страница №1
Владимир Карпович Железников. Каждый мечтает о собаке
Повесть
---------------------------------------------------------------------
Железников В.К. Повести. - М.: Дет. лит., 1985
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 8 февраля 2003 года
---------------------------------------------------------------------
В книгу известного детского писателя, лауреата Государственной премии
СССР, входят повести "Жизнь и приключения чудака", "Последний парад",
"Чучело" и другие. То, что происходит с героями повестей, может быть с любым
современным школьником. И все-таки они могут поучить своих сверстников
вниманию к людям, к окружающему. Автор изображает подростков в таких
жизненных ситуациях, когда надо принимать решение, делать выбор распознавать
зло и равнодушие, то есть показывает, как ребята закаляются нравственно,
учатся служить добру и справедливости.
Издается в связи с 60-летием писателя.
Для среднего возраста.
1
В тот день, когда началась вся эта путаница, эта история, из-за которой
я так прославился в школе, я вышел из дому позже обычного.
Все утро я "танцевал" вокруг матери, ждал, когда она - без моих
вопросов скажет, где вчера пропадала допоздна, но она почему-то молчала.
Раньше если она где-нибудь задерживалась, то всегда, еще стоя на пороге в
пальто, начинала докладывать, почему задержалась. А вчера она промолчала и
сегодня продолжала играть в молчанку.
Я выскочил из дому и понесся галопом по Арбату. Хорошо еще, что в это
время на улице нет дневной толчеи и можно бежать без особых помех. И никому
ты не попадешь под ноги, и никто не толкает тебя в спину, и машин мало. И
даже в воздухе еще не пахнет бензином.
Наша школа находится в переулке. А сам я живу на всемирно известном
московском Арбате, рядом с домом, на котором висит серая мраморная доска с
указанием, что здесь в 1831 году жил Александр Сергеевич Пушкин.
Раньше я пробегал мимо этого дома в день по сто пятьдесят раз и не
замечал этой знаменитой надписи. Жил целых тринадцать лет и не замечал. А
тут, в конце прошлого года, к нам пришел новый учитель по литературе и
спросил меня как-то, где я живу. Я ответил. А он говорит: "Знаю, это рядом с
домом Пушкина". Я как дурачок переспросил: "Какого Пушкина?" Вроде бы у нас
с ним общих знакомых с такой фамилией нет. "Александра Сергеевича, - говорит
он. - Того самого, главного... Ты, когда сегодня пойдешь домой, сделай
одолжение, подыми голову и прочитай на доме пятьдесят три надпись на
мемориальной доске".
Я потом около этой доски час простоял, глазам своим не верил. И
представьте, эту доску повесили еще до моего рождения. Полное отсутствие
наблюдательности.
А учитель такой симпатичный оказался, Федор Федорович, мы его зовем
сокращенно Эфэф, и фамилий у него смешная: Долгоносик... Сам литератор, а
фамилия зоологическая. То есть сначала он мне совсем не показался, потому
что у него на каждый случай жизни припасена цитата из классической
литературы, и мне это не понравилось. Что, у него своих слов нет, что ли! Но
потом я разобрался, и это мне даже стало нравиться. Он как скажет
какую-нибудь цитату, так и поставит точку. Коротко, и объяснять ничего не
надо. И еще: когда он говорил эти цитаты, то волновался, а не просто шпарил
наизусть. В общем, настоящий комик.
Сейчас все скажут, что про учителей нельзя так говорить, что они люди
серьезные, а не комики. Но я говорю не в том смысле, что он смешной,
какой-нибудь там хохотун вроде циркового клоуна. Наоборот, он редко смеется,
хотя еще довольно молодой и не усталый, а комик в том смысле, что он
какой-то необычный человек. А для меня все необычные - комики. И слова он
особенные знает, и умеет слушать других, и не лезет в душу, если тебе этого
не хочется. И глаза у него пристальные - разговаривая, он никогда не смотрит
в сторону.
Ну, в общем, мы здорово с ним подружились, и я к нему часто забегал, в
его "одиночку". Так он называет свою однокомнатную квартирку.
И в этой истории он мне здорово помог, как настоящий друг, а то после
скандала с кладом меня прямо поедом ели. Проходу не давали. А он меня
поддержал. Как-то толково объяснил, чего надо стесняться в жизни, а чего -
нет. И я ему поверил, и это меня, можно сказать, спасло.
Собственно, все началось из-за клада.
Нет, все началось из-за Ивана Кулакова.
Нет, все началось, пожалуй, из-за матери.
А может быть, все началось из-за того, что я люблю воображать,
придумывать то, чего никак не должно быть.
2
Я бежал до самой школы и прибежал, как всегда, ровно за пять минут до
звонка.
Влетел в класс и вдруг увидел: на первой парте в моем ряду сидят сразу
двое новеньких: он и она. Парень и девочка.
Парень обыкновенный, а девчонка рыжая-рыжая. Волосы у нее перепутаны.
Не голова, а куст смородины. Сидят и мило беседуют.
Не знаю, как кто, а я люблю, когда появляются новенькие, потому что они
пришли неизвестно откуда и это интересно.
Иду прямо к своему месту, а глаза влево, влево, влево - на новичков. У
меня даже от этого голова закружилась. И тут ко мне сразу подскочила Левка
Попова. Я насторожился: от нее ничего хорошего не жди.
- Здравствуйте, - пропела она сладким голоском. - С чем пожаловали? - А
говорит нарочно громко-громко. Совершенно ясно, что играет на новичков.
"С чем пожаловали?" - какой милый вопросик, просто оригиналка... Мы-то
известно с чем пожаловали: с портфелем, в котором сложены учебники и
тетради. А вы-то чего так орете? И тут я вспомнил, что в этом самом
портфеле, с которым я только что пожаловал, лежит тетрадка по алгебре с
нерешенной задачкой...
Достал тетрадь, чтобы решить эту задачу. А Ленка не уходит, вертится и
крутится возле меня.
- Хочешь, я тебе дам списать задачку? - заорала она снова на весь
класс.
Рыжая оглянулась.
- Хочу, - ответил я.
Ленка бросилась к своей парте, достала тетрадь и услужливо протянула
мне. Это было совершенно на нее не похоже. И тут я увидел, что она отрезала
косы. Гром и молния! Еще вчера была с косами, а сегодня короткие волосы.
- Ты что это? - спросил я.
Просто так спросил, из вежливости.
- Ничего. - Притворяется, что ничего особенного не случилось, любит она
из себя строить актрису.
- А где косы?
- В век атома и нейлона, - сказала Ленка, и опять громко-громко, чтобы
эти новенькие обратили на нее внимание, - косы только мешают.
