками из разных писем,
которые ты мне дал. Почерк один и тот же. Вот, смотри, я оторвал клочок с
его подписью.
Робеспьер глянул, улыбнулся и, удовлетворенный, откинулся в кресле.
"Это хорошо! Я боялся столкнуться с более сильным противником. Этого
человека следует немедленно арестовать".
- И сейчас он ждет внизу. Я столкнулся с ним у лестницы.
- В самом деле? Пусть войдет! Нет, подожди, подожди! Герен, спрячься в
другой комнате, пока я не позову тебя. Дорогой Пэйян, присмотри за тем,
чтобы этот Нико не пронес с собой оружия.
Пэйян, который был настолько же храбр, насколько Робеспьер малодушен,
подавил презрительную усмешку, искривившую на мгновение его губы, и вышел из
комнаты.
Тем временем Робеспьер, низко склонив на грудь голову, впал в глубокую
задумчивость.
- Жизнь грустная штука, Кутон! - произнес он внезапно.
- Прошу прощения, но, по-моему, смерть хуже, - мягко заметил
человеколюбец.
Робеспьер ничего не ответил и вынул из портфеля то знаменитое письмо,
которое впоследствии было найдено среди его бумаг и в собрании его
письменного наследия значится под номером LXI.
"Вне всякого сомнения, - начиналось оно, - ты чувствуешь себя не в
своей тарелке, не получив от меня до сих пор никаких известий. Не следует
тревожиться, так как тебе известно, что я могу ответить тебе только через
нашего постоянного курьера. Причина в том, что он был задержан во время
своей последней поездки. Когда ты получишь это послание, сделай все
возможное, чтобы поставить пьесу, в которой тебе придется появиться и
исчезнуть в последний раз. Было бы пустой тратой времени напоминать тебе о
всех тех причинах, которые могут подвергнуть твою жизнь серьезной опасности.
Последний шаг, ведущий к президентскому креслу, может вместо этого привести
тебя на эшафот. И толпа станет плевать тебе в лицо так же, как она
оплевывала тех, кого судил ты. Поэтому, зная, что ты собрал достаточно
богатств для безбедного существования, я жду тебя с великим нетерпением,
чтобы посмеяться вместе с тобой над той ролью, которую тебе пришлось сыграть
в бедствиях народа, столь же доверчивого, сколь и жадного до всякой новизны.
Играй свою роль в соответствии с нашей договоренностью - все подготовлено. И
в заключение - наш курьер ждет. Жду твоего ответа".
Диктатор медленно, с углубленным вниманием изучал содержание письма.
"Нет, - сказал он про себя, - нет, тот, кто вкусил сладость власти, не может
больше довольствоваться покоем. Да, ты был прав, Дантон! Лучше быть бедным
рыбаком, чем править людьми".
Отворилась дверь, и вновь появился Пэйян. Подойдя к Робеспьеру, он
прошептал: "Опасности нет. Ты можешь принять его".
Довольный услышанным, Диктатор вызвал дежурного якобинца и велел ему
провести к себе Нико. Когда художник вошел, на деформированных чертах его
лица отсутствовало выражение страха. Гордо выпрямившись, он остановился
перед Робеспьером, который окинул его косым взглядом.
Удивительно, но большинство главных действующих лиц Революции
отличались на редкость отталкивающей внешностью. Взять хотя бы устрашающую
уродливость Мирабо и Дантона или злодейскую свирепость черт Давида и Симона,
а также мерзкое убожество Марата и подлую злобность лица Диктатора. Но
Робеспьер, походивший, по мнению многих, на кота, был к тому же и
чистоплотен, как кот, и его изысканное платье, его гладко выбритое лицо,
женственная белизна его изящных рук еще более подчеркивали неприглядную
грубость и убогость одежды и всего облика художника-санкюлота.
- Итак, гражданин, - мягко сказал Робеспьер, - ты хочешь говорить со
мной. Я знаю, что твоими достоинствами и патриотизмом слишком долго
пренебрегали. Ты, верно, пришел просить какого-нибудь места; не бойся,
говори.
- Добродетельный Робеспьер, просветитель мира, я пришел не для того,
чтобы просить милости, но чтобы оказать услугу отечеству. Я нашел письма,
указывающие на заговор лиц, которые до сих пор были вне подозрения.
Говоря это, он положил бумаги на стол, а Робеспьер жадно стал пробегать
их.
- Хорошо, хорошо! - забормотал он про себя. - Вот все, чего я желал.
Барер и Лежандр в моей власти. Камилл Демулен был игрушкой в их руках. Я
любил его, но этих я не любил никогда. Благодарю, гражданин Нико. Я вижу,
что письма адресованы англичанину. Какой француз не должен бояться этих
волков в овечьей шкуре! Франция больше не желает иметь у себя граждан мира.
Этот фарс окончен. Да, прости, гражданин Нико, но, кажется, Клоотс и Зебер
были твоими друзьями?
- Да, - сказал Нико извиняющимся тоном, - но мы все можем ошибаться! Я
прекратил с ними всякое общение, когда ты выступил против них, ибо я скорее
усомнюсь в своих чувствах, чем в твоей справедливости и твоем правосудии.
- Да, я претендую на справедливость и правосудие. Это те добродетели,
которые меня особенно трогают и которые я особенно ценю, - сказал насмешливо
Робеспьер.
С его пристрастием к хитрости и коварству, которыми он наслаждался даже
в этот критический и опасный для него час, когда он замышлял грандиозную
интригу, строя планы мести, ему доставляло удовольствие играть с какойнибудь
одинокой и беззащитной жертвой.
- И моя справедливость больше не будет слепой; к твоим услугам, добрый
Нико. Ты знаешь этого Глиндона?
- Да, и довольно близко. Он был моим другом, но я бы отказался от
своего родного брата, если бы он был одним из потакающих врагам Революции. И
я не стыжусь признаться, что пользовался услугами этого человека.
