Лорд Дансени. Книга Чудес
страница №2
...а, состарившегося в странствиях: "Этоодна из тайн, которые часто встречаются в море". И капитан Шард и Королева
Юга жили долго и счастливо, хотя долго еще вечерами часовые на деревьях
видели своего капитана, сидящего с озадаченным видом, или слышали, как он
время от времени недовольно бормотал: "Жаль, что я не знаю побольше о нравах
Королев".
Мисс Каббидж и сказочный дракон
Эту историю рассказывают на балконах Белгрейв-сквер и на башнях
Понт-стрит; люди поют ее вечерами на Бромптон-роуд.
Вскоре после своего восемнадцатого дня рождения Мисс Каббидж из дома No
12А на площади Принца Уэльского узнала, что прежде, чем минует еще один год,
она лишится вида этого некрасивого сооружения, которое так долго было ее
домом. И, скажи вы ей дальше, что в течение года все следы так называемой
площади, и того дня, когда ее отец был избран подавляющим большинством
участвовать в управлении судьбами империи, бесследно исчезнут из ее памяти,
она просто сказала бы тому, кто поведал ей это, своим сердитым голосом:
"Идите вы!" Об этом ничего не писали в ежедневных газетах, политика партии
ее отца не создавала условий для чего-то подобного, не было никакого намека
на это в беседах на вечеринках, которые посещала Мисс Каббидж. Не было
никакого намека, никакого предупреждения, что неприятный дракон с золотой
чешуей, издававшей жуткий грохот, когда он передвигался, выйдет прямо из
романтического сияния, пройдет ночью (как мы знаем) через Хаммерсмит, явится
к Ардл-мэншн, а затем повернет налево, что неизбежно приведет его к дому
отца мисс Каббидж.
Мисс Каббидж сидела вечером на балконе, совершенно одна, ожидая отца,
который должен был стать баронетом. Она облачилась в прогулочные ботинки,
шляпу и вечернее платье с глубоким вырезом; ведь художник только что
закончил работу над ее портретом и ни она, ни живописец не обратили никакого
внимания на странную комбинацию. Она не услышала звона золотой чешуи
дракона, не разглядела выше огней лондонского коллектора маленький, красный
свет его ярких глаз. Он внезапно поднял голову, сиявшую золотом, над
перилами балкона; тогда он не казался желтым драконом, поскольку его
блестящая чешуя отражала красоту, которую Лондон обретал только вечером и
ночью. Она закричала, но не обратилась к рыцарю, не придумала, к какому
именно рыцарю обращаться, не задумалась, где были победители драконов из
далеких, сказочных дней, в какую более важную игру они играли, какие войны
вели; возможно, они были даже заняты тогда подготовкой к Армагеддону.
С балкона дома ее отца на площади Принца Уэльского, с окрашенного в
темно-зеленый цвет балкона, который становился все чернее с каждым годом,
дракон поднял мисс Каббидж и взмахнул крыльями с грохотом, и Лондон исчез
подобно старой моде. И Англия исчезла, и дым ее фабрик, и круглый
материальный мир, который движется, жужжа, вокруг солнца, споря со временем
и спасаясь от него; и не было ничего, пока не появились вечные и древние
сказочные страны, лежащие на берегах мистических морей.
Вы не представляете себе мисс Каббидж, праздно поглаживающую золотую
голову одного из драконов песни одной рукой, в то время как другой она
иногда играет с жемчугом, поднятым с далеких морских глубин. Они заполнили
огромные раковины жемчугом и положили их рядом с ней, они принесли ей
изумруды, которые засияли среди локонов ее длинных черных волос, они
принесли ей низки сапфиров для плаща; все это сделали сказочные принцы и
мифические эльфы и гномы. И отчасти она все еще жила, и отчасти была наедине
с давним прошлым и с теми священными рассказами, которые рассказывают
нянюшки, когда все дети ведут себя хорошо, и настает вечер, и огонь горит
ярко, и мягко движутся снежинки за стеклом - подобно тайким движениям
кого-то напуганного в гуще старого волшебного леса. Если сначала она не
замечала тех изящных прелестей, среди которых оказалась, то потом древняя,
гармоничная песня мистического моря, исполненная всезнающими фэйри,
успокоила и наконец утешила ее. Она даже забыла те рекламные объявления о
пилюлях, которые так дороги Англии; она забыла и политическую конъюнктуру, и
вещи, которые все обсуждают, и вопросы, которых не обсуждает никто, и ей с
огромным трудом удавалось отвлечься от наблюдения за огромными гружеными
золотом галеонами с сокровищами для Мадрида, и за веселыми пиратами под
флагами с черепом и костями, и за крошечным наутилусом, появляющимся из
морской пучины, и за судами героев, перевозящих сказочные товары, или
принцев, ищущих очарованные острова.
Вовсе не цепями дракон удержал ее там, а одним из древних заклятий.
Тому, на кого так долго воздействовала ежедневная пресса, любые заклинания
наскучат - скажете вы - и любые галеоны через некоторое время покажутся
устаревшими. Через некоторое время. Но столетия ли прошли, или годы, или
время вообще застыло на месте, она не знала. Единственное, что указывало на
течение времени, это ритм волшебных горнов, звучавших с заоблачных высот.
Если миновали столетия, то заклятие, пленившее ее, дало ей и вечную
молодость, и сохранило навеки свет в ее фонаре, и спасло от разрушения
мраморный дворец, стоящий на берегу мистического моря. И если время там
вообще не существовало, то единственный и вечный момент на этих изумительных
берегах превратился как будто в кристалл, отражающий тысячи сцен. Если это
был только сон, то это был сон, который не ведает утра, пробуждения и
исчезновения. Поток двигался и шептал о властителях и о мифах, пока
неподалеку от плененной леди видел сны спящий в своем мраморном резервуаре
золотой дракон; и возле побережья все, что снилось дракону, слабо
проявлялось в тумане, лежавшем над морем. Ему никогда не снился спасительный
рыцарь. Пока он спал, стояли сумерки; но когда он проворно поднимался из
резервуара, наставала ночь, и звездный свет блестел на золотой чешуе, с
которой стекала вода.
