Павел Вежинов. Барьер
страница №2
...ро ты это освоила.Я смутно понимал, что ее не следует сильно хвалить.
- Ну конечно, книгу лучше переписывать. Здесь ведь не понимаешь, что
пишешь. Но все-таки я уже запоминаю сразу по целой строке. Без ошибки.
На этот раз я не сомневался, что она говорит чистую правду. Без этого
такую стопку нотных листов не перепишешь.
- Научишь меня их читать? Очень тебя прошу!
- Это не так-то просто.
- Ничего. Мне прямо до смерти хочется узнать, что там написано. А вдруг
что-то очень хорошее.
- У меня все хорошее! - засмеялся я. - Ты ела?
- Нет! - ответила она удивленно.
- Хочешь, пойдем куда-нибудь?
- Сейчас? Нет, не хочется. А у тебя ничего не найдется?
Общими усилиями мы кое-что наскребли: масло, джем, по два яйца всмятку.
Только хлеб был ужасно черствый.
- Прямо зубы обломал, - заметил я.
- Зуб сломал? - спросила она огорченно.
- Да ведь я шучу.
- Не люблю я шуток, - ответила Доротея. - Не понимаю я, когда шутят, а
когда говорят серьезно. Из-за этого и на смешные фильмы не хожу. Все
смеются, а мне плакать хочется.
Мать мне рассказывала, что я тоже обливался слезами, когда мальчишкой
смотрел "Новые времена". Решил, что Чарли Чаплина вправду затянуло в
машину.
- Может, ты и права, - сказал я.
- Конечно, права! - воскликнула Доротея. - Что смешного в том, что
человека толкают, бьют, сбрасывают с балкона...
Ну что ж, логично. Не слишком похвально так откровенно смеяться над
чужими бедами и несчастьями. Но хотя Доротея не походила на всех прочих
людей, наш скудный ужин она уплетала с отменным аппетитом. Когда я принес
и положил на стол яйца, она посмотрела на них почти с нежностью.
- Знаешь, как я давно не ела яйца всмятку!.. С тех пор, когда еще был
жив мой отец. Он их очень любил.
Я почувствовал, как она вся сжалась, взгляд ее потух. После
сегодняшнего славного, удачного дня этого нельзя было допускать. Я достал
из холодильника уже начатую бутылку "Каберне", поставил на стол бокалы.
- Мне не наливай! - сказала она.
- Почему? - удивился я.
- Доктор Юрукова не разрешает.
Ну раз так, делать нечего. Я налил одному себе. Но Доротея не сводила
глаз с бутылки, она, видимо, сильно колебалась.
- Налей и мне полбокала! - сказала она. - Не каждый день поступаешь на
новую работу, да и вино не отрава.
Я налил ей чуть больше половины, из вежливости, разумеется. У меня не
было никакого желания ее спаивать. Но она опьянела от нескольких глотков.
Лицо ее разрумянилось, во взгляде появилась чуть заметная рассеянность, по
которой моя жена безошибочно угадывала, выпил я одну рюмку или три.
Доротея стала вроде бы еще тоньше и как-то вытянулась на стуле, точно
превратившись в стебелек цветка.
- Как у меня голова закружилась, - сказала она. - Можно я пойду лягу?
- Да, конечно... нам ведь утром рано вставать.
На всякий случай я довел ее до холла. Ничего, походка у нее была
ровная. Но, глядя ей вслед, я отметил, что уши у нее покраснели, как
вишни.
- Ничего, ничего, ляг поспи!.. Завтра ты чудесно будешь себя
чувствовать.
Но она продолжала упорно смотреть на меня затуманенным взглядом. Вид у
нее был довольно смешной.
- Если хочешь, можешь остаться со мной! - заявила она вдруг.
- Не волнуйся, здесь тебе это не угрожает!
- А я волнуюсь, - сказала она. - Я не люблю оставаться в долгу.
Тон у нее был почти дерзкий. Я никогда потом не слыхал, чтобы она
говорила таким тоном. Но это был и последний глоток вина в ее жизни.
- А я не привык, чтобы мне так дешево платили, - довольно резко бросил
я. - Спокойной ночи!
Она промолчала. Я ушел в спальню, расстроенный не столько ее, сколько
своими словами. Безусловно, я мог бы найти более вежливый и подходящий
ответ. Но главное было не в этом. Была ли в моих словах какая-то доля
правды? Честно говоря, да. И дело не в том, что Доротея капельку выпила и
вообще была не в своей тарелке. Разобраться в своих ощущениях мне было не
так-то просто. В самом деле, она не была мне неприятна физически. И
производила впечатление милого и безобидного существа. Но все же между
нами лежала какая-то преграда, о существовании которой я раньше не
подозревал. Может быть, инстинктивное отвращение к болезни, даже когда она
не заразная. Может быть...
Она осталась жить у меня, хотя мы не сговаривались об этом, так просто,
как голубь, приютившийся на моей террасе. Вставала она рано; бесшумно, как
тень, двигалась по огромному пустому холлу и уходила так тихо, что даже
если я уже не спал, то все равно не слышал ни ее шагов, ни щелканья замка.