- Ага! Значит, ты неукоснительно придерживаешься принципа, что если
человек угрожает моей жизни, то все личные услуги, которые он мог оказать
тебе, должны быть забыты!
- Все!
- Ты поступил похвально, гражданин Нико, сделай мне удовольствие,
напиши адрес Глиндона.
Нико наклонился к столу. Вдруг, когда он уже взял в руки перо, в голове
у него мелькнула одна мысль, которая заставила его со смущением
остановиться.
- Пиши же.
Нико медленно повиновался.
- Кто же еще числится среди друзей Глиндона?
- Я хотел поговорить с тобой по этому поводу. Каждый день он ходит к
одной женщине, иностранке, которая знает все его тайны. Она делает вид, что
бедна и содержит работой себя и своего ребенка. Это жена одного итальянца,
который страшно богат. Нет сомнения, что она тратит громадные деньги на то,
чтобы подкупать граждан. Ее следовало бы арестовать.
- Напиши также ее имя.
- Но нельзя терять времени, так как я знаю, что они оба хотят оставить
Париж сегодня же ночью.
- Не бойся, Нико, мы не опоздаем! Гм-гм! Робеспьер взял написанное Нико
и поднес к глазам, так как был близорук.
- Всегда ли у тебя такой почерк, гражданин? - спросил он с улыбкой. -
Этот кажется мне измененным.
- Я не хотел бы, чтобы они знали, что это я донес на них.
- Хорошо, хорошо! Твоя добродетель будет вознаграждена, рассчитывай на
меня. Да здравствует Братство! Он привстал наполовину; Нико вышел.
- Эй, кто-нибудь! - закричал Диктатор, звоня. Появился верный якобинец.
- Следуй за этим человеком, гражданином Жаном Нико, и арестуй его, как
только он выйдет за двери. Отправь его в Консьержери. Погоди! Вот приказ.
Общественный обвинитель получит мои инструкции. Иди скорее!
Якобинец исчез.
Все следы болезни и слабости исчезли с лица этого хилого и мнительного
человека. Он выпрямился, лицо конвульсивно задергалось, он сложил руки на
груди.
- Эй, Герен! Появился шпион.
- Возьми эти адреса. Через час этот англичанин и эта женщина должны
быть в тюрьме, их показания дадут мне оружие против более опасных врагов.
Они должны умереть. Они погибнут вместе с другими десятого... через три дня.
Вот, - он поспешно написал несколько слов, - вот приказ. Ступай!
"Теперь, Кутон, Пэйян, мы не можем тянуть с Тальеном и его шайкой. Я
имею информацию, что Конвент не будет присутствовать десятого. Мы должны
доверять только мечу Правосудия. Я должен собраться с мыслями и приготовить
свою речь. Завтра я вновь предстану перед Конвентом. Завтра храбрый Сен-Жюст
присоединится к нам сразу же по прибытии из нашей победоносной армии; завтра
с трибуны я обрушу громы и молнии на скрытых врагов Франции; завтра я
потребую перед лицом всей страны головы заговорщиков".
VIII
Между тем Глиндон, после свидания с С, на котором окончательно устроил
все для отъезда, и не видя более никаких препятствий, полный надежд,
направился снова к дому Филлиды.
Внезапно посреди своих радостных мыслей ему показалось, что он слышит
ужасный и слишком знакомый ему голос, который шептал ему на ухо: "Как, ты
хочешь ускользнуть от меня, хочешь возвратиться к добродетели и счастью?
Напрасно, слишком поздно. Нет, теперь я не стану преследовать тебя. Человек,
не менее безжалостный, чем я, преследует тебя. Меня ты увидишь только в
тюрьме, в полночь, в последнюю минуту твоей жизни!"
Глиндон машинально повернул голову и заметил кравшегося за ним
человека, которого уже видел, когда выходил из дома гражданина С., видел,
как тот несколько раз пересекал ему путь, но англичанин не обратил на него
особенного внимания. В ту же минуту он инстинктивно понял, что за ним
следят, его преследуют. Улица, по которой он проходил, была затемненной и
пустой, так как жара была настолько сильна, что все попрятались по домам.
Несмотря на всю его храбрость, холодок пробелил по спине Глиндона. Он
слишком хорошо знал страшную систему, царившую в Париже, чтобы не понять
всей опасности. Для жертвы Революции впервые заметить шпиона, который,
крадучись и скрываясь, следует за ней по пятам, было то же самое, что для
жертвы чумы увидеть на своем теле первый нарыв. Преследование, арест, суд и
гильотина - вот каковы были обычные и быстрые шаги чудовища, которое
анархисты называли законом. Дух у него захватило, и он ясно слышал биение
своего сердца. Он остановился и затаил дыхание, глядя на тень, которая также
остановилась позади него.
Вскоре, однако, уверенность, что шпион один, и пустота улицы придали
ему храбрости, и он сделал несколько шагов навстречу преследователю, который
попятился при виде его.
- Гражданин, ты следовал за мною, - сказал он, - что тебе от меня надо?
- Мне кажется, - отвечал последний с любезной улыбкой, - что улицы
достаточно широки для двоих. Надеюсь, что ты не такой уж дурной
республиканец и не желаешь присвоить себе весь Париж?
- В таком случае иди вперед, а я последую за тобой.
Незнакомец поклонился и прошел вперед. Минуту спустя Глиндон бросился в
узкий переулок, поспешно пошел по лабиринту улиц, пассажей и аллей.
Мало-помалу он собрался с мыслями, успокоился и, поглядев назад, подумал,
что оторвался от шпиона; тогда он круговым путем снова направился к дому.
В то время как он выходил в одну из более широких улиц, прохожий,
завернутый в плащ, поспешно прошел мимо него и шепнул:
- Кларенс Глиндон! За вами следят, идите за мной...
Затем незнакомец пошел вперед, а Кларенс обернулся и снова увидел за
собою того же человека с угодливой улыбкой, от которого думал избавиться. Он
забыл повеление незнакомца следовать за ним и, увидав недалеко толпу,
собравшуюся перед выставкой карикатур, бросился в середину группы, нырнул в
соседнюю улицу, изменил направление и, после долгой и быстрой ходьбы, не
видя больше шпиона, достиг уединенного квартала.