Так он и его пленница или победили Время или просто ушли от
столкновения; в то время как в мире, который мы знаем, бушуют Ронсевали или
будущие сражения - я не знаю, в какую часть сказочных берегов он перенес
свою деву. Возможно, она стала одной из тех принцесс, о которых любят
рассказывать басни, но давайте удовлетворимся тем, что она жила у моря: и
короли правили, и правили демоны, и короли приходили снова, и многие города
возвращались в изначальную пыль, и тем не менее она оставалась все там же, и
тем не менее не исчезли ни ее мраморный дворец, ни власть, которой обладал
дракон.
И только однажды она получила сообщение из того старого мира, в котором
некогда обитала. Его пронесло жемчужное судно через все мистическое море;
это было письмо от старой школьной подруги, которая у нее была в Путни,
просто записочка, не больше, начертанная мелким, опрятным, округлым
почерком. Послание гласило: "Неподходяще для Вас быть там в одиночестве".
Поиски слез Королевы
Сильвия, Королева Леса, собрала свой двор в окруженном лесами дворце и
осмеяла своих поклонников. Она споет им, сказала она, она устроит для них
пиры, она расскажет им истории легендарных дней, ее жонглеры будут скакать
перед ними, ее армии приветствуют их, ее шуты будут дурачиться перед ними и
делать причудливые тонкие замечания, но только она, Лесная Королева, не
сможет их полюбить.
Не так следует, отвечали они, обращаться с сиятельными принцами и
таинственными трубадурами, скрывающими царственные имена; это не
соответствует духу сказок; и в мифах раньше ничего подобного не было. Она
должна была бросить перчатку, сказали они, в логово какого-нибудь льва, она
должна была попросить сосчитать ядовитые головы змей Ликантары, или
потребовать смерти любого известного дракона, или послать их всех в некий
смертельно опасный поход, но чтобы она не могла полюбить их! Это было
неслыханно, этого никогда не случалось в сказочных летописях.
И затем она сказала, что, если они желают отправиться на поиски, то она
отдаст свою руку тому, кто первый доведет ее до слез; и поиски должны
назваться, для опознания в историях и песнях, Поисками Слез Королевы, и за
того, кто найдет их, она выйдет замуж, будь он хоть мелкий герцог из земель,
не прославленных в сказках и легендах.
И многие выказывали возмущение, поскольку рассчитывали на какой-нибудь
кровавый поход; но старые лорды, как сказал гофмейстер, шептали друг другу в
дальнем, темном конце зала, что поиски будут весьма трудны и серьезны, ведь
если бы она смогла когда-нибудь заплакать, она смогла бы также и полюбить.
Они знали ее с детства; она никогда не вздыхала. Многих мужчин видела она,
ученых и придворных, и никогда не поворачивала головы вслед им, когда они
уходили навсегда. Ее красота была как тихие закаты холодных вечеров в ту
пору, когда весь мир - недвижность, удивление и холод. Она была как сияющая
на солнце вершина, стоящая в полном одиночестве, прекрасная в своих льдах,
пустынная и одиноко сверкающая поздними вечерами где-то вдали от уютного
мира, не соединяясь со звездами, сулящая гибель альпинистам.
Если б она могла заплакать, сказали они, она могла бы и полюбить. Так
они говорили.
И она благосклонно улыбнулась этим горячим принцам и трубадурам,
скрывающим царственные имена.
Тогда один за другим все искатели ее руки рассказали истории своей
любви, простирая руки и становясь на колени; и очень жалостны и трогательны
были их рассказы, так что в галереях дворца часто раздавался плач некоторых
придворных дев. И очень любезно королева кивала головой, подобно вялой
магнолии в полночь, безвольно отдающей всем ветрам свое великолепие. И когда
принцы рассказали истории своей отчаянной любви и удалились, чтобы скрыть
свои собственные слезы, тогда явились неизвестные трубадуры и преподнесли
свои истории в песнях, скрывая славные имена.
И был там один, по имени Акроннион, облаченный в тряпье, на котором
лежала дорожная пыль, а под тряпьем скрывалась потертая военная броня, на
которой остались вмятины от ударов; и когда он погладил свою арфу и запел
песню, в верхней галерее зарыдали девы, и даже старый лорд гофмейстер
смахнул украдкой слезу, а потом усмехнулся сквозь слезы и сказал: "Легко
заставить стариков плакать и добиться пустых рыданий от ленивых девочек; но
он не дождется ни слезинки от Королевы Леса". И она любезно кивнула, и он
ушел последним. И печальные, отправились прочь все эти герцоги и принцы, и
таинственные трубадуры. Акроннион же, уходя, о чем-то задумался.
Он был Королем Афармаха, Лула и Хафа, повелителем Зеруры и холмистого
Чанга, и герцогом Молонга и Млаша, но все эти земли были неведомы
сказочникам и забыты или пропущены при создании мифов. Он обдумывал это,
когда уходил в своей хитрой маскировке.
Теперь те, которые не помнят своего детства, те, которые заняты совсем
другими вещами, должны узнать, что под фэйрилендом, который, как известно
всем людям, лежит на краю мира, скрывалось Счастливое Животное. Оно -
воплощение радости.
Известно, что жаворонок в полете, дети, играющие во дворе, добрые
ведьмы и престарелые родители все сравниваются - как точно! - с этим самым
Счастливым Животным. Только один "прокол" есть у него (если я могу один раз
воспользоваться жаргоном, чтобы пояснить свою мысль), только один
недостаток: в радости своего сердца оно портит капустные кочаны Старика,
Который Заботится О фэйриленде - и конечно, оно ест людей.
Далее следует понять: кто бы ни заполучил слезы Счастливого Животного в
некий сосуд и кто бы ни выпил их, тот сможет заставить всех людей проливать
слезы радости, пока он остается под воздействием дивного напитка, способный
петь или создавать музыку.