Только гул водопроводных труб в ванной подсказывал мне, что она встала и
моется. Потом я видел ее влажное полотенце, висящее на крючке. На полочке
перед зеркалом появилась ее маленькая зубная щетка. Скоро я заметил, что
она моется и утром и вечером с такой невероятной старательностью, словно
хочет смыть с себя тяжелый больничный запах, воспоминания, все до
последнего пятнышка своей прошлой жизни. Она отмывалась и становилась все
чище, все прозрачнее, все воздушной. И в то же время все спокойнее. И вся
она словно светилась чистотой, от воротничка до кончиков туфель. Даже
походка у нее изменилась - она уже не переступала, как чайка, шагающая по
берегу моря. Все в ней сделалось умиротворенным, губы ее словно стали
сочнее, даже ее унылый нос казался мне теперь вполне нормальным. Доротея
уходила на работу к семи и неизменно возвращалась в четыре. Я не знал, где
она питается, мне было как-то неудобно спрашивать. Да поначалу и она сама
была неразговорчивой - никогда не говорила ни о своем прошлом, ни о
будущем, только о самых простых будничных вещах. Но и в этих случаях она
изъяснялась отрывистыми, незаконченными, если не сказать непонятными,
фразами. Сначала я полагал, что это от недостатка ума. Позже я понял,
насколько был несправедлив. Просто она говорила с людьми, которых носила в
себе, с которыми сжилась душой. Они должны были понимать ее так же, как
она иногда угадывала даже их помыслы. Но постепенно она стала
разговорчивой, даже словоохотливой - болтала о цветах, о деревьях, об
уличных витринах, рекламах бюро путешествий, о самолетах, с гулом
проносившихся над городом. Только о людях не говорила, даже о своих
сослуживцах.
Она никуда не выходила, не интересовалась, что происходит за стенами
нашего дома. Не смотрела телевизор, просто, как кошка, не воспринимала его
изображения. Когда я читал, она сидела неподвижная и задумчивая, но я
чувствовал, что она не скучает. Она, как я полагал, носила в себе все, что
ей необходимо, - до последнего цветка или травинки. Все, что было вне, она
вбирала внутрь и могла созерцать часами, словно оно непрерывно рождалось и
изменялось у нес на глазах. Редко-редко я замечал бледную улыбку на ее
губах, словно в уме у нее всплывало воспоминание, одно-единственное,
которое она оберегала, как величайшую драгоценность.
В свободное время я учил ее читать ноты. Иногда до позднего вечера
наигрывал на рояле, объяснял, заставлял повторять. Я и не подозревал, что
во мне живет страсть к преподаванию, да и вообще начисто забыл об учениках
и преподавателях после окончания консерватории. Она постигала сложную
материю не по дням, а по часам... Это наполняло меня тщеславной гордостью,
словно ее успехи были моими. Я никогда ни с кем не занимался, даже со
своим сыном, и не представлял, что такие занятия могут доставить радость.
Уж не пробудились ли во мне запоздалые родительские чувства? Чепуха! Она
не была ни ребенком, ни девушкой. Она была женщиной - такой же, как и все.
Помню день, когда оживленный женский голос сообщил по телефону, что у
меня родился сын. На миг я почувствовал разочарование, потому что ждал
девочку. Много месяцев она жила в моем воображении. И я словно бы не мог
никогда примириться с этой метаморфозой. Ребенок был живой и крикливый,
темпераментом походил на мать. Я не люблю озорных детей. А может, вообще
не люблю детей, особенно когда они галдят целой оравой. Стараюсь не ходить
мимо школьных дворов - мне противно смотреть, когда дети лупят друг друга
портфелями по стриженым головам. Их шумные игры, как бы они ни были
невинны и естественны, вызывают у меня невольное раздражение. На мой
взгляд, человеческие детеныши с первых дней жизни гораздо сильнее
проявляют свои инстинкты, чем детеныши животных.
Впрочем, с тех пор как Доротея поселилась у меня, я словно позабыл, что
существуют на свете и другие люди, в том числе и мой сын, о котором я и
раньше не слишком заботился. Заходил раза два в месяц на старую квартиру,
небрежно гладил его по голове, совал размякший в кармане шоколад, который
по нескольку дней таскал с собой. Сын не обращал на меня особого внимания,
только все прицеливался в меня из деревянного ружья. Наконец в один
прекрасный день позвонила моя жена, язвительная больше обычного. Назвала
меня "господином". Не намерен ли господин посмотреть, как живет его
отпрыск? Или если у него нет такого намерения, почему он не поинтересуется
об этом хотя бы по телефону? Да, такое намерение, отвечал я, у господина
есть, но до сих пор он был слишком занят, заканчивал свое новое гениальное
произведение.
- Знаю я твои новые произведения, - прорычала она. - Стыда у тебя нет!
- Что касается денег, - прервал я ее, - то я их завтра же тебе принесу.
На улице наконец потеплело, белый гребень Витоши становился все
клочковатее и грязнее. Чуть ниже по склонам горы проступила бледная зелень
и, густея, стекала широкими потоками к ее подножию. Все чаще я поднимался
на террасу - так мы называли плоскую крышу нашего небоскреба. Пожалуй, ею
пользовались только я да кошки, гонявшие там голубей. От воздушной бездны
она отделялась лишь невысокими перилами. Я не любил к ним подходить, а
вытянувшись на брезентовом шезлонге, с наслаждением дышал свежим воздухом.
Между мной и горами было только поле, перечеркнутое дорогой, словно черной
чертой. Или это была речка, потому что по обеим ее сторонам виднелись
темные полоски ив. Кое-где можно было различить сельские дворы,
заброшенные печи для обжига кирпича, некоторые из них еще дымились, словно
земля испускала сквозь трещины ядовитые пары. Картине не хватало
законченности, но мне она доставляла удовольствие. Все-таки приятнее, чем
смотреть на простирающееся над крышами фантастическое кладбище антенн.
Теперь я не поднимаюсь на террасу, она мне внушает страх...
На следующий день я пошел к Наде. Позвонил. Она не торопилась
открывать. Наконец послышалось тихое шарканье тапочек. Дверь распахнулась,
и, окинув меня враждебным взглядом, жена посторонилась. Мне был очень
хорошо знаком этот взгляд, которым она столько раз встречала меня.
Откуда-то выскочила кошка, моя любимица, ласково потерлась о мои брюки.
Желтый ее хвост торчал, как мачта, на которой невидимо развевался белый
мирный флаг. Звали ее Коца.