Конечно, мне было наплевать на ее косы. Девчонка с косами, девчонка без
кос, не все ли равно, но просто неожиданно все это. Знаешь человека сто лет,
как я Ленку, и вдруг он является в совершенно новом виде. Тоненькая, длинная
шея, маленькие уши торчком.
- Ты их совсем остригла?
- Нет, на время, - ответила она. - Завтра приду с косами. - И
засмеялась, что подловила меня.
Я видел, как эта новая улыбнулась и сказала что-то своему соседу.
Видно, ей понравилась острота этой актрисули.
Все они одного поля ягоды. Рыжая оглянулась второй раз, и я на нее так
посмотрел, что, думаю, у нее надолго отпала охота оглядываться. Если захочу,
я умею посмотреть - заерзаешь. Хоть она и новенькая, а пускай знает свое
место. А ты, Леночка, у меня еще попляшешь, мало я тебя таскал за косы,
теперь потаскаю за короткие волосы.
Хотел тут же вернуть ей тетрадь с задачкой. Решил подойти, бросить
тетрадь и заорать на весь класс: "Оказывается, я сделал задачку сам... - И
добавить: - А без кос, между прочим, ты просто селедка..."
Я уже встал, чтобы осуществить свой план, но потом передумал. Неохота
было связываться.
Тут последняя минута проскочила, точно одна секунда, и зазвенел звонок.
Вошел Эфэф.
Он всегда входит стремительно, точно боится опоздать. Оглядит класс и
скажет: "Не будем терять даром времени". Но сегодня у нас урок классного
руководства. На этом уроке Эфэф разрешает говорить что хочешь. Можно даже
шутить и нести всякую чепуховину, можно задавать любые вопросы.
Сразу за Эфэф в класс влетел Рябов. Его все зовут Курочка Ряба. Он хоть
и мой сосед по парте - Эфэф почему-то посадил нас вместе, - но люди мы
разные.
- Почему ты опять опоздал? - спросил Эфэф.
- Понимаете, Федор Федорович, - сказал Рябов, - задумался и проехал
одну лишнюю остановку.
Он начал притворяться, что говорит чистую правду, а на самом деле врал
и кривлялся.
- Что это ты, Рябов, стал привирать, - сказал Эфэф. - Раньше я за тобой
этого не замечал.
Он сделал ударение на слове "этого". Значит, кое-что другое, что ему не
очень нравилось, он за ним замечал. Видно, он намекал на то, что Рябов -
зубрила и остряк-подпевала. Конечно, это никому не может понравиться.
Эфэф склонился к своей старой солдатской полевой сумке, которая ему
досталась в наследство от отца, и все примолкли и вытянули шеи.
И я вытянул шею: раз Эфэф полез в сумку, значит, будет дело. У него там
такие вещички лежат - закачаешься. Он, например, однажды на уроке русского
языка, когда всем до чертиков надоели разговоры об однородных членах
предложения, вытащил из сумки какую-то тоненькую потрепанную книжонку и без
всяких слов предупреждения стал ее читать.
Я до сих пор помню, как Эфэф ее читал, без выражения, тихо,
однообразно, точно не читал, а рассказывал то, что видел сам. А потом, когда
закончил, сказал: "Солдата, который написал эту книжку, уже нет в живых. - И
в сердцах, с обидой добавил: - Рановато он умер".
Книжка пошла по рядам, и каждый ее рассматривал, а когда она дошла до
меня, я открыл ее и прочел: "Эм. Казакевич. Звезда". А ниже от руки было
написано: "Товарищу по землянке". И стояла подпись автора. Это отец Эфэф был
товарищем по землянке. Да, настоящая это была книжка, вся правда про то, как
воевали, и про то, как погибали. Может быть, кто-нибудь ее не читал, так
советую прочитать.
Наконец Эфэф перестал копаться в своей исторической сумке и, к общему
разочарованию, вытащил оттуда обыкновенную ученическую тетрадку в двенадцать
листков.
- Вот тебе тетрадь, Рябов, - сказал он. - Будешь в нее записывать,
сколько раз соврал.
Это точно, он не любил вралей. Он и другим уже давал такие тетради, но
никогда потом про них не спрашивал. Дал тетрадь, и все, а дальше поступай
как хочешь.
- Неплохо выпутался, - сказал Рябов, когда опустился за парту рядом со
мной. - Думал, старик меня не впустит.
Я ничего ему не ответил, потому что Эфэф подошел к новеньким и
поздоровался.
Новенькие встали.
- Как вас величают? - спросил Эфэф.
- Кулаковы, - сказала рыжая. - Его Иван, а меня Тоша. - Она говорила
медленно и совсем не волновалась. - Мы брат и сестра.
Ох и длинный оказался этот Иван Кулаков! На голову выше своей сестры.
- Ну что ж, садитесь, Кулаковы, брат и сестра, надеюсь, мы будем с вами
дружить... Брат и сестра, брат и сестра... - У него была привычка повторять
то, что ему только что сказали, по нескольку раз.
Я же говорю - комик, он повторяет одни и те же слова, а сам в это время
думает, вероятно, про новеньких, и они уже навсегда занимают какое-то место
в его голове. Он теперь об этих Кулаковых будет думать, может быть, до
самого вечера, хотя еще ничего про них не знает. Он всегда так. Он мне
как-то сознался, что любит думать больше про незнакомых, чем про знакомых.
Про знакомых все знаешь, а про незнакомых можешь придумать то, что тебе
хочется.
Я теперь тоже часто, как он, думал про незнакомых. Раньше я всегда
думал про деда, да про мать, да про свой класс, и все". А теперь я увижу
какого-нибудь случайного паренька на улице, какого-нибудь симпатичного
великана, вроде этого новенького, Ивана Кулакова, и целый день про него
думаю и представляю, что он стал моим лучшим другом и мне все-все завидуют.
Я задумался про все это и представил себя уже лучшим другом новенького,
даже не заметил, как вытащил из кармана детскую игрушку - маленькую
деревянную лошадку. Вчера я случайно нашел ее в письменном столе, когда,
поджидая мать, рылся в старых вещах. Люблю я рыться в старых вещах и
вспоминать всякие забытые случаи из своей жизни, которые уже никогда не
повторятся.
Ей было лет восемь, этой лошадке. Мне ее вырезал отец, после того как
мы впервые побывали в цирке. Я до этого ни разу не видел живой лошади, ну
вот он мне ее и вырезал, чтобы я мог с ней играть в цирк и вспоминать, как
мы вместе туда ходили.
А тут Рябов нагнулся и выхватил у меня игрушку.
- Отдай, - тихо сказал я.
- Не отдам, - ответил Рябов. В это время к нам подошел Эфэф, и он
добавил: - Сиди и слушай Федора Федоровича.
Ах, какой он был дисциплинированный! Схватил чужую вещь и еще
выставлялся.