Здесь действительно все казалось спокойным и прекрасным, и художник
даже в этот час нависшей над ним опасности с удовольствием рассматривал
открывшуюся перед ним картину. Это было сравнительно просторное место. Рядом
величественно текла Сена, неся на себе лодки и суда. Солнце золотило шпили и
купола и сверкало на стенах беломраморных дворцов поверженной в прах знати.
Здесь, утомленный и тяжело дышащий, он остановился на мгновение - прохладный
ветерок с реки овевал его горячий лоб.
- Хоть на минуту я здесь в безопасности, - пробормотал он.
Не успел он это сказать, как в тридцати шагах от себя увидал шпиона.
Глиндон остановился как вкопанный; он был так утомлен и измучен, что бегство
было для него исключено. С одной стороны была река, бежать через которую
было невозможно, так как поблизости не было моста, с другой стороны -
вереница особняков.
В ту минуту, как он остановился, он услыхал грубый смех и непристойные
песни, раздавшиеся из одного дома между ним и шпионом. Это было кафе,
пользовавшееся дурной репутацией, обычное место сбора шайки Черного Анри и
шпионов Робеспьера. Итак, шпион преследовал свою жертву в самом логовище
своры. Он медленно подвигался к дому и, остановившись перед открытым окном,
всунул в него голову, как бы для того, чтобы вызвать оттуда вооруженных
собутыльников.
В ту же минуту, в то время как голова шпиона еще была в окне, Глиндон
увидал в полуоткрытую дверь противоположного дома того самого незнакомца,
который предупредил его. Закутанный в плащ, который делал его неузнаваемым,
незнакомец сделал ему знак войти. Он без шума бросился под гостеприимный
кров; едва дыша, поднялся вслед за незнакомцем по широкой лестнице, прошел
через пустую квартиру, и наконец, когда оба вошли в маленький кабинет,
незнакомец сбросил с себя шляпу и плащ, до сих пор скрывавшие его фигуру и
лицо, и Глиндон узнал Занони.
IX
- Вы здесь в безопасности, молодой англичанин, - сказал Занони,
предлагая кресло Глиндону. - Для вас большое счастье, что я наконец нашел
вас.
- Я был бы гораздо счастливее, если бы никогда не встречался с вами!
Однако, в эти последние часы моей жизни, я рад увидеть еще раз лицо
зловещего и таинственного существа, которому я могу приписать все мои
страдания. Здесь по крайней мере ты не можешь ни обмануть меня, ни уйти от
меня. Здесь, прежде чем мы расстанемся, ты объяснишь мне мрачную загадку,
если не твоей жизни, то хотя бы моей.
- Ты сильно страдал, бедный неофит? - с сочувствием произнес Занони. -
Да, я это вижу по твоему лицу, но почему ты обвиняешь меня в этом? Разве я
не предупреждал тебя, чтобы ты боялся стремлений твоего собственного духа?
Разве я не советовал тебе остановиться? Разве я не говорил тебе, как много в
испытании ужасного и непредвиденного? Разве я не был готов отдать тебе
сердце, вполне достойное, чтобы удовлетворить тебя, когда оно принадлежало
мне? Разве не сам ты бесстрашно выбрал опасности посвящения? Ты свободно
избрал Мейнура в свои учителя и его науку для изучения!
- Но откуда явилась у меня ненасытная жажда этого странного и ужасного
знания? Я не знал ее, пока твой недобрый взгляд не упал на меня и не завлек
в окружающую тебя магическую атмосферу!
- Ты ошибаешься. Эти желания были в тебе и проявились бы тем или другим
способом. Ты спрашиваешь у меня загадку твоей и моей судьбы. Взгляни на все
живущее. Разве не повсюду видишь ты тайны? Разве твой взгляд может следить
за созреванием семени, прорастающего под землей? В нравственном и физическом
мире есть множество мрачных и загадочных чудес, более удивительных, чем
могущество, которое ты приписываешь мне.
- Разве ты отрицаешь это могущество? Сознаешь ли ты, что ты обманщик,
или смеешь сказать мне, что ты действительно продался духу зла, что ты
чародей и колдун, чей близкий друг преследует меня день и ночь?
- Не важно, кто я такой, - отвечал Занони, - важно только, смогу ли я
помочь тебе прогнать твой отвратительный Призрак, чтобы ты снова мог
вернуться к обыкновенной здоровой жизни. Но есть, однако, вещь, которую я
хочу сказать тебе, не для того, чтобы оправдать самого себя, но Небо и
Природу, на которых ты злобно клевещешь в твоих подозрениях.
Занони замолчал на мгновение, затем продолжал с легкой улыбкой:
- В дни твоей молодости ты, без сомнения, читал великого христианского
поэта, муза которого, как заря, которую она воспевала, являлась на землю,
украшенная райскими цветами. Никогда ничей дух не был более наполнен
рыцарскими предрассудками своего времени, как его, и, конечно же, поэт
"Освобожденного Иерусалима" предал анафеме, проклял, к полному удовольствию
инквизитора, с которым советовался, всех тех, кто занимался чародейством.