- Как Коца? - спросил я.
- Ничего, запор у нее. Входи же, что ты торчишь в дверях?
По правде говоря, я медлил, потому что мне не хотелось входить.
Переступая порог, я почему-то боялся, что она шлепнет меня ладонью между
лопаток, как непослушного ребенка. В гостиной было не убрано, сын не
объявлялся. Как я мог столько времени терпеть такой беспорядок, непонятно.
- Подожди секундочку, я накину что-нибудь на себя.
У моей жены была скверная привычка донашивать дома старые платья, пока
новые ее туалеты пылились в гардеробе. И сейчас она была в дешевой,
поношенной водолазке, без лифчика, под тонкой материей некрасиво болтались
ее груди с большими сосками. Но в общем она была красивая, хотя и
сухопарая женщина, с ногами породистой арабской кобылы - длинными,
стройными, нервными. Лицо ее было оливковое, губы - цвета перезрелой
сливы, злые, крепко сжатые, энергичные. Не много найдется людей, способных
выдержать ее испепеляющий, откровенно ненавидящий взгляд. Я лично не
пытался, и это выводило ее из себя.
- Как жизнь? - спросила она, садясь на стул, по привычке слегка
расставив ноги, чтобы этим тоже подчеркнуть свое полнейшее пренебрежение к
миру - и ко мне в том числе.
- Ничего!
- С какой-то девкой связался! - сказала она грубо.
- Она не девка! - почти крикнул я, чувствуя, как раздуваются мои
ноздри.
- А кто же?
- Дальняя родственница. Студентка, ищет себе квартиру.
Надя презрительно посмотрела на меня:
- И врать научился!
- Всегда врал! - обозлился я. - Разве с тобой можно говорить
откровенно? Только что в броню заковаться.
- А правда, что она шиза?
- А тебе какое дело?
- Мне - никакого, но у тебя все-таки есть сын.
- Его вряд ли волнуют подобные проблемы, - холодно произнес я.
- Да, но завтра ему будет не все равно, какой у него появится братик
или сестричка.
- Ну вот что... Держи деньги... А сына зайду повидать в другой раз.
- Ты даже не спросил, где он, нахал этакий!
Так и не узнав, где он, я в ярости бросился к выходу. В сущности, я не
был особенно зол, потому что давно знал скверный характер жены. Но не
затем же я с ней разводился, чтобы снова терпеть скандалы. Я едва не сшиб
по дороге кошку, сидевшую у порога и с надеждой посматривавшую на замок.
Ей, видно, тоже надоела эта кабала. Оставалось только схватить ее под
мышку и хлопнуть дверью раз и навсегда.
Я пообедал в ресторане и вернулся домой. Сочинять музыку к кинофильму.
Сроки, как водится, подпирали. Но работа не клеилась, какие-то гневные,
обиженные нотки прорывались в музыке, а действие происходило на образцовой
ферме. Доярки жили дружно, и только какой-то тип портил общую картину. Но
в конце концов коллектив, разумеется, одержал верх над несознательной
личностью. Это нужно было как-то выразить в музыке, но как, я все еще себе
не представлял.
Доротея вернулась по обыкновению в четыре. Настроение у нее было
приподнятое, она казалась очень оживленной. Прошлась несколько раз по
холлу своей характерной, чуть подпрыгивающей походкой, потом остановилась
передо мной и сказала:
- А я уже слышу!
- Что?
- Твою музыку, - ответила она серьезно.
Тогда я обратил внимание не столько на смысл ее слов, сколько на их
необычность в устах девушки не слишком интеллигентной. Она как раз
переписывала в издательстве что-то из моих сочинений. Там ее уже считали
едва ли не феноменом, чудом природы.
- И нравится тебе? - спросил я шутя.
- Да! Конечно! - ответила она порывисто.
В конце концов, что уж такого удивительного, ведь я часами учил ее
читать ноты. От человека с такими необыкновенными и необъяснимыми
способностями, как у нее, этого можно было ожидать. Впрочем, мне было не
до музыки, у меня все еще не выходил из головы неприятный разговор с
Надей. Больше всего меня беспокоила мысль, откуда она узнала про Доротею.
Мы редко ходили куда-нибудь вместе, особенно туда, где бывают мои
знакомые. Мои - да, но ее? А что, если Доротея пользуется большей, чем я
предполагал, известностью в мужских компаниях? Скорее всего. Эта мысль
была мне настолько неприятна, что я невольно нахмурился. Как знать, может,
я стал посмешищем в их глазах. Известный композитор, приятный человек с
завидным положением, а связался с простой девчонкой, из тех, что шляются
по ресторанам. Да еще к тому же шизой, как весьма учтиво выразилась моя
жена.
Так я размышлял, лежа на диванчике в скверном настроении. Вдруг я
почувствовал, что Доротея смотрит на меня, и поднял голову. Она и вправду
не сводила с меня пристального взгляда, словно вслушиваясь во что-то, чего
никто другой не мог слышать.
- Ты ходил сегодня к жене? - неожиданно спросила она.
- Откуда ты знаешь?
- Просто спрашиваю.
- Ходил, - ответил я.
Она немного помолчала, потом резко добавила:
- То, что ты думаешь обо мне, неправда.
До сих пор она не повышала голоса в разговоре со мной. Я полагал, что
это ее главное достоинство.
- А откуда ты знаешь, что я думаю о тебе?
Я встал с диванчика и взволнованно прошелся по холлу. Теперь она
молчала, не глядя на меня. Мне столько всего хотелось ей сказать, что я
просто не знал, с чего начать.
- Ты что, читаешь мои мысли?
- Не знаю! Иногда, - ответила она смущенно.
- Что значит - иногда?
- Очень редко.