Тогда Акроннион обдумал все это: если б он смог заполучить слезы
Счастливого Животного посредством своего искусства, удерживая от насилия
заклятием музыки, и если б его друг смог убить Счастливое Животное, пока оно
не прервет свой плач - ибо конец плача будет означать и конец дерзких людей
- тогда он смог бы удалиться безопасно со слезами, выпить их перед Королевой
Леса и добиться от нее слез радости. Поэтому он разыскал скромного
благородного человека, который не заботился о красоте Сильвии, Королевы
Леса, а нашел свою собственную лесную деву однажды летом давным-давно. И имя
этого человека было Аррат, подданный Акронниона, рыцарь из отряда
копьеносцев; и вместе они двигались по сказочным полям, пока не прибыли в
Фэйриленд, королевство, сверкающее в солнечных лучах (как известно всем
людям) в нескольких лигах от пределов мира. И странной старой тропой они
пришли в землю, которую искали, борясь с ветром, со страшной силой дувшим на
этой тропе и приносившим металлический привкус от падающих звезд. И затем
они прибыли в продуваемый всеми ветрами соломенный дом, где живет Старик,
Который Заботится о Фэйриленде, сидящий у окон комнаты, обращенных вспять от
мира. Он приветствовал их в своей комнате под опекой звезд, поделился с ними
легендами Космоса, а когда они сообщили ему об опасных поисках, он сказал,
что будет только милосердно убить Счастливое Животное; ведь старик был одним
из тех, кому не нравилось существование этой твари. И затем он провел их
через черный ход, поскольку передняя дверь не имела ни тропы, ни даже порога
- из нее старик обыкновенно выплескивал свои помои прямо на Южный Крест - и
так они пришли в сад, где росла его капуста и те цветы, которые только и
растут в Фэйриленде, всегда обращая свои лепестки к кометам. И он указал им
путь к месту, которое он назвал Подземельем, где было логово Счастливого
Животного. Тогда они пошли на хитрость. Акроннион должен был идти вперед с
арфой и агатовым сосудом, в то время как Аррат обошел вокруг скалы с другой
стороны. Тогда Старик, Который Заботится О Фэйриленде, возвратился в свой
ветреный дом, сердито бормоча, когда он проходил мимо капусты, поскольку ему
не нравилось поведение Счастливого Животного; и два друга расстались, и
каждый пошел своим путем.
Никто не заметил их, только зловещий ворон собирался насытиться плотью
человека.
Со звезд дул холодный ветер.
Сначала было опасное восхождение, а затем Акроннион двинулся по ровным,
широким ступеням, которые вели от края к логову, и в тот момент заслышал он
на верхней ступени непрерывное хихиканье Счастливого Животного.
Тогда он испугался, что эта радость может быть непреодолима, и ее не
смутить самой печальной песней; однако он не повернул обратно, а мягко
поднялся по лестнице и, поместив агатовый сосуд на ступень, запел песню под
названием Печаль. Она была о далеких, забытых вещах, случившихся в
счастливых городах давным-давно, в зените нашего мира. Она была о том, как
боги, животные и люди давным-давно любили своих прекрасных спутников и
давным-давно обратились в пыль. Она была о золотом времени счастливых
надежд, но не об их исполнении. Она была о том, как Любовь презирала Смерть,
но в то же время и о том, как Смерть рассмеялась. Довольное хихиканье
Счастливого Животного внезапно прекратилось. Оно поднялось и встряхнулось.
Оно сделалось несчастно. Акроннион продолжал петь свою балладу под названием
Печаль. Счастливое Животное мрачно приблизилось к нему. Акроннион не
поддался панике и продолжил песню. Он пел о злонамеренности времени. Две
слезы повисли в глазах Счастливого Животного. Акроннион передвинул агатовый
сосуд ногой в подходящее место. Он пел об осени и смерти. Животное плакало,
как заледеневшие холмы плачут, тая, и огромные слезы падали в агатовый
сосуд. Акроннион отчаянно пел; он пел о незаметных вещах, которые люди видят
и потом не видят снова, о солнечном свете, падавшем на равнодушные лица, а
теперь увядшем безвозвратно. Сосуд был полон. Акроннион почти отчаялся:
Животное было слишком близко. Он подумал, что оно уже коснулось его рта! --
но это были только слезы, которые стекали на губы Животного. Он чувствовал
себя как лакомый кусочек на блюде! Животное переставало плакать! Он пел о
мирах, которые разочаровали богов. И внезапно, удар! Верное копье Аррата
пронеслось из-за плеча, и слезы и радость Счастливого Животного подошли к
концу отныне и вовек.
И осторожно унесли они сосуд слез, оставив тело Счастливого Животного
как новую пищу для зловещего ворона; и достигнув соломенного дома,
продуваемого всеми ветрами, они попрощались со Стариком, Который Заботится О
Фэйриленде; а старик, заслышав о случившемся, потер руки и забормотал: "И
прекрасно, и замечательно. Моя капуста! Моя капуста!"
И немного позже Акроннион снова пел в зеленом дворце Королевы Леса,
сначала выпив все слезы из агатового сосуда. И был торжественный вечер, и
весь двор собрался там, и послы из легендарных и мифических стран, и даже
кое-кто из Terra Cognita.
И Акроннион пел, как никогда не пел прежде и никогда не будет петь
вновь. O, печальны, печальны все пути человека, кратки и жестоки его дни, и
конец их - беда, и тщетны, тщетны его усилия: и женщина - кто скажет это? -
ее судьба предречена вместе с судьбой мужчины вялыми, безразличными богами,
обратившимися лицами к другим сферам.
Подобным образом он начал, и потом вдохновение захватило его, и вся
беда в том, что красоту его песни мне нельзя описать: в ней было много
радости, но радости, смешанной с печалью; эта песня была подобна пути
человека: она была подобна нашей судьбе.
Рыдания зазвучали в его песне, и вздохи возвратились эхом: сенешали и
солдаты рыдали, и громкие крики издавали девы; подобно дождю, слезы лились с
каждой галереи.
Повсюду вокруг Королевы Леса пронесся шторм рыдания и горя.
Но нет - она не заплакала.
Сокровища Гиббелинов
Гиббелины, как известно, всякой иной еде предпочитают человечину. Их
жуткая башня соединяется с Terra Cognita, со странами, которые нам известны,
мостом. Их сокровища непостижимы для нашего разума; жадность не имеет к ним
отношения; они имеют отдельный подвал для изумрудов и отдельный подвал для
сапфиров; они заполнили колодец золотом и выкапывают его, когда нуждаются в
этом металле. И единственное использование, известное нам, нашлось для их
смешного богатства: привлекать в кладовые непрерывный поток продовольствия.
В голодные времена они, как известно, разбрасывали рубины за границами
башни, доводя след до одного из городов Людей, и были уверены, что их
кладовые скоро наполнятся снова.
Их башня стоит с другой стороны той реки, известной Гомеру - ho rhoos
okeanoio, как он назвал ее - реки, которая окружает мир. И там, где река
узка и неглубока, ненасытными родителями Гиббелинов была построена башня,
поскольку им нравилось видеть грабителей, легко подплывающих к их ступеням.
Некое питание, которого лишена обычная почва, поддерживало там огромные
сухие деревья, вытянувшие свои колоссальные корни по обоим берегам реки.