Но в своем горе и страданиях, во время заточения в Бедламе, сам Тассо
нашел утешение и спасение в признании святой и духовной Теургии - магии,
которая умела вызывать ангелов и добрых гениев, а не демонов. Разве ты не
помнишь, как он, кто еще в юном возрасте был так хорошо сведущ в мистериях
величественного Платонизма, который намекает на тайны всех звездных братств,
от халдеев до поздних розенкрейцеров, он в своих прелестных стихах проводит
различие между черной магией Исмены {Исмена - героиня поэмы "Освобожденный
Иерусалим".} и чудным знанием Волшебника, который руководит защитниками
Святой Земли. Этот Волшебник не пользуется помощью адских духов, но
употребляет в дело тайные свойства источников и растений, тайны неизвестной
природы и влияние различных звезд и планет. Разве христианский отшельник,
обративший Волшебника (это совсем не выдуманный персонаж, но тип
духоиспытателя, который поднимается от Природы к Богу), приказывает ему
отказаться от всех этих тайных знаний и возвышенных учений? Нет! Но только
развивать и направлять их к достойной цели. И в этом грандиозном замысле
поэта заключается тайна его истинной Теургии, которая так пугает ваше
невежество в более просвещенный век, порождая у вас ребяческие страхи и
кошмарные видения расстроенного воображения. Занони остановился, потом
продолжал снова: - В отдаленные века среди цивилизации, вполне отличной от
настоящей, которая поглощает отдельную личность в государстве, жили люди,
одаренные пылкой душой и ненасытной жаждой знания. В могущественных и
мрачных деспотиях, в которых они жили, не было беспокойных и земных путей
для изживания лихорадочных стремлений их разума. Они должны были жить среди
древних каст, в которых никакой разум не мог проявить себя, никакая доблесть
- пробить себе дорогу. Только одна жажда знаний царила в сердцах тех, кто
перенимал науку и мудрость от отца к сыну. Вот почему, даже из ваших
несовершенных анналов прогресса человеческого знания, вы сможете видеть, что
в первые века своего существования Философия не спускалась до земных забот
людей. Она жила среди чудес более возвышенного рода, она старалась познать
образование материи, сущность духа, который управляет ею, проникнуть в тайны
звездных сфер, погрузиться в глубины природы, в которых, по утверждению
ученых, Зороастр первый открыл искусство, которое ваше невежество называет
магией. В эти-то века нашлись люди, которые, среди фантазий и иллюзий своего
класса, думали, что уловили лучи более грандиозного и верного знания. Они
верили в сродство всех творений природы, они полагали, что самое ничтожное
из них имеет тайное влечение, способное возвысить его до самого великого.
Прошли века, много жизней погибло в этих исследованиях, но каждый шаг
фиксировался и отмечался и делался новой ступенью для небольшого числа
избранных, которые, по праву наследства, следовали по этому пути. Наконец из
этого мрака блеснул свет, но не думай, чтобы эта заря занялась для тех, чьи
мысли были нечисты и над кем злое начало сохраняло еще какую-нибудь власть.
Тогда, как и теперь, это благодеяние было доступно только чистому
воображению и возвышенному уму, которых не смущали ни заботы о грубой жизни,
ни унизительные страсти. Вместо того чтобы прибегать к помощи демонов, они
стремились приблизиться к источнику всякого добра, и чем более освобождались
они из-под влияния планетарных сил, тем более проникались величием и
добротою Создателя, и если они искали и наконец открыли, каким образом все
тончайшие изменения бытия, жизни, человека и материи могут открыться
духовному зрению, если они открыли, что для Духа пространство не существует
и в то время, как тело остается здесь, точно пустая гробница, свободная
мысль может перелетать от звезды к звезде, - если они действительно сделали
такие открытия, то высшим блаженством их знания были восхищение и обожание!
Так как, согласно словам одного мудреца, посвященного в эти высшие вопросы,
в душе находится начало, превосходящее все во внешней природе. Благодаря
этому началу мы можем возвыситься над земным миром и принять участие в
бессмертной жизни Небесных Иерархий. Когда душа поднимается до существ более
высоких, чем она сама, она оставляет род, с которым временно связана, и
возвышается до высшего ранга существ, с которыми отождествляется. Допустите
же тогда, что подобные существа наконец нашли тайну остановить, отодвинуть
смерть... отвращать опасности и врагов... проходить невредимо чрез земные
перемены. Неужели вы думаете, что эта жизнь могла внушить им другие желания,
кроме стремления к бессмертию и к тому, чтобы лучше приготовить их ум к
этому более возвышенному существованию, в котором они могли пребывать,
уничтожив раз и навсегда действие Времени и Смерти? Прогоните ваши мрачные
подозрения о демонах и волшебниках... душа может стремиться только к свету,
и наша чудная наука ошибалась только в том, что забывала про слабости и
страсти, какие может уничтожить только смерть, которую мы все-таки напрасно
победили.
Глиндон никак не ожидал услышать что-нибудь подобное и некоторое время
не мог произнести ни слова. Наконец он прошептал:
- Но почему же тогда для меня...
- Почему, - перебил Занони, - почему для тебя одно раскаяние и ужас?
Потому что существует Порог духовного мира и страшный Призрак - Страж этого
порога. Безумный! Взгляни на самые простые основы любой науки. Может ли
ученик, как только захочет этого, превратиться в учителя? Разве достаточно
купить Эвклида, чтобы сделаться Ньютоном? Разве юноша, которому
покровительствуют музы, может сказать: "Я сравняюсь с Гомером"? Когда в
отдаленные века, о которых я говорю, мыслитель стремился к высотам, коих ты
хотел достичь одним прыжком, он уже с колыбели приготовлялся к этому.
Внутренняя и внешняя природа открывалась его глазам мало-помалу, год за
годом, по мере того, как его зрение приучалось к свету. Он приступал к
практическому посвящению только тогда, когда у него не оставалось ни одного
земного желания, которое связывало бы божественную способность, что вы
зовете воображением, ни одного желания, что могло бы омрачать ум. И даже
тогда число достигавших последней ступени посвящения было очень невелико. Но
счастливы те, кто ранее достиг небесной славы, входом в которую служит
смерть.
Занони остановился, по лицу его пробежала тень тяжелой думы.
- Существуют ли другие смертные, кроме тебя и Мейнура, которые обладали
бы твоим могуществом и знали твои тайны?
- До нас были другие, но в настоящее время мы одни остались на земле.
- Обманщик! Ты сам изобличаешь себя! Если они могли победить смерть, то
почему же они теперь не живут?