- И как это у тебя получается? - я с трудом скрывал свое раздражение.
- Сама не знаю, - ответила она беспомощно. - Оно само появляется у меня
в голове.
- Тебе доктор Юрукова говорила о телепатии?
- Да, конечно. Мы и опыты проводили.
- Удачные?
- Не знаю. Похоже, не очень... Я не могу это делать по заказу. Оно
получается само собой.
- Ладно, Доротея. Забудь этот глупый разговор.
Она посмотрела на меня и улыбнулась, все еще грустная.
Вскоре после этого разговора ко мне зашел управдом, потрепанный жизнью
человек, бывший полковник. От пиореи у него так расшатались зубы, что
казалось, стоит ему чихнуть - и они разлетятся во все стороны. Вероятно,
поэтому он говорил медленно и осторожно.
- Можно к вам на минутку?
Я ввел его в холл. Было около четырех. Доротея еще не вернулась с
работы. Он остановился и обвел комнату внимательным взглядом, точно
осматривая поле боя.
- Присаживайтесь, полковник.
Низкие современные кресла были неудобны для его одеревенелого
позвоночника. Костлявые колени вздернулись до ушей, коричневых и мясистых,
как ласточкины гнезда. Я чувствовал, что он испытывает некоторую
неловкость не только из-за неудобной позы.
- Прошу меня извинить, товарищ Манев. Вы знаете, как мы вас уважаем, не
только я, но и мои сыновья... Не знаю прямо, с чего начать.
- Смелее, полковник! - сказал я. - Как в атаку!
Он посмотрел на меня, ободренный. Я уже догадывался, что он скажет.
- Видите ли, говорят... сам я не видел, но говорят, что у вас живет
молоденькая особа.
- Молоденькая, говорите? - спросил я иронически.
- Да, молоденькая!.. Как-никак человек вы одинокий... Сами понимаете,
что это неудобно!
- Видите ли, полковник, девушка - моя родственница... Не могу же я
позволить, чтобы она ночевала на улице?
- Да, конечно, зачем ей спать на улице. - Его шишковатый нос, казалось,
стал еще внушительней. - Но все-таки у нас с вами есть законы!
- Какой закон я, по-вашему, нарушил?
- Но ведь она живет здесь без прописки.
- Хорошо! - ответил я. - Я завтра же ее пропишу.
На этом деловая часть нашего разговора была закончена. Полковник,
видимо, почувствовал бесконечное облегчение, развеселился, взгляд у него
стал по-стариковски добродушным. Я налил ему рюмку хорошего коньяку, он
внимательно посмотрел на нее, потом сказал:
- Ну что ж, рискну!.. Жена моя уехала на курорт...
Не докончив фразу, он не спеша и с видимым удовольствием выпил. Уходя,
он ступал уже менее твердым шагом. Много ли нужно старому человеку, чтоб у
него закружилась голова? Оставшись один, я понял, что мне не так уж легко
будет выполнить свое обещание. Доротея пришла ко мне без единой вещицы,
даже без носового платка. А что, если у нее вообще нет документов? -
заволновался я. Не успела она вернуться с работы, как я принялся ее
расспрашивать. Есть ли у нее паспорт? Где он?
- Понятия не имею, - сказала она растерянно. - Наверно, есть. Конечно
же, есть. Но он остался у Юруковой.
- Тогда сегодня же пойди и возьми его.
- Нет-нет! - воскликнула она. - Мне стыдно!
Конечно, ей было стыдно. С тех пор как она поселилась у меня, мы совсем
забыли о Юруковой. Даже ни разу не позвонили ей. И в какой роли я должен
был предстать перед ней? Опекуна? Соблазнителя? Только я мог дать этому
разумное объяснение.
Делать было нечего, на другой день я сел в машину и поехал в клинику.
Громадное здание мрачно возвышалось в тени деревьев, суета вокруг и внутри
него нисколько не уменьшилась. Я удачно пристроился в эту карусель, и
человеческий поток скоро вынес меня к нужной двери. Слава богу, Юрукова
была у себя, сидела за столом, на этот раз в поблескивающих на солнце
очках. Когда я вошел, она сняла их и, узнав меня, чуть заметно улыбнулась.
Я объяснил ей цель своего прихода. Не забыв, разумеется, извиниться. Она
отнеслась ко всему так просто, словно моя квартира была филиалом ее
клиники.
- А как она себя сейчас чувствует? - спросила Юрукова.
- Мне кажется - очень хорошо. Просила извиниться, что до сих пор не
позвонила вам.
- Какое это имеет значение, - махнула она рукой. - Я ее прекрасно
понимаю. Чтобы выздороветь окончательно, ей нужно не вспоминать о прошлом.
Чем быстрей она о нас забудет, тем лучше.
Я рассказал о новой работе Доротеи. И о внезапном страстном увлечении
музыкой. Она слушала меня не слишком внимательно, словно думала о чем-то
другом. Но нет, она не думала о другом, она стремилась постичь скрытый
смысл и значение моих слов.
- Это хорошо! - заметила она, когда я замолчал. - И опасно, как любое
человеческое увлечение. Доротее нельзя чересчур волноваться. А музыка
вызывает много эмоций.
- Гораздо меньше, чем вы думаете.
Она словно ушла куда-то далеко, потом вернулась.
- Я была на одном вашем концерте. И знаете, что произвело на меня самое
сильное впечатление? Ваша безупречная, изящная логика.
Я удивленно посмотрел на нее. Как она до этого додумалась? Не каждый
критик сделал бы такое замечание.
- А что вы называете логикой в музыке?
- Я не специалист, и мне трудно объяснить. Такая музыка, как ваша, была
бы ей полезна. Но не та, которую считают современной и модной.
Было ли в этом что-то обидное для меня, не знаю.