Там Гиббелины жили и пожирали свою ужасную пищу.
Альдерик, Рыцарь Городского Порядка и Нападения, наследственный Опекун
Королевского Разума, человек, незаслуженно забытый создателями легенд,
столько раздумывал о сокровищах Гиббелинов, что к тому времени сосчитал их.
Увы, но я должен сказать о столь рискованном предприятии, предпринятом
темной ночью доблестным человеком - поводом к нему была очевидная жадность!
И только на жадность Гиблелины полагались, дабы держать свои кладовые
заполненными, и раз в сотню лет посылали шпионов в города людей, чтобы
узнать, как действует жадность, и всегда шпионы возвращались в башню,
сообщая, что дела обстоят хорошо.
Можно подумать, что когда прошли годы, и люди находили ужасный конец на
стенах той башни, все меньше и меньше их будет попадать на стол Гиббелинов;
но Гиббелины обнаруживали совершенно противоположное.
Не в безумии и легкомыслии юности Альдерик прибыл к башне; он изучал
тщательно в течение нескольких лет, как грабители встречали погибель, когда
отправлялись на поиски сокровища, которое он считал своим. Каждый раз они
входили через дверь.
Он обсудил этот вопрос с теми, кто помогал советами в подобных поисках;
он отметил каждую деталь и щедро заплатил им, и решил не делать ничего, что
они советовали, ибо где теперь были их клиенты? Они стали всего лишь
примерами омерзительного искусства и просто полузабытыми воспоминаниями о
пище; а многие, возможно, и чем-то меньшим.
Было снаряжение для поисков, которое эти люди обыкновенно предписывали:
лошадь, лодка, дорожная броня и по крайней мере трое вооруженных спутников.
Некоторые говорили, "Подуй в рог у двери башни"; другие говорили: "Не
касайся его". Альдерик решил так: он не сел на лошадь, он не поплыл в лодке;
он пошел один и через Непроходимый Лес.
Как пройти, Вы спросите, через непроходимое? Его план был таков: рыцарь
знал о существовании дракона, который, если учесть просьбы крестьян,
заслуживал смерти, не из-за количества дев, которых он безжалостно убивал,
но потому, что он вредил зерновым; он разорил всю страну и был проклятьем
герцогства.
И Альдерик решил с ним сразиться. Так что он взял лошадь и копье и
мчался, пока не встретил дракона, и дракон вышел против него, выдыхая
горький дым. И Альдерик крикнул ему: "Убивал ли грязный дракон когда-либо
истинного рыцаря?" И дракон прекрасно знал, что этого никогда не было, и
повесил голову и умолк, поскольку пресытился кровью. "Тогда", сказал рыцарь,
"если ты хочешь еще когда-либо коснуться крови девы, то станешь моим верным
конем, а если нет, это копье сделает с тобой все, что трубадуры называют
злым роком твоей породы." И дракон не разинул свою огромную пасть и не
помчался на рыцаря, выдыхая огонь; ведь он хорошо знал судьбу тех, которые
так поступали; он согласился на предложенные условия и поклялся рыцарю стать
его верным конем.
Именно в седле на спине этого дракона Альдерик впоследствии промчался
над Непроходимым Лесом, даже над вершинами неизмеримых деревьев, порождений
чуда. Но сначала он обдумал свой тонкий план, который был более глубок, чем
просто избегать всего, что делалось прежде; и он обратился к кузнецу, и
кузнец сделал ему кирку.
Разнесшиеся слухи о подвиге Альдерика вызвали немалое ликование,
поскольку все люди знали, что он был осторожный человек, и они считали, что
он преуспеет и обогатит мир, и они потирали руки в городах при мысли о
щедрости; и радовались все люди в стране Альдерика, кроме, возможно,
кредиторов, которые боялись, все долги будут скоро заплачены. И была другая
причина для радости: люди надеялись, что, когда у Гиббелинов отнимут их
сокровища, они разрушат свой высокий мост и разобьют золотые цепи, которые
приковывали их к миру, и они вместе со своей башней отправятся назад, на
луну, с которой они прибыли и которой они на самом деле принадлежали. Очень
уж мало было любви к Гиббелинам, хотя все и завидовали их сокровищам.
Так что все приветствовали его в тот день, когда он оседлал дракона,
как будто он был уже победителем, и еще больше, чем радужные надежды на
будущие изменения в мире, им понравилось то, как он швырялся золотом, когда
уезжал; ибо оно не понадобилось бы ему, сказал рыцарь, если бы он добыл
сокровища Гиббелинов, и не понадобилось бы, если б он оказался на столе
Гиббелинов.
Когда они услышали, что он отклонил все советы, то одни сказали, что
рыцарь безумен, а другие сказали, что он мудрее тех, которые дали советы, но
никто не оценил его плана.
Он рассуждал так образом: столетиями люди получали добрые советы и шли
самыми верными путями, в то время как Гиббелины ожидали, что они достанут
лодку, и искали их у двери всякий раз, когда кладовая была пуста, как
охотник ищет дупелей в болоте; но, сказал Альдерик, если бы дупель сидел на
вершине дерева, нашли бы его там люди? Конечно, никогда! Так что Альдерик
решил не плыть по реке и не идти через дверь, но выбрал путь в башню сквозь
толщу камня. Более того, он задумал работать ниже уровня океана, реки,
которая (как было известно Гомеру) опоясывала мир, чтобы, как только он
сделает отверстие в стене, вода полилась внутрь, запутывая Гиббелинов, и
затопила подвалы, располагавшиеся, по слухам, на глубине в двадцать футов;
тогда он нырнул бы за изумрудами, как водолаз ныряет за жемчугом.
И в день, о котором я рассказываю, он помчался прочь от дома, щедро сея
золото на своем пути, как я уже говорил, и миновал многие королевства,
дракон огрызался на дев на ходу, но на мог съесть их из-за узды в пасти, и
не получал никакой благодарности, кроме пинков по тем местам, где он был
наиболее уязвим. И так они прибыли к темной окраине непроходимого леса.