- В чем дело? - спросил Эфэф.
- Вот, - сказал Рябов и протянул мою игрушку.
Все тут же уставились на нас: очень им было интересно посмотреть, что
такое держит Эфэф в руках.
- Маленький, маленький, маленький мальчик, - сострил Рябов. - Ему в
классе скучно, и он принес с собой игрушку.
Все засмеялись. И новенькие тоже повернулись в мою сторону, только они
не засмеялись. На всякий случай держали нейтралитет. А все остальные
смеялись. В нашем классе умеют посмеяться, даже когда не надо.
Эфэф молча отдал мне лошадку.
Он тоже не смеялся. Он не любил, когда перед ним выслуживаются, - у
некоторых учителей это проходит, но не у Эфэф.
Но тут вскочила Зинка Сулоева и сказала:
- Федор Федорович, а Лена остригла косы.
И все сразу переключились на Ленку и забыли про меня. Наконец-то она
добилась своего, все-все смотрели на нее. А главное - эти Кулаковы!
- В век атома и нейлона романтические косы ни к чему, - вставил я. -
Вообще голову надо развивать, а не завивать.
Я заметил, что Эфэф чуть подобрал губы, он всегда так делает, когда
чем-нибудь недоволен. Потом он посмотрел на Ленку, потом перевел глаза на
меня. Какие-то у него были странные глаза: они не видели меня, хотя смотрели
на меня в упор.
Он сказал громко и так медленно:
Не властны мы в самих себе
И в молодые наши леты
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
Странные стихи. Как это "не властны мы в самих себе..."?
На перемене ко мне подскочила Зинка и своим таинственным телепатическим
голосом прошептала:
- Дай твою руку, и я догадаюсь, о чем ты сейчас думаешь, - и схватила
меня за руку.
А я, точно по какому-то гипнотическому приказу, подумал об этой рыжей,
об этой новенькой. А Зинка страшный человек. На вид обыкновенная толстуха,
но иногда на нее находит, и она угадывает чужие мысли. Или мы в классе
спрячем какой-нибудь предмет, а она находит его.
Пришлось довольно грубо вырвать у нее руку. Мне эти таинственные штучки
были сейчас ни к чему.
- А я догадалась и так! - закричала Зинка.
- Ну чего ты кричишь? - сказал я тихо. - Подумаешь. - И добавил
многозначительно: - Неизвестно еще, что и как...
- А мне известно, а мне известно!.. - закричала снова Зинка уже совсем
не телепатическим голосом, захохотала и выскочила из класса.
3
После уроков прибежал наш вожатый, десятиклассник Борис Капустин. Он
возится с нами пятый год, еще со второго класса, и без конца таскает нас по
каким-то биологическим музеям и промышленным выставкам, а один раз водил в
институт. Там делали операцию собаке не хирургическим ножом, а лучом лазера.
И потом целый час продержал нас на морозе, доказывая, что это была
совершенно особенная операция. Луч лазера, рассекая кровеносные сосуды,
закупоривает их, получается операция без крови. А когда его кто-то перебил,
он огляделся и сказал, что наша компания ему надоела до макушки и что он
мечтает поскорее кончить школу, чтобы избавиться от нас.
Он и правда собирался за один год два класса проскочить - не разрешили.
Он в министерство гонял, там тоже оказались консерваторы. И Эфэф за него
хлопотал, ничего не помогло. Ему сказали, что "закон есть закон", и точка. А
то все начнут прыгать через класс, и в школах еще больше будет путаницы.
Смешно, как будто все люди одинаковые: ведь одни могут прыгать в год
через два класса, а другие - за два года одного класса не могут одолеть, и
им учителя с тоской тройки выставляют. Это же ни для кого не секрет.
Ну, в общем, влетел Капустин в класс, прогремел своими железными
коробками, которыми он вечно набивает карманы. Он в них таскает всякую
живность. И заорал:
- Братцы, выберем звеньевых. Только в современном темпе. Как говорят
американцы "стресс" и "тенш", что значит "давление" и "напряжение".
Сначала образовали четыре звена. И я попал в четвертое. А потом Борис
сказал:
- Всем, кто не попал в первые четыре звена, встать.
Встали: Рябов, Ленка, Зинка-телепатка и двое новеньких.
Неплохая компания подобралась...
Этот Иван Кулаков посмотрел на меня и улыбнулся. Не кому-нибудь
улыбнулся, не остряку Рябову и даже не расстриге Ленке, а мне. И я ему,
конечно, улыбнулся и встал, как будто я еще не попал ни в какое звено.
- А ты чего встал? - спросил Борис.
Я промолчал. Не скажешь ведь, что, по-моему, Кулаков хороший парень и я
хочу быть с ним в одном звене. Борис внимательно оглядел всех стоящих,
понимающе хмыкнул - каждому человеку приятно догадаться - и сказал:
- А звеньевых выберете сами. - Он уже вскочил, чтобы уйти, он уже был
на ходу, но что-то грохнуло у него в кармане, и он тут же вытащил здоровую
железную коробку из-под монпансье.
Мы окружили его.
Он осторожно открыл коробку: там в горстке земли возился какой-то
червяк. Довольно противно так извивался.
Ленка испуганно взвизгнула, а новенькая, эта рыжая, видно бойкая на
язычок, сказала:
- Обыкновенный дождевой червяк.
- Не червяк, а лумбрикус террестрис. Интереснейшее существо: создатель
чернозема.
Ну и тип этот Капустин: "Интереснейшее существо"!
- Мой папа на таких лумбрикусов рыбу ловит, - сказала новенькая и
засмеялась. А смех у нее такой ехидный, и глаза тоже издевательски смеялись.
Другая бы на ее месте ни слова не произнесла, а эта даже на Бориса
замахнулась. А Борис, тоже размазня, вместо того чтобы сказать ей
какое-нибудь "ласковое" слово и мигом осадить - таких надо сразу осаживать,
- смутился и торопливо ушел.
А она посмотрела на меня, и я на всякий случай отвернулся. Попадешь еще
ей на язык, сделает из тебя посмешище на виду у всех.
Когда Борис ушел, мы сели в угол и выбрали по моему предложению
звеньевым Ивана Кулакова. Выбрали единогласно, даже слишком единогласно,
потому что Ленка подняла за него сразу две руки.
- Ладно, ребята, я согласен, - сказал Иван. - Только, чур, один за всех
и все за одного. - Он записал в тетрадь наши фамилии и добавил: - Для начала
запишем, чем занимаются наши родители. Будем по очереди ходить друг к другу,
пусть они нам рассказывают про свою работу.
- Ой, как интересно! - сказала Ленка. - Это просто замечательная идея.
- Наш отец летчик-испытатель, - сказал Иван. - Он может рассказать об
авиации, а мама врач.