- Не беспокойтесь, - сказал я. - Музыка, которую она переписывает в
издательстве, прежде всего скучна. Так что никакой опасности нет.
- Да, верно, - согласилась она. - Даже музыка может быть скучной. И в
этом, вероятно, есть какой-то парадокс. В вашей музыке, например, все
кажется очень точно рассчитанным. Человеку несведущему она может
показаться монотонной...
- Пожалуй, вы правы, - подтвердил я. - В известном смысле музыка - это
математика.
Это как будто удивило ее, и она взглянула на меня с интересом.
- Одно время я больше любила литературу. Она, безусловно, не может быть
такой математически совершенной, как музыка. Хотя бы потому, что слова
слишком грубы, затасканы, даже опошлены. С таким испорченным материалом
трудно создавать совершенные произведения искусства.
- А правда, что вы окончили филологический?
- Кто это вам сказал?
- Доротея.
- Правда. Сначала я кончила филологический, а потом медицинский.
- Извините, я не вижу ничего общего между этими науками.
- И глубоко ошибаетесь! - ответила она немного сердито. - Обе науки
изучают человека. И человеческую душу, конечно... К сожалению, литература
не дала ответа на некоторые главные вопросы, занимавшие меня. И тогда я
обратилась к медицине.
- И нашли ответ? - Любопытство мое было неподдельным.
Юрукова неопределенно улыбнулась.
- На все вопросы сразу ответов не найдешь. Но самый важный из них я
словно бы нашла благодаря Доротее.
- Серьезно? Какой же?
- Ну, это вы сами должны понять! - рассмеялась Юрукова. - Она всегда
несет его в себе. А вы человек интеллигентный.
- Спасибо, - сказал я.
- И долго еще Доротея собирается жить у вас?
Этот вопрос застал меня врасплох.
- Об этом я как-то не думал, - смутившись, признался я.
- Нужно подумать! - твердо сказала она. - Доротея не должна слишком
сильно привязываться к вам. Для нее расставание всегда болезненно.
- Судя по расставанию с вами, вряд ли.
Я почувствовал, что задел ее. Она как-то зябко повела плечами, но
ответила спокойно:
- Тем лучше... Значит, она входит в норму. Все-таки будьте к ней
внимательны. Если у вас возникнут сомнения, приходите посоветоваться.
- Что значит - сомнения? - спросил я осторожно. - Она буквально каждый
день чем-нибудь потрясает меня.
- Например?
- Я уже вам говорил о ее способности к телепатии.
- Ну, это не должно вас тревожить! - засмеялась она. - Этот прекрасный
цветок скрыт в душе каждого человека. И когда-нибудь должен расцвести...
- А вы считаете, что у нее в душе он уже расцвел?
- Не совсем. Но я видела, как цветет миндаль в январе. А скажите, она
предлагала вам летать?
- Нет! - изумился я. - Как это летать?
- Как птицы, например... Это одна из ее навязчивых идей... Или ее
мечта, которая характеризует ее с самой хорошей стороны. Вам никогда не
снилось, что вы летаете?
- Нет, - ответил я.
- А вот мне снилось. Я лечу спокойно и свободно, как птица. Над лесами
и озерами. Вы думаете, это случайно?
Нет, я не думал, что это случайно. Я полагал, что пациенты оказали на
нее свое влияние. Она, наверно, тоже поняла, что переборщила, откинулась
на стуле, и под халатом четко обрисовалась ее девическая грудь.
- Не пугайтесь незначительных рецидивов, - продолжала она. - И ее тоже
не пугайте. Я лечила ее сильными средствами. Она все еще как одурманенная.
- Да, пожалуй, - без энтузиазма согласился я.
- Это не так уж страшно. Ведь вы сможете соприкасаться с ее душой. И вы
сами поймете, какая у нее, в сущности, светлая душа. А это большое
счастье. Человеческая душа нечто гораздо более странное и невероятное, чем
ее мог себе представить даже такой писатель, как Достоевский. Мы не ведаем
ни ее настоящей силы, ни ее ужасающей слабели. Кроме, пожалуй, писателей и
психиатров. У них хоть есть возможность время от времени заглянуть в
щелочку...
Мы помолчали. Каждого из нас занимали свои мысли и опасения.
- Я надеялся, что вы меня подбодрите, - произнес я наконец. - А вы
меня, скорее, напугали.
- А может, это я нарочно! - пошутила она. - Хотя я уверена, что вы
никогда не перешагнете барьера.
- Какого барьера? - встревожился я.
Она поколебалась, потом как бы вскользь заметила:
- Это я так, к слову... Одно я хочу сказать: ничто не должно резко
нарушать ее внутреннего равновесия.
- Да, понимаю, - согласился я.
Позднее я убедился, что ничего не понял. А тогда я почувствовал, что
нам и впрямь не следует продолжать разговор, если мы не хотим еще больше
перепугать друг друга. Лучше всего было уйти из этого кабинета, в который
медленно, как слизь, просачивался больной воздух клиники. Я стал
прощаться.
- Спасибо, доктор Юрукова. Буду держать вас в курсе.
- Подождите, вы же забыли, зачем пришли.
Она вышла из кабинета и скоро вернулась с прозрачным полиэтиленовым
мешочком в руках.
- Ее вещи... - сказала она. - Проверьте и распишитесь.
Деваться было некуда, я высыпал содержимое мешочка на стол. Кроме
паспорта, там было золотое кольцо, золотая монета, зеленый камешек,
похожий на яшму. И русый локон, светлый, почти прозрачный, точно тоненький
серп луны на светлом небе.
- Это все, что у нее есть... Но ей ничего не давайте. Особенно паспорт.
Может, вам покажется смешным, но вы сейчас как бы ее опекун.
- Мне не смешно, - сказал я.
- Хотите, я вам покажу, где она жила?
- Не надо! - почти испуганно воскликнул я.