Дракон летел со скрежетом крыльев. Многие фермеры у края миров видели
дракона, пока сумерки еще не настали, слабую, темную, дрожащую полоску в
небе; и они приняли его за ряд гусей, летящих прочь от океана; они
направились по домам, радостно потирая руки и говоря, что настала зима и что
должен скоро выпасть снег. Скоро сумерки миновали, и когда они спустились на
край мира, уже настала ночь и засияла луна. Океан, древняя река, узкая и
мелкая в тех местах, мерно тек и не издавал ни звука. Устраивали ли
Гиббелины банкет или наблюдали за дверью, но они также не подавали признаков
жизни. И Альдерик спешился и снял броню, и обратившись с мольбой к своей
даме сердца, поплыл вперед с киркой. Он не бросил меча, поскольку боялся
повстречать Гиббелинов. Высадившись на другом берегу, он сразу начал
работать, и все складывалось очень удачно. Никто не высунул голову из окна и
все окна светились, так что никто не мог заметить его в темноте. Удары кирки
заглушались толстыми стенами. Всю ночь он работал, ни единый звук не
досаждал ему, и на рассвете последний камень откололся и скатился внутрь, и
воды реки хлынули следом. Тогда Альдерик взял камень, подошел к нижней
ступени и швырнул камень в дверь; он услышал отголоски эха в башне, тотчас
же отбежал и нырнул в отверстие в стене.
Он оказался в изумрудном подвале. Не было света в высоком хранилище над
ним, но, нырнув сквозь двадцать футов воды, он нащупал пол, усеянный
изумрудами, и открытые сундуки, полные ими. В слабых лучах луны он увидел,
что вода зелена от камней, и легко заполнив сумку, он снова поднялся на
поверхность; и здесь Гиббелины уже стояли по пояс в воде, с факелами в
руках! Не сказав ни слова и даже не улыбнувшись, они аккуратно повесили его
на внешней стене - и наша история не принадлежит к числу тех, которые имеют
счастливый финал.
Как Нут практиковался на Гнолах
Несмотря на рекламные объявления конкурирующих фирм, вероятно, каждый
торговец знает, что никто в деловом мире в настоящее время не занимает
положения, сопоставимого с положением м-ра Нута. За пределами магического
круга бизнеса его имя едва известно; ему нет нужды в рекламе, он уже
состоялся. Он побеждает даже при нынешней конкуренции, и, независимо от
своего хвастовства, его конкуренты знают об этом. Его условия умеренны:
сколько наличных денег при поставке товара, столько же и шантажа
впоследствии. Он учитывает ваши удобства. Его навыки можно обозначить; я
видел тени ветреной ночью, перемещавшиеся более шумно, чем Нут, ибо Нут -
грабитель по договору. Люди, как известно, частенько оказывались в
загородных домах и посылали потом за дилером, чтобы заключить договор насчет
раритета, который они там увидели - о какой-нибудь мебели или о какой-нибудь
картине. Это - дурной вкус: те, чья культура более высока, неизменно
посылают за Нутом через ночь или две после визита. Он уходит с гобеленом; Вы
едва заметите, что грани были обрезаны. И часто, когда я вижу чей-то
огромный новый дом, полный старой мебели и портретов разных эпох, я говорю
сам себе: "Эти разлагающиеся кресла, эти портреты предков в полный рост и
резное красное дерево добыты несравненным Нутом". Можно возразить против
использования слова "несравненный", которое в делах воровства применяется к
первейшему и единственному в своем роде Слиту, и об этом мне прекрасно
известно. Но Слит - классик, он жил давно и ничего не знал о нынешнем духе
конкуренции; кроме того, сама удивительная история его гибели, возможно,
придала Слиту очарование, несколько преувеличивающее в наших глазах его
бесспорные достоинства.
Не подумайте, что я друг Нута; напротив, мои убеждения находятся в
полном согласии с теорией Собственности; и ему не нужны мои слова, поскольку
его положение почти уникально в деле, которое остается среди тех немногих,
что не требуют рекламы.
В то время, когда моя история начинается, Нут жил в просторном доме на
Белгрейв-сквер: неким невообразимым способом он подружился с домохозяйкой.
Место подходило Нуту, и, всякий раз, когда прибывал посетитель, чтобы
осмотреть дом перед покупкой, хозяйка обыкновенно расхваливала здание теми
самыми словами, которые предложил Нут. "Если бы не водостоки", говорила она,
"это был бы самый прекрасный дом в Лондоне", и когда визитеры реагировали на
это замечание и спрашивали о водостоках, она отвечала, что водостоки также
были хороши, но не столь хороши, как дом. Они не видели Нута, когда
проходили по комнатам, но Нут был там.
Сюда однажды весенним утром в опрятном черном платье пришла старуха,
шляпа которой была окаймлена красным, и спросила м-ра Нута; и с ней явился
ее большой и неуклюжий сын. Госпожа Эггинс, домовладелица, оглядела улицу, а
затем впустила их и оставила подождать в гостиной среди мебели, укрытой
простынями. Они ждали довольно долго, и затем разнесся запах трубочного
табака, и явился Нут, стоявший очень близко к ним.
"Боже", сказал старуха, шляпа которой была окаймлена красным, "Вы
заставили меня..." А затем она увидела в его глазах, что не так следовало
разговаривать с м-ром Нутом.
Наконец Нут заговорил, и очень нервно старуха объяснила, что ее сын был
подающий надежды парень, и был уже в деле, но хотел бы усовершенствоваться,
и она хочет, чтобы м-р Нут научил его искусству выживать.
Прежде всего Нут пожелал увидеть рекомендацию, и когда ему показали
одну от ювелира, с которым Нут, случалось, бывал "в одной лодке", в
результате он согласился взять юного Тонкера (это была фамилия подающего
надежды парня) и сделать его своим учеником. И старуха, шляпа которой была
окаймлена красным, вернулась в небольшой домик в деревне, и каждый вечер
говорила своему старику, "Тонкер, мы должны закрыть ставни на ночь, ведь
Томми теперь грабитель". Детали ученичества подающего надежды парня я не
собираюсь раскрывать; ведь те, которые уже в деле, прекрасно знают эти
детали, а те, которые работают в другом бизнесе, интересуются только своими
собственными тайнами, в то время как досужие люди, которые не ведут дел
вообще, не в состоянии будут оценить те степени развития, которых Томми
Тонкер достигал сначала, когда пересекал пустые коридоры с небольшими
препятствиями в темноте, не издавая ни звука, а затем тихо двигался по
скрипучей лестнице, открывал двери, и наконец взбирался на стены.