- Дитя дня! - печально возразил Занони. - Разве я не говорил тебе, что
ошибка нашего знания заключается в забвении силы желаний и страстей, которые
ум не может победить вполне, пока заключен в телесной оболочке? Неужели ты
думаешь, что легко отказаться от всех человеческих уз, отбросить всякую
дружбу, всякую любовь? Или видеть, как день за днем дружба и любовь вянут и
уходят из нашей жизни, как недолговечные цветы вянут и осыпаются со своих
стеблей? Неужели ты можешь удивляться, что, имеющие возможность жить до
конца света, мы, однако, можем предпочесть умереть гораздо ранее? Скорее
удивляйся тому, что еще существуют двое, которые так привязаны к земле. Для
меня, признаюсь, земля еще имеет свою прелесть. Я достиг последней тайны в
то время, когда моя молодость была еще в полном блеске, и молодость придает
всему окружающему свою чудную красоту; для меня дышать - значит еще
наслаждаться. Чело природы не потеряло для меня своей свежести, нет ни одной
травинки, в которой я не мог бы открыть новой красоты. То, что для меня моя
молодость, то для Мейнура его старость. Он скажет тебе, что для него жизнь
есть только возможность изучать, и только тогда, когда он исследует все
чудеса, порожденные Творцом на земле, - только тогда он потребует для своего
ума новых областей познания. Мы представляем две вечные сферы - искусства,
которое наслаждается, и науки, которая изучает. А теперь, чтобы ты утешился
в том, что не получил доступа к этим тайнам, знай, что мысль должна
настолько отделиться от всего, что волнует и занимает людей, должна быть так
свободна от всякого желания, любви, ненависти, что для честолюбца,
влюбленного, завистника это могущество недоступно. Я сам, наконец связанный,
ослепленный самыми обыкновенными семейными узами, беспомощный, я заклинаю
тебя, тебя, побежденного и отвергнутого ученика, я заклинаю тебя руководить
мною... Где они? О, скажи мне... Говори! Моя жена! Мой ребенок! Ты молчишь!
О! Ты знаешь теперь, что я не враг и не волшебник. Я не могу дать тебе того,
что несовместимо с твоими способностями, я не могу преуспеть там, где
потерпел неудачу невозмутимый Мейнур, но лучший дар после этого - я могу
вручить тебе его: я могу примирить тебя с жизнью и успокоить твою совесть.
- Ты обещаешь?
- Во имя их дорогих жизней, обещаю тебе это!
Глиндон взглянул на него и поверил. Он тихо прошептал адрес дома, куда
его роковое присутствие уже навлекло отчаяние и смерть.
- Будь благословен! - страстно вскричал Занони. - Как! Неужели ты не
замечал, что у входа во все высшие миры стоят существа страха и ужаса? И
даже в этом мире никто никогда не оставлял области привычек и предрассудков,
не чувствуя сначала, что его охватывает непреодолимый безымянный ужас? Всюду
вокруг тебя, всюду, где человек трудится и стремится к своей цели, в келье
мыслителя, в собрании демагогов, в стане воинов - всюду, хотя люди его и не
замечают, их стережет невыразимый ужас, мрачный и угрожающий. Но только
тогда, когда ты осмеливаешься подняться над собой духовно, Призрак
становится видим, и он никогда не перестанет преследовать тебя до тех пор,
пока ты не перейдешь в бесконечность, как серафим, или не возвратишься, как
ребенок, к обыкновенной жизни! Но ответь мне на один вопрос. Когда ты
старался остаться верным какому-нибудь добродетельному решению, принятому
спокойно, и когда Призрак вдруг появлялся перед тобой, когда его голос
шептал тебе об отчаянии, когда его мертвенный взгляд старался запугать и
отбросить тебя в жизнь интриг или кутежей, во время которых он исчезал,
оставляя тебя на растерзание врагам, более безжалостным, чем он сам,
противился ли ты когда-нибудь Призраку и охватывавшему тебя страху? Говорил
ли когда-нибудь: "Что бы ни случилось, я хочу быть верен добродетели"?
- Увы! - сказал Глиндон. - Я совсем недавно осмелился это сделать.
- И ты почувствовал, что Призрак становится неясным, а его власть
слабее?
- Это правда.
- В таком случае радуйся! Ты преодолел истинный ужас этого
таинственного испытания. Решимость есть первая победа. Радуйся, потому что
ты сделал первый шаг на пути к изгнанию Призрака. Ты не принадлежишь к числу
тех, которые, отрицая будущую жизнь, делаются жертвами неумолимого Ужаса.
Когда же люди поймут наконец, что Великая Религия так сурово настаивает на
необходимости веры не потому только, что вера ведет к будущей жизни, но и
потому, что без веры нет ничего хорошего в этой жизни! Без веры нет
совершенства и в этом мире. Вера - это нечто более мудрое, счастливое,
божественное по сравнению с тем, что мы видим на земле. Артист зовет ее
Идеалом, священник Верой. Идеал и Вера тождественны. Вернись, заблудший,
пойми, как много прекрасного и святого в обыкновенной жизни! Прочь, ужасный
Призрак! Назад, в твое мрачное жилище! А ты, лазурное Небо, улыбнись и излей
покой на это детское сердце, успокой его лучом твоей утренней и вечерней
звезды, звезды Воспоминаний и Надежды!