- Очень хорошая комната! - обиженно произнесла Юрукова. - Последние
месяцы она жила там одна.
Что поделаешь, придется испить горькую чашу до дна, раз уж я вступил на
этот путь. Я должен был знать, как она жила. Только потом я понял, какую
грубую ошибку совершил, насколько был не подготовлен к этому. Но ошибку
совершил не только я, Юрукова тоже сделала неправильный ход: словно бог
или дьявол, распоряжалась она людскими душами.
Сначала - ничего особенного. Длинный чистый коридор, ряд белых
больничных дверей. Без ручек. Наконец мы остановились перед одной из них,
ничем не отличавшейся от всех прочих. Доктор Юрукова пошарила в кармане
белого халата, достала ключ, как мне показалось, сильно истертый.
Привычным движением сунув его в замочную скважину, открыла дверь.
- Входите!
Я вошел с тяжелым чувством. Сейчас ни за что на свете я не мог бы
сказать, как выглядела эта комната. По всей видимости, обычная больничная
палата с двумя аккуратно застланными койками. С решетками на окнах. Но
тогда я ничего не замечал. Стриженая девушка с оттопыренными ушами прошла
мимо меня, держа что-то невидимое в ладонях, поднятых к самому подбородку.
- Что с тобой, Бетти? - ласково спросила доктор Юрукова. - Разве ты не
видишь, что она грязная?
Девушка неохотно вылила невидимое из ладоней, ничего не выражающим
взглядом посмотрела на Юрукову и бесшумно отошла. Глаза ее на какое-то
мгновение показались мне совершенно прозрачными.
- Уйдемте! - закричал я.
Доктор Юрукова, по-видимому, поняла, что совершила оплошность. Она
заперла за собой дверь, и мы молча двинулись по пустынному коридору.
Садясь в машину, я почувствовал, как тошнота неудержимо подступает к
горлу. Меня охватило страстное желание оказаться среди людей, что-нибудь
выпить, развеяться. Почти машинально я остановил машину у клуба. Я
понемногу приходил в себя, но меня все еще мутило.
Сделав над собой усилие, я немного поел. А вино вернуло меня в
нормальное состояние. Нет, пожалуй, лучшего лекарства от душевных смут,
чем бокал-другой хорошего вина. Потом я отправился к друзьям играть в
карты. У меня было такое чувство, словно мне удалось избежать страшной
беды, и непременно хотелось развлечься. Опомнился я часам к одиннадцати.
Поспешно отдал деньги и ушел, несмотря на протесты партнеров. Войдя в
квартиру, я застал Доротею в коридоре, она смотрела на меня так, точно
перед ней появился призрак.
- Почему ты в коридоре?
- Я услышала лифт! - смутилась она. - Как он тронулся с первого этажа.
Этого только не хватало, чтобы она ждала меня в коридоре, бледная, с
выражением напряженного ожидания на лице, как когда-то моя жена, пока не
поняла, что меня не переделаешь.
- Ты знаешь, который сейчас час? - спросил я сурово.
- Половина двенадцатого.
- Вот видишь! А тебе надо ложиться спать в одиннадцать.
- Я так боялась...
- Это меня не интересует. Ты что, хочешь, чтобы я ради тебя изменил
своим привычкам? Я не сделал этого даже ради жены!
- Нет, что ты! - воскликнула она. - Вот увидишь, я привыкну!
- Хватит, иди спать! - приказал я.
Вообще я действовал в точном соответствии с наставлениями доктора
Юруковой. И, должно быть, не мог иначе, уж слишком я был расстроен
посещением больницы и проигрышем в карты. Наскоро поужинал тем, что
нашлось в холодильнике. Я уже привык питаться всухомятку, словно ворон
падалью. Запив съеденное двумя бокалами белого вина, я окончательно
успокоился. Проходя через холл, я посмотрел, легла ли Доротея. Она уже
лежала в постели, закрывшись одеялом до самого носа, а глаза ее лучились
каким-то внутренним светом.
- Антоний, - окликнула она меня.
Я остановился.
- Антоний, я слышу музыку!
- Ты мне уже говорила! - сказал я с досадой.
- Нет, это совсем не то... Раньше я ее читала... А теперь я ее слышу
внутри себя. Как она звучит по-настоящему... Словно оркестр играет.
- А может, ты слышишь что-нибудь другое? - сдержанно спросил я.
- Нет, именно то, что переписываю. Словно у меня в голове маленький
транзистор.
Она глядела на меня своими прозрачными глазами, полными радостного
возбуждения.
- А когда ты не смотришь в ноты, музыка смолкает?
- Да, конечно. Сразу же.
- Интересно! - процедил я.
А про себя подумал: черт возьми, неужели ты не можешь быть такой же,
как все девушки?
- Честное слово! - воскликнула она. - Ты не представляешь, как это
интересно. Хоть бы и завтра было так же.
- Хоть бы не было, - рассердился я. - Лучше я куплю тебе два
транзистора, чем у тебя будет звенеть в голове.
И быстро вышел, чтобы не видеть, как угасает радостный блеск ее глаз.
Дней десять она жила как во сне. Возвращалась, как всегда, с работы
прямо домой и тотчас же хватала первые попавшиеся под руку ноты. У меня
была большая библиотека - все великие композиторы, которых я люблю и ценю.
Она устраивалась поудобней на диване, на котором спала, поджав под себя
ноги, и ее девичьи колени сияли над зеленым одеялом, как две маленькие
вечерние луны. Лицо ее непрерывно менялось, точно она дирижировала тем
произведением, которое читала по нотам. Наблюдать за ней было забавно, но
я не смеялся, зная, насколько это серьезно. По ее лицу я мог безошибочно
угадать, какую из частей концерта, какой пассаж она слышит. Для меня уже
не было сомнения, что она слышит все, что читает по нотам. И так как я
знал большинство этих произведений, а некоторыми когда-то дирижировал, то
я иногда следил за ней по часам. Нет, ошибки быть не могло, каждое
произведение звучало ровно столько, сколько ему положено было звучать.