"Ничего себе семейка", - подумал я.
- У меня отец инженер-конструктор по автомобилям, - сказала Ленка.
- Это нам пригодится, - сказал Иван и посмотрел на Ленку.
Ленка вспыхнула от радости, точно он сказал ей, что она первая
красавица в мире, а Тошка довольно громко хихикнула.
- Мой отец электросварщик, - сказала Зинка. - А мама лаборантка.
- Мои предки экономисты, - сказал Рябов.
- А твои? - спросил Иван у меня.
Хорошо бы сейчас их всех сразить и сказать, что мой отец, например,
космонавт, а мать хотя бы заслуженный мастер спорта.
- Мама у меня машинистка, - сказал я.
Они все как-то сразу замолчали, видно, я их разочаровал. Может быть,
они меня просто пожалели: мол, у них у всех такие великие отцы и матери, а у
меня мама обыкновенная машинистка. А я ненавижу, когда меня жалеют, это у
меня от отца: он тоже не любил жалости.
- Она каждый день что-нибудь печатает, - сказал я. - И узнает новое.
- Мамы всякие нужны, мамы всякие важны. - Это выступил Рябов.
Он посмотрел на Тошку, я заметил, что он все время сверлил ее глазами,
и захохотал.
- Остроумная Курочка Ряба, - сказал я. - Снесла яичко не простое, а
золотое.
- Слушай, Рябов, это неблагородно, - сказал Иван и выразительно положил
Рябову руку на плечо.
- А что? - замелькал Рябов. - Я ничего плохого не думал... Просто решил
пошутить... Это же всем известные стихи...
- Больше так не шути, - сказал Иван. - Хорошо?
- Хорошо. Пожалуйста, - сказал Рябов.
Мне, конечно, плевать на шуточки этого остряка, и за себя я могу сам
постоять, но все-таки приятно, что этот новичок за меня заступился.
Домой мы возвращались с Иваном Кулаковым. Вблизи он был здорово похож
на свою сестру: такие же блестящие глаза и густая шапка волос. Он налетел на
меня, как ураган.
- Ты мне понравился, - сказал он. - И твоя лошадка мне понравилась...
Я решил, что он надо мной просто смеется, поэтому и вспомнил про
лошадку. Видно, они были с сестричкой два сапога пара: любили посмеяться над
другими... Надо было что-то сказать ему резкое и обидное, чтобы он не лез в
чужие дела, но я не умел придумывать такие слова на ходу. Незаметно
покосился на него, и удивительно: его лицо было совершенно серьезно.
- Старая игрушка, - сказал я. - Отец вырезал.
- Я так и подумал, что она дорога тебе как воспоминание, - сказал он. -
Ты, видно, мечтатель?.. - Он не дал мне вставить ни одного слова. Трещал,
как хороший скорострельный пулемет. Бил бронебойными. Ничего себе стрелок,
высший класс. - А я уже нашел свою мечту. Вот в чем наше различие, но все
равно я предлагаю тебе дружбу... Согласен?
- Согласен, - сказал я.
Ох, до чего же длинный он был, его подбородок болтался где-то над моей
головой. Я отодвинулся, чтобы это было не так заметно. По-моему, он заметил,
что я отодвинулся от него, и догадался почему.
- У тебя неплохой рост, - сказал я. - Пожалуй, возьмут в баскетбольную
команду. У нас там все такие жирафы.
Он ничуть не обиделся, что я обозвал его "жирафом".
- Рост - ерунда. Самое главное - цель в жизни.
Вот это был человек! Я такого еще никогда не встречал, первый за всю
мою жизнь. И мой лучший друг. Ничего себе, повезло.
- А какая у тебя цель в жизни? - спросил я.
- Я буду любить людей, буду стараться делать для них что-нибудь
необыкновенное, - сказал он. - И никогда ничего не просить себе взамен. Как
ты думаешь, это выполнимо?
- Не знаю, - ответил я.
Просто я не готов был к этому разговору, сам я никогда об этом не думал
и не знал, что ему ответить.
- А я каждый день об этом думаю, - сказал он. - Вот только время
медленно тянется. Представляешь, сейчас бы махнуть куда-нибудь на Крайний
Север или на Камчатку, на передовое строительство. А нам всего тринадцать.
Жди-поджидай у родителей за спиной. Надоело.
- Да, - сказал я. - Ждать не очень-то интересно.
Мне хотелось узнать что-нибудь про его жизнь: откуда он появился такой?
Но неудобно было расспрашивать.
Мы остановились около замечательного нового дома в Плотниковом
переулке. Это такой роскошный дом - его знает вся Москва, - широченные окна,
балконы под навесами. И оказалось, что он жил в этом доме. Прямо не человек,
а какой-то волшебник.
- Зайдем, - сказал он.
И я, конечно, согласился. Да и кто вообще бы на моем месте отказался от
такого предложения?
4
Когда я вышел от Кулаковых, был уже шестой час. Самая толкучка на
Арбате, потому что после работы все спешат домой. Толкаются беспощадно, а в
магазинах - как в метро, когда едут на футбол. Я и на футбол не хожу
поэтому, только об этом никому не говорю, а то засмеют: скажут, маленький
мальчик, боится, что ему кости поломают. А мне просто не хочется толкаться.
И потом, если совсем честно, то, когда я смотрю на футболистов, которые
бегают по полю, я всегда думаю о своем. Никак не могу себя заставить следить
за игрой.
Иду себе потихоньку, а впереди меня какая-то парочка: он и она. Смотрю
в спины этой милой парочки, а сам думаю об Иване. Здорово у него все
продумано, а здесь живешь без всякой цели. И вообще-то семейка: отец
летчик-испытатель!
И вдруг я услыхал, что женщина, которая шла впереди меня с мужчиной,
засмеялась. Тут я просто остолбенел, и у меня из головы сразу все выскочило,
потому что эта женщина была моей матерью.
Неизвестно, что было делать: подойти или нет. Это был первый случай в
моей жизни, когда я встретил маму с мужчиной. Ничего, конечно, особенного,
но все же почему-то неприятно. Может быть, потому, что они не просто шли, а
гуляли? И мама мне показалась какой-то другой, необычной: даже в походке,
даже в том, как она держала голову.
На всякий случай я решил отстать, и теперь они маячили немного впереди
меня. Он шел внушительным, размашистым шагом, а мать сыпала рядом с ним. Она
тоже маленькая, вроде меня, и худенькая. На девчонку похожа, у нее на носу
веснушки. Ее на работе поэтому до сих пор зовут просто Галей, хотя ей уже
тридцать три года.