Говоря таким образом, Занони положил руку на пылающий лоб своего
изумленного и возбужденного собеседника. В то же мгновение им овладел род
экстаза: ему казалось, что он возвратился на родину своего детства, он снова
был в маленькой комнате, где около его колыбели мать смотрела на него и
молилась. Эта детская комнатка была ясно видна ему, и ничто в ней не
изменилось. В углу стояла простая постель, на стенах - полки со священными
книгами. Рядом мольберт, на котором он впервые пытался передать свой идеал,
- холст покрыт пылью и разорван в нижнем углу справа. Из окна виднеется
вдали старое кладбище; солнце весело глядит сквозь ветви тисовых деревьев;
он видит сквозь зелень могилу, где лежат рядом его отец и мать, и шпиль
колокольни, устремленный в Небо - в этот символ надежд тех, кто доверил свои
бренные останки земной пыли; в его ушах раздается праздничный благовест
колоколов. Видения ужаса далеко отлетели от него; молодость, детство, самые
первые годы жизни возвратились к нему с их невинными радостями и надеждами,
ему казалось, что он падает на колени, чтобы молиться. Он проснулся... Он
проснулся с чудными слезами на глазах: он чувствовал, что Призрак исчез
навсегда. Глиндон оглянулся вокруг: Занони не было, а на столе лежала
записка, чернила которой были еще влажны:
"Я найду средства помочь тебе бежать. Сегодня вечером, ровно в девять
часов, лодка будет ждать тебя на реке перед этим домом, лодочник отвезет
тебя в убежище, где ты можешь в безопасности ждать конца этого Царства
Террора, которое кончается. Не думай более о чувственной любви, которая
соблазнила и чуть ли не погубила тебя. Она изменила бы тебе и уничтожила
тебя. Ты безопасно возвратишься в свое отечество; тебе остаются еще долгие
годы, чтобы обдумать прошлое и исправить его. Что касается будущего, то
пусть твое видение будет твоим руководителем и твои слезы - твоим
крещением!"
Глиндон буквально исполнил эти предписания и убедился в их
благотворности и справедливости.
X
ЗАНОНИ К МЕЙНУРУ
"Она в одной из их тюрем, их ужасных тюрем. Это приказание Робеспьера.
Я открыл, что Глиндон причина этого. Вот какова была ужасная связь их судеб,
которую я не мог распутать, но которая, до тех пор, пока не оборвалась, как
теперь, закрывала от меня Глиндона так же, как и ее, густым туманом. В
тюрьме! В тюрьме! Это дверь в могилу! Суд и неизбежная казнь, следующая за
таким судом, произойдут через три дня. Тиран назначил десятое термидора днем
исполнения всех своих кровавых планов. Смерть невинных наведет ужас на
город, а в это время его сторонники уничтожат его врагов. Мне остается одна
надежда: что власть, которая будет судить теперь этого судью, сделает из
меня орудие для ускорения его падения. Мне остается только два дня! Дальше -
тьма и одиночество. Я еще могу спасти ее. Тиран падет накануне дня,
назначенного им для резни. Я в первый раз вмешиваюсь в борьбу и интриги
людей; мой дух порывает с моим отчаянием - он во всеоружии и готов к борьбе.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Около улицы Сент-Оноре собралась толпа - только что арестовали по
приказу Робеспьера одного молодого человека. Все знали, что он служит у
Тальена, предводителя оппозиции в Конвенте, врага, на которого тиран не
осмеливался нападать до сих пор. Этот случай вызвал большее волнение, чем
обычный арест во время Царства Террора. В толпе было много друзей Тальена,
много врагов тирана, наконец, много людей, уставших созерцать, как тигр
таскает все новые и новые жертвы в свое логовище. Слышался глухой и зловещий
ропот, глаза, налитые ненавистью, глядели на офицеров, когда они схватили
юношу, и, хотя люди не смели открыто сопротивляться, последние ряды теснили
передние и мешали продвигаться арестованному и его стражам. Молодой человек
пытался бежать, и отчаянным усилием ему удалось вырваться из рук конвоя. Он
бросился в толпу и исчез в ее рядах, которые сомкнулись за ним. Но вдруг
раздался лошадиный топот. Разъяренный Анрио и его свита врезались в толпу,
которая в испуге рассеялась, и пленник был снова схвачен одним из солдат
Робеспьера. В эту минуту чей-то голос шепнул пленнику:
- У тебя есть письмо, если его найдут, твоя последняя надежда погибла.
Дай мне его! Я отнесу его к Тальену.
Удивленный пленник обернулся, и выражение глаз незнакомца внушило ему
доверие; кавалерия приближалась, якобинец, державший пленника, отпрянул,
чтобы не попасть под копыта лошадей; в этот момент возникла блестящая
возможность передать письмо, и мгновение спустя незнакомец уже исчез.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Главные враги тирана собрались в доме Тальена. Опасность теснее
сблизила всех. Все фракции отложили в сторону свои распри на время, чтобы
объединиться наконец против ужасного человека, который устремился, давя их
всех, к своему окровавленному трону. Среди них были храбрый Лекуэнтр, уже
провозглашенный врагом Франции; раболепствующий Барер - герой толпы, который
обычно пытался примирять все крайности; Баррас, спокойный и сдержанный;
Колло д'Эрбуа, дышащий ненавистью и мщением и не видящий, что только одни
преступления Робеспьера могут покрыть его собственные.
Собрание было бурное, но нерешительное, так как ужас, который вызывали
постоянный успех и невероятная энергия Робеспьера, все еще довлел над умами
большей части присутствующих. Тальен, которого тиран боялся больше всех и
который один мог быть руководителем его врагов, сам был слишком подавлен
воспоминаниями о своих жестокостях, чтобы не чувствовать смущения в своей
новой роли - приверженца милосердия.
- Это правда, - сказал он после взволнованной речи Лекуэнтра, -
узурпатор угрожает нам всем. Но толпа все еще любит его; якобинцы все еще
поддерживают его. И лучше было бы отложить открытые враждебные действия, до
тех пор пока не наступит более подходящий момент. Если мы сделаем попытку и
потерпим неудачу, то это приведет нас, связанных по рукам и ногам, на
гильотину. Но каждый день его власть должна убывать. Ожидание - наш лучший
союзник.
В самый разгар совещания Тальену доложили, что какой-то незнакомец
желает его видеть по делу, не терпящему отлагательства.
- У меня нет времени, - с нетерпением вскричал он.
Слуга подал ему записку. Тальен развернул ее и прочел написанные
карандашом следующие слова: "Из тюрьмы от Терезы де Фонтенэ".
Он побледнел, встал и бросился в переднюю, где увидал совершенно
незнакомую ему личность.