Я не сказал бы, что этот странный дар Доротеи меня как-то особенно
удивил или поразил - от нее можно было всего ожидать. Скорее, меня
охватило какое-то беспокойство. Я помнил предупреждение доктора Юруковой.
Любое увлечение, любое перевозбуждение грозили поколебать ее душевное
равновесие. Но не в этом было дело. Есть, очевидно, свойство, глубоко
заложенное в человеческой природе. Подобно всякому нормальному человеку, я
инстинктивно воспринимал как ненормальное все то, на что сам не был
способен, или то, что другие делали не так, как я. Теперь я прекрасно
понимаю: это свойство - лишь проявление невежественности и
посредственности. Но что поделаешь, так уж устроен человек. Так устроена и
курица, которая испуганно квохчет, с берега предостерегая высиженных ею
желтых утят, уносимых счастливым течением реки.
И я не просто обеспокоился, а испугался. Я готов был вырвать у нее из
рук эти проклятые ноты и швырнуть их в окно. Но все же я не делал этого -
нельзя растоптать то, что выше тебя. Я или враждебно молчал, тайно
терзаясь, или старался отвлечь ее разговорами на всякие другие темы,
иногда довольно удачно. Но как только она оставалась одна - тут же снова
утыкалась в ноты.
- Что тебе больше всего понравилось, - спросил я у нее однажды, - из
того, с чем ты до сих пор познакомилась?
- "Лебединое озеро", - не задумываясь, ответила она.
Я не удивился, даже обрадовался. Это был хороший повод.
- Чудесно! - сказал я. - Хочешь, пойдем с тобой в театр? По-моему, на
этой неделе есть спектакль.
- Как спектакль?
- Очень просто, ведь "Лебединое озеро" - балет. Увидишь - поймешь.
- Хорошо, - согласилась она.
Но в ее голосе мне послышалась какая-то неуверенность, даже сожаление.
Я прекрасно понимал, что, в сущности, ее пугало. На это я и рассчитывал.
Купил два дорогих билета в ложу и потащил ее на представление, предвкушая
свою победу. Она облокотилась на барьер, не глядя в зал. По правде говоря,
и в зале никому до нее не было дела. Она была очень взволнованна, я
чувствовал, что она вся погружена в себя, словно старается что-то
припомнить.
- На, почитай программу! - сказал я.
- Потом, - отмахнулась она.
Пожалуй, она впервые отказалась выполнить мою просьбу - до сих пор она
безропотно повиновалась мне. Когда прозвучали первые звуки, я заметил, как
напряглось ее лицо, как вся она притихла и вжалась в кресло. Но постепенно
лицо ее смягчилось, чуть заметная улыбка заиграла на нем. Мой эксперимент
явно не удался. В антракте, ведя ее в буфет, я спросил с притворной
небрежностью:
- Ну что, есть разница?
- Нет, - ответила она. - Почти никакой...
- А что лучше?
- Конечно, в театре. Но все-таки это не одно и то же. То, что я одна
слушаю, словно происходит во мне. Как будто я сама играю.
Как хорошо мне было знакомо это невыразимое чувство внутреннего
ликования, хотя я испытывал его, увы, не слишком часто. А у нее, наверное,
душа до краев была переполнена ликованием. Когда я вел ее в театр, я
рассчитывал, что звучание оркестра откроет ей истинную красоту музыки и
она разочаруется в той бледной копии, которая рождалась ее воображением. В
антракте, когда я угощал ее скверным тепловатым лимонадом, один из моих
приятелей, полный идиот, подскочил к нам.
- Ты еще не женился? - с ходу поинтересовался он.
- Представь себе, нет, - ответил я.
К моему удивлению, Доротея окинула его таким презрительным взглядом,
что он устыдился своей наглости и поспешил ретироваться к своей жене,
которая сгорала от любопытства, какую же она услышит новость. После
спектакля мы пошли ужинать в ресторан. Только тут Доротея снисходительно
заметила:
- Неплохая сказка. Немножко наивная.
Чего-чего, а таких заявлений я от нее не ожидал.
- Почему же наивная?
- Не знаю, хорошо ли это - из лебедя превратиться в человека. Да еще в
принцессу. И сидеть в скучном дворце.
Она говорила серьезно, и в голосе ее звучала неподдельная искренность.
- А наряди? - пошутил я. - А принц?
- Да, но лебеди _летают_! - простодушно сказала она.
Я насторожился. На незначительные рецидивы, советовала доктор Юрукова,
не следовало обращать внимания. Не надо было наводить ее на мысль. Учтем.
Я притворился, что не расслышал. Мы с удовольствием поужинали, но
вернулись домой молчаливые и отчужденные.
Лето наступило такое внезапное и жаркое, что таял асфальт на улице.
Теперь на террасу можно было выходить только вечером, после захода солнца,
когда из Владайского ущелья начинало тянуть прохладным ветерком. Я просто
видел, как он мчится по окружной дороге, как где-то возле Бояны
сворачивает вниз к городу. Он подлетал к нам, все еще молодой и
самоуверенный, и, ударившись об острые углы зданий, спешил дальше. Но
вскоре сникал, смешиваясь с бензиновыми парами города.
Несмотря на жаркое летнее солнце, Доротея оставалась такой же бледной.