Давайте удовольствуемся тем, что дело процветало, пока яркие отчеты об
успехах Томми Тонкера, написанные ученическим почерком Нута, отсылались
время от времени старухе, шляпа которой была окаймлена красным. Нут оставил
уроки письма очень рано, поскольку он, казалось, имел некоторое
предубеждение против подделки документов, и поэтому рассматривал
письменность как пустую трату времени. И затем совершилась сделка с лордом
Кастленорманом в его Суррейской резиденции. Нут выбрал субботнюю ночь,
поскольку так случилось, что по субботам в семействе лорда Кастленормана
соблюдался Шаббат, и к одиннадцати часам весь дом затихал. За пять минут до
полуночи Томми Тонкер, проинструктированный м-ром Нутом, который ждал
снаружи, ушел с полным карманом колец и булавок для рубашки. Это был весьма
легкий карман, но ювелиры в Париже не могли заполнить его, не посылая
специально в Африку, так что лорд Кастленорман вынужден был использовать для
своих рубашек костяные заколки.
Никто не произнес тогда имени Нута. Некоторые говорили, что он потом
потерял голову, но остальным это кажется болезненным преувеличением,
поскольку его партнеры считают, что его проницательность не менялась под
давлением обстоятельств. Поэтому я скажу, что ему пришлось спланировать то,
чего ни один грабитель не планировал прежде. Он пожелал никак не меньше, чем
ограбить дом гнолов. И этот самый воздержанный человек обратился к Тонкеру
за чашкой чая. Если бы Тонкер не был почти безумен от гордости после
недавнего дела, и не был бы ослеплен почтением к Нуту, он бы... - но я плачу
по пролитому молоку. Он убеждал босса с уважением: он говорил, что предпочел
бы не ходить; он сказал, что это нечестно; он позволил себе поспорить; и в
конце концов однажды ветреным октябрьским утром, когда предчувствие угрозы
повисло в воздухе, мы видим его и Нута, приближающихся к ужасному лесу.
Нут, положив на чаши весов изумруды и куски обычной скалы, установил
возможный вес тех украшений, которые гнолы, как считается, хранят в ровном
высоком доме, в котором они обитают с давних пор. Они решили украсть два
изумруда и унести их на плаще; но если камни окажутся слишком тяжелыми, то
один придется бросить сразу. Нут предупредил юного Тонкера о последствиях
жадности, и объяснил, что изумруды будут стоить меньше, чем сыр, пока они не
окажутся в безопасности за пределами ужасного леса.
Все было спланировано, и они шли теперь в тишине.
Ни одна тропинка не вела под зловещую сень деревьев, ни тропа людей, ни
тропа скота; даже браконьер не заманивал там эльфов в ловушку более сотни
лет. Вы не нарушили бы границу дважды в лощинах гнолов. И кроме вещей,
которые творились там, сами деревья были предупреждением: они не походили на
те здоровые растения, которые мы прививаем.
Ближайшая деревня была в нескольких милях, и все дома в ней были
обращены задней частью к лесу, и ни одно окно не выходило в сторону
зловещего места. В деревне не говорили о лесе гнолов, и в других местах о
нем ничего не было слышно.
В этот лес вступили Нут и Томми Тонкер. Они не взяли с собой
огнестрельного оружия. Тонкер попросил пистолет, но Нут ответил, что звук
выстрела "привлечет к нам всех", и больше не возвращался к этому.
Они шли по лесу весь день, уходя все глубже и глубже в чащу. Они
увидели скелет какого-то древнего браконьера, прибитый к стволу дуба; пару
раз они заметили, что фэйри удирали от них; однажды Тонкер наступил на
твердую сухую палку, после чего оба лежали неподвижно в течение двадцати
минут. И закат вспыхнул, полный знамений, за стволами деревьев, и ночь
пришла, и они пошли вперед в слабом звездном свете, как Нут и предсказывал,
к тому мрачному высокому дому, где гнолы жили так скрытно.
Все было так тихо возле этого бесценного дома, что исчезнувшая
храбрость Тонкера вернулась, но опытному Нуту тишина показалась чрезмерной;
и все время в небе было нечто худшее, чем предреченная гибель, так что Нут,
как часто случается, когда люди пребывают в сомнениях, имел возможность
подумать о самом дурном. Однако он не отказался от дела и послал подающего
надежды парня с инструментами его ремесла по лестнице к старой зеленой
оконной створке. И в тот момент, когда Тонкер коснулся засохших петель,
тишина, хоть и зловещая, но земная, стала неземной, как прикосновение
вампира. И Тонкер слышал свое дыхание, нарушающее тишину, и его сердце
стучало подобно безумным барабанам в ночной атаке, и застежка одной из его
сандалий звякнула на лестнице, и листья леса были немы, и бриз ночи был тих.
И Тонкер молился, чтобы мышь или моль произвели хоть какой-нибудь шум, но ни
одно существо не вмешалось, даже Нут хранил молчание. И прямо там, пока его
еще не разоблачили, подающий надежды парень пришел к мысли, до которой он
должен был додуматься гораздо раньше - оставить эти колоссальные изумруды
там, где они были, и не иметь ничего общего с простым высоким домом гнолов,
оставить этот зловещий лес в самый последний момент, выйти из дела и купить
домик в деревне. Тогда он осторожно спустился и позвал Нута. Но гнолы
наблюдали за ним через хитроумные отверстия, которые они проделали в стволах
деревьев, и неземная тишина предоставила полный простор, как будто с
любезностью, для громких криков Тонкера, когда они поднимали его вверх -
криков, которые все усиливались, пока не утратили связности. И куда они
забрали его, лучше не спрашивать, и что они с ним сделали, лучше не
говорить.
Нут наблюдал некоторое время из-за угла дома с умеренным удивлением на
лице, потирая подбородок: уловка с отверстиями в стволах деревьев была плохо
знакома ему; затем он проворно направился прочь от ужасного леса.
"И они поймали Нута?" спросите меня Вы, благородный читатель.
"О, нет, дитя мое" (ибо это детский вопрос). "Никто никогда не ловит
Нута".
Как некто пришел, в соответствии с предсказанием, в город Никогда
Ребенок, который играл среди террас и садов возле холмов Суррея, не
знал, что именно он должен прибыть в Совершенный Город, не знал, что он
должен увидеть подземелья, барбиканы и священные минареты самого
могущественного из известных городов. Я думаю о нем теперь как о ребенке с
маленькой красной лейкой, идущем по саду в летний день, сияющий над теплой
южной страной; его воображение потрясено всеми рассказами о маленьких
приключениях, и все это время его ожидает подвиг, которому дивятся люди.