Они свернули в наш двор, а я, чтобы скоротать время, пока они там будут
прощаться, зашел в галантерейный магазин, что находится в бывшем пушкинском
доме. Теперь я этот дом хорошо изучил: он небольшой, всего в два этажа. В
правом его крыле - квартиры, в левом - трикотажный магазин величиной с
небольшую комнату. Если туда заходит сразу пять человек, то повернуться
нельзя.
Как-то я придумал, что именно здесь, где сейчас находится этот самый
крохотный магазинчик, когда-то была комната Пушкина. И после этого я сюда
стал захаживать. Интересно ведь. Приду и стою. Продавщицы, их всего две,
меня уже запомнили. Одна постарше, другая помоложе, у нее на голове башня из
волос. Я с ними здороваюсь и даже собирался рассказать им, в каком
необыкновенном месте они работают. Возможно, они об этом не знают.
Зашел, встал у окна. Почему-то, когда смотришь в окно, люди кажутся
другими, чем они есть на самом деле. Иногда даже знакомых не сразу узнаешь.
Ко мне подошла одна из продавщиц, та, что помоложе, с башней на голове.
Она заглянула в окно через мое плечо: мол, интересно, что я там увидел такое
особенное.
- Что ты все у нас высматриваешь? - спросила она.
- Я? Ничего...
- Ходят здесь всякие, - сказала она, и все, кто был в магазине,
посмотрели в нашу сторону, - а потом с прилавка пропадают вещи.
- Что вы!.. - Я хотел ей объяснить, почему я к ним захожу, но тут я
понял, что она просто меня обозвала вором, а я еще хотел ей про Пушкина
рассказать. - Эх, вы, - сказал я и пошел к выходу.
Потом какая-то сила повернула меня обратно, и я снова подскочил к ней.
- Может быть, вы хотите заглянуть в мой портфель? Пожалуйста. - Я
открыл перед ней портфель и начал тыкать им ей в лицо. - А может быть,
вывернуть вам карманы?.. - Я стал выворачивать перед ней карманы своих брюк
и уронил на пол лошадку.
Поднял ее и вышел. Дотащился до нашего двора, вошел в арку и выглянул:
они все еще стояли у подъезда и разговаривали. Холодно было стоять: в этой
арке вечно сквозняк и пахнет подвалом, а они там беседовали, руками
размахивали, смеялись, видно, ударились в воспоминания.
Но вот он наконец оторвался от моей матери. Она скрылась в подъезде, а
он стал быстро приближаться ко мне. Прошел мимо все тем же размашистым
шагом, что-то напевая себе под нос. Певец какой, распелся! Не люблю я таких,
очень он гладкий и аккуратный и шел по двору без всякого любопытства. И мне,
между прочим, чуть по носу рукой не съездил - хорошо, я успел отскочить, - и
даже не посмотрел в мою сторону.
Я вошел во двор и посмотрел на окна нашей квартиры. Окна как окна.
Ничего на них не написано. Отец просил меня: "Береги мать". А как это
делать? Неизвестно. Она и вчера, видно, из-за него поздно вернулась домой, а
мне ничего не рассказала, хотя мы всегда все выкладываем друг другу. Она
любила мне рассказывать и про сослуживцев, и даже про их семьи. Я никогда
никого не видел из ее сослуживцев, но всех представлял. А тут она, значит,
что-то скрывала от меня.
Двор мне показался коротким: не успел опомниться - и уже стоял перед
нашим подъездом. Ноги мои приросли к месту. Может быть, к тому самому месту,
где только что стояла мать, где три года назад последний раз прошел отец.
И вдруг я почувствовал плечо отца, меня даже качнуло от того, как он
резко и неожиданно прижался ко мне плечом. А теперь его рука обняла меня.
Так хорошо, когда на плече его рука!
Он часто ко мне приходит. Первое время это было всегда ночью. Встанет,
бывало, в самом тесном углу моей комнаты и стоит. Ему там неудобно, потому
что он большой и толстый, а он стоит. Сначала я старался от него отделаться,
начинал вспоминать всякие дневные истории, или содержание каких-нибудь книг,
или просто пел про себя. Но это не помогало, и тогда я стал с ним
разговаривать, вот как сейчас. Одевал его в военные костюмы, нравился он мне
в военном, и развешивал на его груди ордена. Он всю войну был на фронте, и у
него было много орденов. Его два ордена Отечественной войны и польский
"Крест храбрых" до сих пор хранятся у нас, а два ордена Боевого Красного
Знамени пришлось отдать в военкомат. Такой порядок. А жалко, мне нравились
эти ордена.
Он умер три года назад, и все, может быть, думали, что я его забыл, а
он, наоборот, за эти три года крепко засел в моей памяти, и не проходило
дня, чтобы я его не вспомнил. Вот и сейчас он шел рядом со мной, и его рука
приятно грела мне плечо. Какая у него тяжелая рука - это оттого, что он
вырос в семье лесорубов, а на войне был артиллеристом. На таких работах
рукам некогда отдыхать.
Пойти посидеть с ним в сквере, где играют малыши. Они там здорово
пищат, но мне это не мешает думать.
5
Мать сидела около окна и читала книгу. Можно было подумать, что она так
сидела уже два часа, а можно было подумать, что она схватилась за книгу,
когда услыхала, что я открываю дверь.
- Ты почему так поздно? - спросила она, а сама трогала пальцами одной
руки кончики пальцев на другой. Вечно у нее болят кончики пальцев от клавиш
машинки.
Я уже хотел ей ответить, что был у Кулаковых, но тут она выскочила
вперед и сказала:
- Я волновалась.
Ловко придумала, сама только что пришла и обо мне-то, может быть, не
помнила, а говорит: "Я волновалась". Повернулся и пошел в ванную. Что-то
ведь надо было делать. Пришел в ванную и начал мыть руки, три раза намылил,
все старался придумать, как же мне поступить.
Ужас до чего я нерешительный и жалостливый. Я поэтому всегда во все
игры проигрываю, в шахматы, например, потому что мне жалко противника.
Я не слышал из-за шума воды, как она вошла в ванную. Она выросла передо
мной неожиданно и так неожиданно заглянула мне в глаза, что поняла, о чем я
думал. Вот бывает так, другой человек посмотрит тебе в глаза и все прочтет в
них, и она прочитала все по моим глазам и догадалась, что я ее видел с
провожатым, но сделала вид, что ничего не поняла.
- Ты голодный? - спросила она, точно это было сейчас самое главное.
- Нет, - ответил я и намылил руки в десятый раз.
Она все еще стояла за моей спиной.
- Мне повезло, получила большую работу на дом. Диссертацию одного
молодого ученого. Заработаю деньги и куплю тебе новую лыжную куртку. А то
скоро зима.
Видели мы этого молодого ученого. Руки у меня окоченели от воды, и я
стал их вытирать. По-моему, было что-то унизительное в том, что она будет
печатать его работу, а потом купит мне на эти деньги куртку.