- Надежда Франции! - сказал незнакомец голосом, заставившим затрепетать
сердце Тальена. - Ваш слуга арестован на улице. Я спас вашу жизнь и жизнь
женщины, которая станет вашей женой. Я принес вам письмо Терезы де Фонтенэ.
Тальен дрожащими руками развернул письмо и прочел: "Неужели я должна
опять напрасно умолять Вас? Еще раз повторяю Вам, не теряйте ни одного часа,
если Вы дорожите Вашей и моей жизнью. Приговор и казнь состоятся через три
дня, десятого термидора. Нанесите удар, пока еще есть время, поразите
чудовище, Вам остается два дня. Если Вы будете колебаться, откладывать, то
увидите меня в последний раз, когда я проеду перед Вашими окнами на эшафот".
- Суд над ней скомпрометирует вас, - сказал незнакомец, - ее смерть
только ускорит вашу. Не бойтесь ничего со стороны народа: народ пытался
освободить вашего слугу. Не бойтесь Робеспьера, он сам сдастся вам. Завтра
он будет в Конвенте; завтра вам надо, рискуя своей головой, потребовать его
голову.
- Он будет завтра в Конвенте? Кто же вы, знающий так хорошо то, чего я
не знаю?
- Я человек, который хотел бы, как и вы, спасти любимую женщину.
И прежде чем Тальен пришел в себя от удивления, незнакомец исчез.
Тальен вернулся к своим сообщникам.
- Я получил известия, неважно от кого, которые меняют мои планы.
Десятого термидора нас всех отправляют на гильотину. Я советовал вам ждать,
- сказал он, - но теперь я беру свои слова назад. Робеспьер отправляется
завтра в Конвент, там надо разбить и уничтожить его. С горы он увидит
мрачную тень Дантона, из Долины - призраки Верньо и Кондорсе в кровавых
саванах.
Было отмечено (и этот факт можно найти в некоторых мемуарах того
времени), что в течение дня и ночи седьмого термидора какой-то человек, не
принимавший участия в предыдущих бурных событиях, появлялся в разных концах
города - в кофейнях, клубах, на собраниях различных фракций - и там, к
удивлению и ужасу слушателей, громко говорил о преступлениях Робеспьера и
предсказывал его неизбежное падение; его слова волновали сердца, рассеивая
страх, и воспламеняли их негодованием и необычайной смелостью.
Но что было всего удивительнее - это то, что ни один голос не возражал
ему, ни одна рука не поднялась против него, ни один приспешник тирана не
вскричал: "Арестуйте изменника!"
Эта безнаказанность ясно говорила, что народ отвернулся от кровавого
злодея. Один только раз смуглый якобинец с суровым лицом вскочил из-за
стола, за которым он пил, и, подойдя к незнакомцу, сказал, положив ему руку
на плечо:
- Именем Республики, я тебя арестую!
- Гражданин Аристид, - тихо сказал незнакомец, - пойди к Робеспьеру,
его нет дома, и в левом кармане оставленного им камзола ты найдешь бумагу.
Прочти ее и возвращайся назад. Я буду ждать тебя и, если ты и тогда захочешь
меня арестовать, сдамся без сопротивления. Посмотри вокруг, на эти
ожесточенные лица; если ты тронешь меня сейчас, тебя разорвут на куски.
Якобинец почувствовал, что какая-то сила против воли заставляет его
повиноваться. Он ушел, ворча, а когда возвратился, то незнакомец все еще был
в таверне.
- Благодарю, гражданин, - сказал он, сопровождая эту благодарность
энергичным проклятием, - благодарю! В списке у негодяя значилось мое имя!
После этого якобинец Аристид вскочил на стол и закричал:
- Смерть тирану!
XI
Наступило утро восьмого термидора (двадцать шестого июля). Робеспьер
отправился в Конвент, со своей вымученной, натянутой речью, полной фраз о
филантропии и добродетелях, - он отправился туда, чтобы выбрать новую
жертву. Все его агенты готовы были встретить его, свирепый Сен-Жюст приехал
из армии, чтобы поддержать его мужество и воспламенить его гнев. Его
зловещее появление вызвало кризисную ситуацию в собрании.
- Граждане! - раздался голос Робеспьера. - Другие рисовали льстивые
картины, я пришел, чтобы сообщить вам полезные истины...
* * * *
- И они приписывают мне - мне одному! - все совершенные злодеяния. Это
выгодно Робеспьеру! Все это дело рук Робеспьера! Стоит ввести новый налог, и
они кричат, что Робеспьер разоряет их. Они называют меня тираном! Почему?
Потому что я приобрел некоторое влияние. Но как? Потому что говорю правду. И
кто утверждает, что правде, исходящей из уст представителей французского на-
рода, не нужна сила? Нет никакого сомнения в том, что в правде есть своя
власть, своя ярость, свой деспотизм, свои предпочтения и оттенки,
трогательные или ужасные, которые терзают чистые сердца, как больную
совесть, и которым Лицемерие способно подражать не более, чем Сальмонеус,
силящийся изобразить небесный гром. Кто же такой я, которого они обвиняют?
Раб свободы, живой мученик Республики, жертва ненависти к преступлению!
Всякая грубость и насилие претят мне, а действия, законные для других,
считаются преступлением, когда их совершаю я. Достаточно знать меня, чтобы
быть оклеветанным. В самом моем усердии они видят вину. Отнимите у меня
совесть, и я стану несчастнейшим из смертных.
Он замолчал, и Кутон вытер выступившие на глазах слезы. Сен-Жюст издал
одобрительный возглас и суровым взглядом окинул мятежную Гору. В толпе
воцарилась мертвая, скорбная и леденящая кровь тишина. Прочувствованная речь
Робеспьера не вызвала отклика в сердцах его слушателей.