Глядя в другом направлении, в сторону от суррейских холмов, в детские
годы он созерцал пропасть, что, стена над стеной и гора над горой, ограждает
Край Мира, и в бесконечных сумерках, наедине с Луной и Солнцем, охраняет
невообразимый Город Никогда. Прочесть прихотливый узор его улиц и было
суждено ребенку; пророчество подтверждало это. У него был волшебный повод,
казавшийся потертой старой веревкой; старая странствующая женщина дала ему
этот атрибут; он мог удержать любое животное, порода которого исключала
покорность, вроде единорога, гиппогрифа Пегаса, дракона и виверна; но для
львов, жирафов, верблюдов и лошадей волшебная веревка была бесполезна.
Как часто мы видели Город Никогда, это чудо из чудес! Не тогда, когда
ночь царит в Мире, и мы не можем видеть ничего дальше звезд; не тогда, когда
солнце сияет над миром, ослепляя наши глаза; но когда солнце висит в небе в
некоторые штормовые дни, внезапно появляясь вечерами, и показываются те
блестящие утесы, которые мы почти принимаем за облака, и сумерки нисходят с
них, поскольку там всегда царят сумерки; а затем на сверкающих вершинах мы
видим золотые купола, что возносятся над гранями Мира и кажется, танцуют с
достоинством и спокойствием в нежном вечернем свете, который является
обиталищем всякого Чуда. В этот час Город Никогда, непосещенный и далекий,
взирает на свою сестру Землю.
Было предсказано, что он должен прийти туда. Об этом знали прежде, чем
были созданы горы, и прежде, чем коралловые острова появились в море. И
таким образом пророчество достигло исполнения и стало историей, и потом
исчезло в Забвении, из которого я извлекаю весь этот рассказ, как будто
вытягивая рыбу из воды. Гиппогрифы танцуют перед рассветом в верхних слоях
атмосферы; задолго до того, как восход солнца вспыхнет на наших лужайках,
они отправляются блистать в лучах света, который еще не достиг Мира; пока
рассвет поднимается над истерзанными ветром холмами, и звезды чувствуют его,
склоняясь к земле, пока солнечный свет не касается вершин самых высоких
деревьев, - тогда гиппогрифы, озаренные светом, скрежеща оперением и сгибая
крылья, скачут и резвятся, доколе не прибывают в некий преуспевающий,
богатый, отвратительный город. И в тот же миг они возносятся над землей и
улетают прочь от всего этого, преследуемые ужасным дымом, пока не достигают
снова чистого синего воздуха.
Тот, кто в согласии с древним пророчеством должен прибыть в Город
Никогда, спустился однажды в полночь со своим волшебным поводом к берегу
озера, где гиппогрифы резвились на рассвете, поскольку почва там была мягка
и они могли долго скакать, прежде чем оказались бы в городе; и там он ждал,
укрывшись возле их тайных убежищ. И звезды немного потускнели и стали
неясными; но пока не было и признаков рассвета, когда далеко во тьме ночи
появились два небольших шафранных пятнышка, затем четыре и пять: это были
гиппогрифы, танцующие и вертящиеся вокруг солнца. Другая группа
присоединилась к ним, их теперь стало двенадцать; они танцевали, сверкая
своей причудливой расцветкой, когда поворачивались к солнцу спинами, они
спускались медленно, широкими кругами; на деревьях, выделявшихся внизу на
фоне неба, чернели тонкие ветки; вот звезда исчезла в небесах, потом другая;
и рассвет приблизился подобно музыке, подобно новой песне. Утки понеслись к
озеру от еще темных полей, вдали раздались чьи-то голоса, вод обрела цвет, и
тем не менее гиппогрифы сияли в свете, паря в небе; но когда голуби уселись
на карнизах и первая пташка подала голос, и маленькие лысухи все вместе
поднялись в воздух, тогда внезапно с громом оперения гиппогрифы спустились
вниз, и, как только они снизошли со своих астрономических высот, чтобы
окунуться в первые лучи солнечного света, человек, которому в давние времена
было предречено судьбой прибыть в Город Никогда, прыгнул и поймал последнего
своим волшебным поводом. Скакун рвался, но не мог освободиться, поскольку
гиппогрифы принадлежат к древнейшей породе, и волшебство имеет власть над
другим волшебством; так что человек натянул повод, и скакун подскочил снова
к высотам, с которых прибыл, как раненное животное возвращается домой. Но
когда они вознеслись на те высоты, отчаянный наездник увидел по левую руку
огромный и величественный, предназначенный ему Город Никогда, и он созерцал
башни Лел и Лека, Нирид и Акутума, и утесы Толденарба, сверкающие в сумерках
подобно алебастровой статуе Вечера. К ним он повернул скакуна, к Толденарбе
и пропастям; крылья гиппогрифа гремели, когда повод направлял его. О
пропастях же кто может говорить? Их тайна нерушима. Некоторые считают, что
они являются источниками ночи, и что темнота нисходит из них вечерами в наш
мир; в то время как другие намекают, что знание о них могло бы уничтожить
нашу цивилизацию.
И за ним непрерывно наблюдали из пропастей глаза тех, в чьи обязанности
это входило; дальше и глубже летучие мыши, которые обитали там, взлетели,
когда увидели удивление в глазах; стражи на стенах разглядели поток летучих
мышей и подняли свои копья, как в военные времена. Однако когда они
почувствовали, что та война, за которой они наблюдали, теперь не касается
их, они опустили копья и позволили ему войти, и он пронесся с грохотом через
ведущие к земле ворота. И так он прибыл, как было предсказано, в Город
Никогда, вознесенный на Толденарбе, и увидел поздние сумерки на тех
башенках, которые не ведают иного света. Все купола были медными, но шпили
на их вершинах были золотыми. Маленькие ониксовые ступеньки вели туда-сюда.
Вымощены агатами были славные улицы города. Через маленькие квадратные
стекла из розового кварца жители выглядывали из своих домов. Им, поскольку
они смотрели со стороны, далекий Мир казался счастливым. Хотя тот город был
облачен всегда в одну одежду, в сумерки, все же его красота достойна
восхищения: город и сумерки были несравненны, но лишь друг для друга.