- У меня и старая куртка не такая уж плохая, - сказал я.
Она помолчала, потом прижала кончики пальцев к вискам. Это значит, у
нее заболела голова. Я увидел, как на левом виске, под ее тоненькими
прозрачными пальцами нетерпеливо билась жилка. У нее даже веснушки на носу
побелели.
Мы вернулись в комнату и сели по разным углам. Мы, даже когда ссоримся,
все равно сидим в одной комнате. Мама мне говорила, что когда она меня
обидит, то моя боль тут же передается ей.
- Гвоздик! - окликнула она меня. Она всегда придумывает мне разные
имена, когда у нее хорошее настроение или когда она, наперекор всему, хочет
его сделать хорошим. - Гвоздик, может быть, ты все же расскажешь мне, где ты
был и почему ты не хочешь есть?
А вдруг он вправду только отдал ей перепечатать свою диссертацию?
- У Кулаковых я был. Это новенькие из нашего класса. Брат и сестра.
Иван и Тошка. Они живут в Плотниковом переулке, в новом доме...
Она слушала меня и чему-то улыбалась. Не понял я, мне она улыбалась или
нет.
- Мы там под руководством Ирины Тимофеевны, это их мать, жарили мясо.
Здорово получилось. А отец у них летчик-испытатель, его дома не было, но
фотографии я его видел. У Ивана над столом ими вся стена увешана.
Она снова чему-то улыбнулась. Мне даже захотелось оглянуться, потому
что выходило, что она улыбалась кому-то, кто стоял позади меня. У меня так
бывает. Например, мне иногда кажется, что я войду в свою комнату, а там
сидит отец. Вот и сейчас мне захотелось оглянуться, и я бы оглянулся, но тут
хлопнула входная дверь, и в комнату вошел дед.
Он пришел не один, а с шофером такси, и они втащили большой картонный
ящик. Я сразу узнал, что это за ящик, но все это было настолько неожиданно,
что и надеяться боялся.
Наконец шофер ушел, и дед сказал:
- А что вы на это скажете?
Я подошел, развязал веревку, приоткрыл ящик, увидел полированную стенку
телевизора и сказал:
- Порядок.
- "Порядок"! - передразнил меня дед. - Какое куцее слово подыскал для
выражения чувства восторга и радости.
Я промолчал, нечего было говорить, когда и так все ясно: телевизор
стоит посередине комнаты и это действительно порядок. Наивысший,
восхитительный, потрясающий, необыкновенный порядок!
Мама тоже подбежала к ящику, провела рукой по его гладкой, полированной
поверхности и сказала:
- Такой дорогой. Спасибо, отец... Теперь мы не будем скучать вечерами.
А для Юры это даже полезно: по телевизору все время идут передачи для детей.
А то у Рябовых есть телевизор и у Поповых, у всех его приятелей, так он
может в своем развитии отстать от них.
- Ну ладно, ладно, - сказал дед. - Где мы поставим сей предмет?
- Вон, в углу. Пока на пол, - сказала мать. - А потом купим маленький
столик. - Она с беспокойством посмотрела на деда, какой-то у нее был
виноватый вид. - Я получила на дом работу, перепечатаю, получу деньги, и
купим столик. А ты, Юра, немного подождешь с курткой? Ладно?
- Могу подождать, - сказал я. Мне было обидно за мать, чего она так
перед дедом... - А вообще-то я могу сделать столик сам, на уроке труда. У
нас Роман Иванович любит, когда мы на уроке что-нибудь делаем для дома.
- Знаю я вашу работу. Один обман, - ответил дед. - На твой столик
поставь эту вещь, цена которой сто девяносто рублей, а твой столик хряк... и
нет телевизора.
- Мы делаем крепко, - сказал я. - Роман Иванович говорит, что у нас
золотые руки.
- "Золотые руки"! Отойди, пожалуйста, от телевизора. Понял? Не ты
купил, не тебе ломать.
- А я разве собираюсь ломать? - удивился я.
- Иди, иди, мы вдвоем с матерью все сделаем...
Я повернулся и отошел к окну, пока они там пыхтели около телевизора,
вытаскивали его из коробки, ставили в угол и дед проверял лакировку и
отделку. "Ну и пусть себе проверяет, - подумал я. - Не знает даже, что
проверять". Хотелось оглянуться и посмотреть, что они там колдуют, но я взял
себя в руки - не оглянулся. Стоял, смотрел в окно, а сам слушал, что они
говорили.
- Что это ты вдруг расщедрился? - спросила мать.
- Кто же вас пожалеет, если не я, - сказал дед.
- Спасибо, отец, - сказала мать.
- Только ты Юрия предупреди, чтобы он не таскал к нам ребят со двора.
Обязательно сломают...
- Конечно. После них разве что лишняя работа, - в тон деду поддакнула
мать. - Полы все затопчут...
Мать говорила как-то неуверенно, она ведь была совсем другой, и то, что
она сейчас говорила, было против ее воли. Она подлаживалась под деда, просто
старалась ему угодить, и все из-за какого-то телевизора. Плевать мне тысячу
раз на этот телевизор. Ни разу к нему не подойду.
Хуже всего, когда человек только для себя. Мне бы сейчас поговорить с
дедом, как надо, а я молчу. Знаю, что дед жадный, несправедливый, а прощаю
его и даже иногда похваливаю ребятам. Странно это... Чужих осуждаешь, а
своим все прощаешь. А вот Иван Кулаков ни за что бы его не простил.
- Эй, Юрий! - крикнул дед. - Подойди, помоги.
Я даже не оглянулся.
- Кажется, я попал в немилость, - сказал дед. - Они очень
чувствительны.
- Юра, будь справедлив к деду, - сказала мать. - Без него мы просто
пропали бы.
Не буду прощать! Не буду, не буду! Хотелось сделать себе больно-больно,
ударить себя, чтобы можно было заплакать. Прижался лбом к стеклу и надавил
изо всех сил: нос приплюснул, и губы прижал, и стал смотреть в окно
напротив, где сидели люди и пили чай. Мирно так пили, а потом один вскочил,
стал размахивать руками и кричать.
- Эх, молодо-зелено! Ничего, ничего, Галина, - сказал дед. - Я на него
не обижаюсь. Вырастет - поймет и меня еще вспомнит добрым словом.
В это время зазвонил телефон, и мама выскочила в коридор. Она о чем-то
там долго болтала по телефону, но ничего не было слышно, потому что дед
включил свой телевизор и опробовал звук. Он так его опробовал, что от
грохота в ушах звенело. А потом вернулась мама. Она была в новом пальто.
Узенькое такое пальто из коричневого вельвета. Она его сама шила, а примерку
делала по мне. Я еще ни разу не видел ее в пальто.