Оратор окинул взглядом собравшихся. Ну что ж! Сейчас он снимет с них
эту апатию. Робеспьер продолжает; он больше не хвалит и не жалеет себя. Он
обличает и обвиняет. Переполненный ядом, он извергает его на всех и вся - на
внутреннее положение, на опасность извне, на состояние финансов в стране, на
войну - на все! Его голос становится все резче и пронзительнее...
- Существует заговор против Свободы. Своей силой он обязан преступной
коалиции, свившей себе гнездо на груди Конвента: его соучастники нашли себе
приют в Комитете общественного спасения. Как избавиться от этого зла?
Наказать изменников; провести чистку в Комитете; сокрушить все фракции с
помощью власти народа; воздвигнуть на их руинах власть Свободы и
Справедливости. Таковы основные принципы этой Реформы. Неужели открыто
признавать их, заявлять о них - значит удовлетворять свои честолюбивые
замыслы?! Или вы хотите отречься от этих принципов, чтобы среди нас царила
тирания? Ради чего выступаете вы против человека, чья правота очевидна и ко-
торый по крайней мере обладает знанием, знает, как умереть за отечество? Мне
предопределено судьбой бороться с преступлением, а не возглавлять его. Увы,
еще не наступило время, когда достойные люди смогут служить своей стране без
всяких опасений за свою жизнь. Пока страной правят мошенники, защитники
свободы будут вне закона.
Целых два часа аудитория внимала с холодным равнодушием этому мрачному
гимну смерти. В полной тишине он начался, в полной тишине завершился. Враги
оратора побоялись высказывать свое недовольство. Пока еще они не знали, на
чью сторону склонится чаша весов. Его сторонники боялись выражать свое
одобрение; они еще не знали, кто из их друзей и родственников станет жертвой
очередных обвинений. "Остерегись! - шептал один другому. - Его угрозы
направлены на тебя". Но несмотря на враждебную тишину, поначалу аудитория
выглядела вполне покорной. В этом ужасном человеке все еще чувствовалась
власть всесокрушающей воли. Как всегда, хотя он и не был прирожденным
оратором, его слова были наполнены решимостью и точно били в цель. В устах
человека, кивком головы приводившего в движение отряды Анрио и оказывавшего
влияние на самого Рене Дюма, сурового председателя трибунала, они
приобретали особый вес. Внезапно поднявшийся с места Лекуэнтр из Версаля
вызвал среди собравшихся чувство настороженной тревоги, так как был одним из
самых яростных противников тирана. Каков же был ужас во фракции Тальена,
какое удовлетворение в самодовольной улыбке Кутона, когда Лекуэнтр
потребовал, чтобы речь оратора была напечатана! Казалось, всех охватил
внезапный паралич. Наконец Бурдон де Луаз, чье имя было дважды отмечено в
черном списке Диктатора, прошествовал к трибуне и предложил смелую
контррезолюцию: речь должна быть передана тем двум Комитетам, против которых
в ней были выдвинуты обвинения. И опять никакого одобрения со стороны
заговорщиков: они сидели в напряженной неподвижности, как будто их
заморозили. Трусоватый и всегда осторожный Барер, прежде чем встать, быстро
оглядел собравшихся. Он поднимается и присоединяется к Лекуэнтру! Затем,
воспользовавшись моментом, со своего места (привилегия, данная лишь одному
человеколюбцу-паралитику) выступил Кутон и, используя достоинства своего
мягкого, вкрадчивого голоса, попытался поражение обратить в триумф.
Он не только потребовал, чтобы речь была напечатана, но и предложил
разослать ее по всем общинам и войскам. Необходимо было успокоить
несправедливо оскорбленные и уязвленные сердца. Депутаты, наиболее верные
сторонники Робеспьера, обвинялись в пролитии крови. "Ах! Если бы он был
причастен к смерти хотя бы одного невинного человека, он стал бы жертвой
невыносимых страданий". Какое благородство чувств! Все время, пока он
говорил, Кутон ласкал пригревшегося на его груди спаниеля. Браво, Кутон!
Робеспьер торжествует! Царство Террора продолжается! До боли знакомая
покорность вновь воцаряется в собрании. Они голосуют за опубликование этого
гимна Смерти и передачу его во все муниципалитеты страны. Со скамеек Горы
Тальен, охваченный ужасом и тревогой, нетерпением и негодованием, кинул
взгляд туда, где сидели незнакомцы, допущенные послушать дебаты. Внезапно он
встретился глазами с Неизвестным, который днем раньше принес ему письмо от
Терезы де Фонтенэ. Его взгляд зачаровал Тальена. Позднее он вспоминал, что
выражение этих глаз, напряженных, серьезных, таящих в себе немой укор и
одновременно веселых и ликующих, вдохнуло в него новую жизнь и мужество. Они
взывали к его сердцу, подобно трубе, зовущей в строй боевого коня. Он то и
дело вставал со своего места, подходил к своим союзникам и о чем-то шептался
с ними. Он создавал вокруг себя какую-то заразительную атмосферу. Те,
которых Робеспьер поносил с особенным усердием, кто уже видел меч,
занесенный над их головами, пробуждались от сонного оцепенения. Вадье,
Камбон, Билло-Варенн, Пани, Амар - все они разом вскочили со своих мест и
потребовали слова. Первым взял слово Вадье, за ним последовали остальные.
Гора взорвалась огневым вихрем и потоками все сокрушающей лавы. Прилив
сменяется очередным стремительным приливом. Их целый легион, этих Цицеронов,
набросившихся на изумленного Катилину! Робеспьер дрогнул, он колеблется, он
готов на уступки, он отступает. Его неожиданный страх вселяет в них новое
мужество. Они прерывают его, его голос тонет в их крике, они требуют нового
голосования. И вновь Амар предлагает, чтобы речь была отправлена в Комитеты.
В Комитеты! К его врагам! Суматоха, смятение, шум, гам! Лицо Робеспьера
выражает молчаливое и высокомерное презрение. Побледневший, потерпевший
поражение, но не поверженный, он сам подобен шторму в центре бури!
По залу пронеслось движение. Все увидели в этом поражении падение
Диктатора. Кт...