Бастионы города были построены из камня, неизвестного в нашем мире; добытый
неизвестно где, но названный гномами "эбикс", этот камень так отражал в
сумерках красоту города, цвет за цветом, что никто не смог бы разглядеть,
где кончаются вечные сумерки и начинается Город Никогда; они были
близнецами, самыми лучшими детьми Чуда. Время было там, но касалось только
куполов, которые были сделаны из меди, остальное оно оставило нетронутым,
даже оно, разрушитель городов, было подкуплено неведомой мне взяткой. Однако
часто плакали в Никогда о переменах и уходах, носили траур по катастрофам в
других мирах, и даже иногда строили храмы разрушенным звездам, которые
упали, пылая, вниз с Млечного пути, и все еще поклонялись им, давно забытым
нами. Есть у них и другие храмы - кто знает, каким божествам они посвящены?
И тот, кому единственному из всех людей было суждено прибыть в Город
Никогда, был счастлив созерцать это, пока он несся по агатовым улицам,
свернув крылья своего гиппогрифа, видя со всех сторон чудеса, о которых и в
Китае не ведают. Когда он приблизился к самому дальнему городскому валу, где
не обитал ни единый житель, и посмотрел в ту сторону, куда не выходило ни
одно окно из розового кварца, он внезапно увидел в непроглядной дали,
затмевающей горы, другой, еще больший город. Был ли тот город построен среди
сумерек или стоял на берегах некого иного мира, он не знал. Он увидел, что
тот город возвышается над Городом Никогда, и попытался достичь его; но этого
неизмеримого дома неизвестных колоссов гиппогриф отчаянно боялся, и ни
волшебный повод, ни что-либо иное не могли заставить монстра приблизиться к
тому городу. Наконец, из одиноких предместий Города Никогда, где не бродил
никто из жителей, наездник повернул медленно к земле. Он знал теперь, почему
все окна были обращены туда, ибо жители сумерек пристально взирали на мир, а
не на то, что было больше их. Тогда на последней ступени ведущей на землю
лестницы, проходившей мимо Пропастей и у подножия блестящего лика
Толденарбы, ниже затененной красоты тронутого золотом Города Никогда и ниже
вечных сумерек, человек спешился с крылатого монстра: ветер, который спал в
то время, подпрыгнул подобно своре собак, закричал и пронесся мимо них. В
нижнем Мире было утро; ночь уходила прочь, а ее плащ тянулся следом за ней,
туманы возвращались вновь и вновь, пока она уходила, мир был серым, но уже
блистал, огни удивленно мигали в ранних окнах, вдали по влажным, тусклым
полям тащились на поля коровы: именно в этот час снова коснулись полей
копыта гиппогрифа. И в тот момент, когда человек развязал и снял волшебный
повод, гиппогриф взлетел прямо ввысь с грохотом, возвращаясь в некое
воздушное место, где танцует его народ.
И тот, кто преодолел сверкающую Толденарбу и прибыл - один из всех
людей - в Город Никогда, обрел имя и славу среди народов; но только он и
обитатели того сумеречного города хорошо знают две вещи, неведомые другим
людям: есть другой город, превосходящий величием их собственный, а они -
только плоды незавершенного эксперимента.
Коронация мистера Томаса Шапа
Занятие м-ра Томаса Шапа было таково: убеждать клиентов, что товары
подлинны и превосходного качества, и что в вопросе о цене их невысказанная
воля будет учтена. И чтобы продолжать этим заниматься, он каждое утро
выезжал поездом очень рано, чтобы преодолеть несколько миль до Сити от
пригорода, в котором ночевал. Так он проводил свою жизнь.
С того момента, как он впервые почувствовал (не как тот, кто читает
нечто в книге, но как тот, кто открывает истину инстинктивно) самое
безобразие своего занятия, и дома, в котором он ночевал, его формы, отделки
и претензий, и даже одежды, которую он носил; с того момента он отрешился от
этого, от мечтаний, амбиций, от всего фактически за исключением того, что
материальный м-р Шап, который одевался в сюртук, покупал билеты и
зарабатывал деньги, мог в свою очередь стать материалом для работы
статистика. Та часть м-ра Шапа, что склонялась к поэзии, никогда не обращала
внимания на ранний городской поезд.
Он имел обыкновение поначалу отправляться в полет воображения, проживал
весь день в мечтах среди полей и рек, купающихся в солнечном свете, когда он
озаряет мир ярче всего, исходя с дальнего Юга. И затем он начал воображать в
тех полях бабочек; а затем людей в шелках и храмы, которые они возвели своим
богам.
Заметили, что он был тих и даже принимал по временам отсутствующий вид,
но не нашлось ни единой ошибки в его поведении с клиентами, с которыми он
остался столь же любезным, как и прежде. Так он мечтал в течение года, и его
воображение обретало силу, пока он мечтал. Он все еще читал газеты за
полпенни в поезде, все еще обсуждал эфемерные темы проходящего дня, все еще
голосовал на выборах, хотя он больше не отдавался этим вещам целиком - его
душа была теперь не в них.
Он провел приятный год, его фантазия была еще плохо знакома ему, и
часто обнаруживались красивые вещи вдалеке, на юго-востоке в крае сумерек. И
он был наделен сухим логическим разумом, а потому часто говорил: "Почему я
должен платить свои два пенса в электрическом театре, когда я могу видеть
все без его помощи?" Несмотря ни на что, он был прежде всего логичен, и те,
которые долго его знали, говорили о Шапе как о "приличном, нормальном,
уравновешенном человеке".
В самый важный день своей жизни он поехал как обычно в город ранним
поездом, чтобы продать надежные изделия клиентам, в то время как духовный
Шап бродил по причудливым странам. Когда он шел от станции, сонный, но
внешне бодрствующий, его внезапно озарило, что реальный Шап был не тот, кто
идет по делам в черной и уродливой одежде, а тот, кто бродит по краю
джунглей среди валов древнего восточного города, возвышавшихся из-под толщи
песка, среди валов, на которые пустыня накатывалась одной вечной волной. Он
имел обыкновение называть тот город именем Ларкар. "В конце концов,
воображение столь же реально, как тело", совершенно логично решил он. Это
была опасная теория.
В этой другой жизни, которую он вел, он понимал, как в Бизнесе,
важность и ценность метода. Он не позволял воображению уходить слишком
далеко, пока оно совершенно не привыкало к первоначальному окружению.
Особенно он избегал джунглей: он не боялся встретить тигра там (в конце
концов, тигр не был реален), но разные неведомые вещи могли бы там таиться.
Медленно он создавал Ларкар: вал за валом, башни для лучников, ворота из
меди и все прочее. И затем в один день, он подумал, и весьма справедливо,
что все облаченные ...