- Ну как выглядит твоя старушка, Сережка? - спросила она.
Это теперь у нее на целый вечер. То Гвоздик, то Сережка, то Лопушок, то
Кешка. Ей нравится, что я на все имена откликаюсь без запинки.
- Не плохо, - сказал я.
Действительно, ей здорово было к лицу это пальтишко. Она была в нем
какая-то ненастоящая, какая-то Золушка, какая-то коричневая птичка, и я
вдруг подумал, что она это пальто сшила для него. Совершенно ясно, что ей
захотелось покрасоваться перед ним, потому что она его шила целых два месяца
без всякого интереса, а тут в два дня все закончила.
Она подошла к зеркалу, попудрила нос и сказала:
- Я ненадолго.
Дед и я молча посмотрели на нее. Всем все было ясно, но каждый
продолжал играть в кошки-мышки, никто не мог первый сказать правду.
- В магазин, - сказала она. - И еще кое-куда...
Она повернулась, чтобы уйти, а я решил ей крикнуть вслед, в ее
тоненькую коричневую спину, что знаю, о каком магазине идет речь, - так это
меня захлестнуло, так это пахло предательством. Я даже почувствовал запах
этого предательства: у него был кислый, незнакомый запах и он сильно ударил
мне в нос. Раньше она никогда не покупала духи, говорила, что это дорого.
Мама словно почувствовала мое состояние, остановилась в проеме дверей и
оглянулась. И эти ее жалобно-умоляющие глаза, и робкая улыбка, за которую
она всегда прятала свою нерешительность, ударили меня по сердцу, и я ничего
не смог ей сказать.
И она ушла, и теперь вместо нее в проеме дверей зияла темная пустота
передней. А я все смотрел в эту пустоту, надеясь, вдруг мать вернется,
снимет пальто и останется дома.
Отец бы, вероятно, за это меня осудил: как же, мол, я берегу мать, если
не остановил ее сейчас. И правильно бы осудил...
Я вышел в темноту передней и, не зажигая света, стал одеваться. Дед
шмыгнул следом за мной и зажег свет.
- Я ненадолго, - сказал я, подражая матери. - К товарищу и еще
кое-куда.
- Не тебе судить мать, - сказал дед. - Мал еще.
Значит, он тоже обо всем догадался. Ну что ж, тогда и объяснять нечего.
На всякий случай хлопнул дверью так, что ему и без слов стало ясно, как я к
этому отношусь.
6
Эфэф закрыл толстую потрепанную тетрадь. Видно, он до моего прихода ее
читал и я ему помешал. Чем он был хорош, так это тем, что никогда не
произносил любимой фразы взрослых, которые всегда заняты и желают побыстрее
отделаться от нашего брата: "С чем пожаловали, дорогой мой или милый мой?"
По-моему, эта фраза никак не годится для начала разговора, она сразу
отбивает всякую охоту вообще разговаривать. А у Эфэф не так. Раз пожаловали,
значит, пожаловали. Значит, надо.
Мы помолчали.
Как всегда, на рубахе у него пуговицы были застегнуты не в те петли, и
воротник от этого съехал набок. Нет, он был совсем не то, что наш историк
Сергей Яковлевич, который всегда ходил в новеньких, отглаженных костюмах и
был "любезным и прекрасным".
Эфэф просто многого не замечал и разговоры обычные вести не умел: там,
какая погода, дует ветер или не дует, или еще какую-нибудь ерунду. Вот не
умел он болтать.
- Сейчас читал письма отца к маме. Она их в эту тетрадь вклеила, чтобы
сохранились. - Эфэф кивнул на тетрадь, что лежала на столе. - И убедился, к
своему стыду, что ничего толком не помню. Понимаешь? Ничего... Даже обидно
стало. Стоит мне закрыть глаза, и я вспоминаю отца, маму, нашу комнату. Обои
у нас были почти белые, и мама разрешала мне на них рисовать. А вот о чем мы
говорили в то время, не помню...
Мой отец был инженером-энергетиком и без конца строил где-то
электростанции. А мы с мамой жили в Москве и только делали, что ждали его.
Помню его три приезда за всю мою жизнь. В первый раз он приехал в
гражданском костюме: ему было двадцать пять лет, но мне он показался
дедушкой, потому что у него была борода. Перед отъездом он нарисовал на
стене, рядом с моими рисунками, кошку с зелеными глазами. Потом, в сорок
первом, мы с мамой бегали на Белорусский вокзал, его эшелон шел на фронт
через Москву. Он тогда снял со своей шапки-ушанки звездочку и подарил мне.
Он вернулся уже после войны. Однажды утром вошел в комнату, как будто
отсутствовал дня три или четыре. У него были свои ключи, и он открыл ими
входную дверь так тихо, что мы не слышали.
С этими ключами целая история приключилась. У нашей соседки украли
сумку, и в ней были ключи, ну, она испугалась как бы нас не обворовали, и
купила новый замок. А я его врезал в дверь. Мама пришла с работы, увидела
новый замок и заплакала...
Вот сегодня я прочел письмо отца с фронта, в котором он написал, что
новые ключи от квартиры получил, и понял, почему мама тогда плакала. Она
хотела, чтобы у отца там, на фронте, были ключи от нашей квартиры.
И вот он вошел тогда в комнату, снял фуражку, и я увидел, что он стал
седым. А через несколько дней после возвращения он спорол погоны и снова
уехал... Потом погиб, восстанавливая Днепрогэс... Подорвался на немецкой
мине.
Эфэф замолчал; я знаю, что делают, когда так молчат. В эти минуты или
даже секунды перед человеком вспыхивают, как маленькие костры, видения
прошлого. Он сейчас, конечно, видел своего отца, и свою маму, и их комнату с
рисунками на стене, этого кота с зелеными глазами.
- Из всех учителей почему-то запомнил одного географа, - снова начал
свои воспоминания Эфэф. (Я не стал его перебивать и отвлекать, пусть
выговорится, раз ему это надо.) - Он всегда нам рассказывал то, чего не было
в книгах, в учебниках, и поэтому мы его любили... Товарищей внешне помню, а
себя нет. Никогда не видел себя со стороны. Так вот и с тобой будет, я тебя
лучше запомню, чем ты сам себя. Ты в моей памяти останешься таким, какой ты
сейчас есть: маленький, лохматый, точно тебя кто-то только что сильно обидел
и ты после этого долго болтался по переулкам, разговаривая сам с собой... В
поисках истины, которую нелегко найти... А сам ты себя таким не будешь
помнить. Вот хорошо это или плохо? Как ты думаешь?
- Не знаю, - ответил я.
- По-моему, хорошо, - сказал Эфэф. - Каждый человек должен меньше всего
помнить о себе и больше о других. - Он снова помолчал, потом откинулся на
спинку стула и сказал: - Что до матери...
Он встал, подошел к полке, взял какую-то книгу и стал читать слова,
будто специально написанные для меня:
- "Что до матери, то, конечно, я заметил и понял ее прежде всех. Мать
была для меня совсем особым существом среди всех прочих, нераздельным с моим
собственным, я заметил, почувствовал ее, вероятно, тогда же, когда и себя
самого... С матерью связана самая горькая любовь всей моей жизни. Все и все,
кого любим мы, есть наша мука, - чего стоит один этот вечный страх потери
любимого! А я с младенчества нес великое бремя моей неизменной любви к ней -
к той, которая, давши мне жизнь, поразила мою душу именно мукой, поразила
тем более, что, в силу любви, из коей состояла вся ее душа, была она и
воплощенной печалью: сколько слез видел я ребенком на ее глазах, сколько
горестных песен слышал из ее уст!.." Ты что, подружился с Кулаковыми? -
вдруг спросил Эфэф.
Сразу было видно, что он разволновался, желает это от меня скрыть и
поэтому спросил про Кулаковых.
- Не с Кулаковыми, - уточнил я. - А с Кулаковым.
- Надежный парень?
- Надежный... Еще какой... И семья у них будь здоров: мама врач, а отец
летчик-испытатель... На сверхзвуковых...
- Летчик? - перебил меня Эфэф. - А я все думал, на кого это похож Иван
Кулаков... Кулаков, вот оно что.
- А вы что, знаете его отца?
- Нет... На фотографиях видел... И даже один раз в кино... Этот Кулаков
знаменитый летчик... Он разогнал самолет до скорости три тысячи километров в
час...
Эфэф рассказывал мне о Кулакове, а сам, видно, думал о своем, и
разволновался он здорово от этих воспоминаний. Я по себе знаю: когда такое
привяжется, нелегко отвлечься. У него даже начала чуть-чуть дрожать нижняя
губа.
Я как-то спросил, почему у него дрожит губа. А Эфэф мне ответил, что у
него это бывает, если он сдерживает улыбку.
Сначала я ему поверил, правда, мне показалось странным, что человек
сдерживает улыбку, когда ему хочется улыбнуться. Вроде бы ни к чему. А потом
понял, что он меня обманул, потому что у него губа иногда начинала дрожать в
самое неподходящее время, когда было не до смеха, вот как сейчас. Просто не
хотел отвечать на этот вопрос и намекал: мол, не лезь не в свое дело.
Между прочим, я бы и не полез, но у моего отца, когда он волновался,
прыгала левая бровь - последствие контузии.
- Федор Федорович, а почему вы сами не пошли в летчики? - спросил я. -
Это ведь интереснее, чем возиться с нами.
Эфэф прикусил губу, и теперь нельзя было понять, дрожит она или нет,
потом сказал:
- Нет во мне ничего геройского... Поэтому не пошел...
Я промолчал. Действительно, геройского в нем ничего не было, но
уговаривать его в обратном ради вежливости мне не хотелось. Не такой он был
человек, не нуждался в этом, и в голосе его совсем не было обиды, что он не
герой.
Только сейчас я заметил, что у него к спине привязана электрическая
грелка на длинном шнуре. Эфэф увидел, что я смотрю на шнур, и сказал:
- Люблю погреть спину. - Снял грелку и небрежным движением бросил ее на
стол.
7
Когда я вернулся домой, дед уже спал, а матери еще не было.
Я сел и стал ее ждать...
Походил по комнате, зачем-то попрыгал на одной ноге, поиграл с
лошадкой, как трехлетний пацан, привязал к ее шее нитку и таскал по столу.
Хуже всего ждать и замирать каждый раз, когда где-то внизу хлопает
дверца лифта, и надеяться, что лифт остановится на нашем этаже.
Потом покривлялся перед зеркалом.
Потом потушил в комнате свет, и долго смотрел в темный двор, и считал
несколько раз до тысячи и один раз до пяти тысяч.
А потом мать наконец пришла, и я, как был одетый, только скинув
ботинки, нырнул под одеяло.
Она осторожно разделась, подошла ко мне, нагнулась, и на меня пахнуло
свежим воздухом от ее щек и губ. И я уже хотел закричать ей, что она может
идти к нему, раз она без него не может жить! А я как-нибудь проживу и один!
Но я не открыл глаза и ничего не закричал, и она, еще немного постояв надо
мной, неслышно ступая на носках, прошла в ванную комнату. И оттуда до меня
донесся еле уловимый ее смех - ей так было хорошо и весело, что она смеялась
наедине с собой.
После этого я каждый день ждал, что она мне все расскажет сама, как
бывало раньше, но она молчала. Не могла, вероятно, набраться храбрости, она
ведь нерешительная, но с работы теперь она всегда приходила с опозданием и
часто исчезала из дому вечерами.
Мне бы надо было ей крикнуть: "Эй, мама, отзовись, расскажи, какая ты,
когда одна, днем или ночью в темноте, о чем ты думаешь? Давай посидим вдвоем
и все обсудим. Я ведь уже не маленький, и отец мне приказал, чтобы я берег
тебя".
Но легко сказать крикни, а трудно крикнуть, потому что неизвестно, как
на твой крик ответят. А вдруг она меня не поймет, и я молчал и думал, что
она... "горькая любовь всей моей жизни".
8
Теперь, прежде чем открыть дверь класса, я всегда думаю о том, что
увижу за первой партой Кулаковых. Ивана, этого необыкновенного человека,
моего лучшего друга, и его прямую противоположность - его ехидную сестричку,
рыжую бестию Тошку.
Вхожу в класс, а глаза влево, влево, влево. Это у меня рефлекс, даже не
хочу косить, а кошу. Я бы мог, конечно, просто подойти к Ивану, и все, но
мне нравится, когда он на виду у всего класса окликает меня.
Значит, иду я прямо, а глаза влево, влево, влево. Но вот Иван увидел
меня и окликнул. А я, когда вижу его, всегда почему-то хочу улыбаться.
- Здорово, - говорю и крепко жму ему руку.
- Привет. - Он тоже крепко жмет мне руку в ответ.
И вдруг эта Тошка, эта рыжая бестия, - до сих пор она сидела к нам
спиной - поворачивается и протягивает мне ладошку. У всех на виду! Желает
поздороваться. Каково? А сама на меня так нежно и лукаво смотрит и жеманно
улыбается. И прическа у нее новая: на макушке бантик, а волосы болтаются до
плеч. Взял и тряхнул ее ладошку изо всех сил, чуть не вырвал руку, чтобы в
следующий раз не лезла. А она захохотала на весь класс и сказала:
- Сократик у нас самый вежливый мальчик во всем классе. Прямо
французский мушкетер ...