И я повез ее на Искырское водохранилище, не столько для того, чтобы
прогуляться, сколько - чтобы она немного побыла на солнце. Поехали мы
вроде бы на рыбалку. Я, правда, не рыболов, и разрешения у меня нет. Но
дача генерала Крыстева была расположена в заповедной зоне, инспектора
рыбнадзора туда не заглядывали. Самого генерала на даче не было, да он и
не был нам нужен. Все необходимое мы захватили с собой. Я собрал длинное
бамбуковое удилище, и мы отправились в бухту. Было прекрасное летнее утро,
озеро перед нами отливало серебром. Солнце еще не успело разорвать тонкую
пелену испарений, и мы ступали по колено в траве в каком-то туманном,
сказочном мире. Скоро ноги у нас стали мокрыми от утренней росы, точно мы
перешли вброд ручей. Но Доротея этого не замечала и смотрела вокруг как
зачарованная.
- Как хорошо-то, боже мой! - произнесла она наконец.
В голосе ее слышалось несказанное удивление. Вполне возможно, что она
впервые соприкасалась с природой. Может, впервые ступала по росе. Этого я
никогда так и не узнал. Но местность и вправду была на редкость красивая.
Рыбаки прозвали ее Золотым рогом не только за обилие рыбы. В этом месте
озеро походило на фьорд, врезавшийся в молодой сосновый лес. Берега не
было. Вода после буйных весенних ливней поднялась и залила луг и молодые
посадки. Сейчас над гладкой ее поверхностью торчали остроконечные макушки
сосенок, зеленые шапки затопленных прибрежных ив. И все пестрело желтыми и
синими цветами, такого множества цветов Доротее, вероятно, не приходилось
видеть никогда в жизни. Я привязал к удилищу двухметровую леску, прикрепил
крючок. В это время года почти на любую наживку хорошо клюет белая озерная
рыбка с розовыми плавниками.
- Что ты собираешься делать? - удивилась Доротея.
- Наловлю рыбы.
- Не надо. Я не ем рыбу, я никогда ее не ела.
- А я ем!.. Она очень вкусная...
- А мне что делать?
- Делай что хочешь. Возьми в машине одеяло, постели вон там на опушке.
Отдыхай, читай, загорай.
Столько возможностей сразу. И все такие приятные. Она, успокоенная,
повернулась ко мне спиной и ушла к машине. В тот день рыба клевала как
остервенелая. Ее некому пугать на этих берегах, и она, по-видимому, не
подозревала об опасности. У меня даже не было времени собирать рыбешек, я
бросал их через плечо прямо на землю. Они стукались о берег, я слышал, как
они судорожно бьются в траве. Некоторым из них удавалось добраться до
воды, и я видел, как они, оживая, стремительно ныряли на дно. Пусть себе
живут, ведь я им не враг, я просто забавляюсь.
- Антоний, - послышался голос Доротеи.
А я как раз подумал: куда это она подевалась? Голос ее звучал ясно, но
словно бы издалека. Я обернулся - на берегу не было ни души.
- Антоний! - опять позвала она.
Я с тревогой взглянул на озеро. Туман рассеялся - синее и гладкое, оно
сверкало передо мной. Только присмотревшись, я заметил ее русую голову
почти у противоположного берега.
- Ты, что, с ума сошла? - крикнул я сердито.
Вряд ли я мог сказать что-нибудь более бестактное. Но она приняла это
абсолютно спокойно, я видел, как она улыбалась, повернув ко мне белое
пятно своего лица.
- Возвращайся назад, - добавил я уже не так сурово.
Я знал, что она услышит меня, даже если я прошепчу. Как всегда покорно,
она повернула назад, все еще смеясь - вероятно, над моим испугом. Это
опять рассердило меня. А если бы вдруг появился генерал? В заповедной зоне
купаться строго запрещено. Но ей-то откуда это знать? Я сам, конечно,
виноват, надо было ее предупредить. Доротея приближалась к берегу, уже не
улыбаясь - видно, почувствовала, что я сержусь. Плыла она легко и свободно
и в то же время неуклюже, как головастик, у которого только что отвалился
хвост. Подплыв к берегу, ступила на дно и выпрямилась во весь рост. Она
была совершенно голая, но словно не сознавала этого. Да и впрямь, наверно,
не сознавала: взгляд ее был спокоен и чист, в нем не было ни тени
смущения, ни капли женской игривости. Похоже, что она не испытывала
чувства стыда, как дети или античные наяды. И пошла ко мне, стряхивая
рукой светлые капли с плеч. Она была такая, какой я и ожидал ее увидеть:
прозрачно-белая, голубоватая, с узкими бедрами и маленькой грудью.
- Я не знала, что здесь нельзя купаться! - смущенно сказала она. -
Откуда мне знать, я здесь в первый раз.
- Ничего... А я и не думал, что ты умеешь плавать.
- Плавать?.. Я вошла в воду и поплыла. Первый раз в жизни, честное
слово, Антоний.
Я недоверчиво посмотрел на нее, хотя знал, что она никогда не лжет. Но
все-таки...
- И ты не училась?
- Нет, - ответила она, останавливаясь в нескольких шагах от меня. -
Зачем учиться тому, что естественно?
- Может, ты и права, - ответил я. - Ты так свободно плыла... как
головастик. Верно говорят, что человек произошел от земноводных... В
частности, от лягушек.
- Человек произошел от птиц! - возразила она.
- А тогда почему же ты плыла, как головастик? Кто тебя научил? Это
скрытый в нас инстинкт.
- Не знаю... Может, ты произошел от лягушки, Антоний. А я - от птиц. Я
в этом уверена.
- Хорошо, - сказал я. - Иди оденься. И вообще, неужели ты меня не
стыдишься?
- Тебя - нет! - ответила она, собирая в пучок мокрые волосы.
Не так уж лестно для мужчины, если его не стыдятся.
- Отчего же?
- Ты - Антоний!
- Антоний, - кисло улыбнулся я. - Дядя Антоний?
Еще один промах - я забыл об этой страничке ее прошлого.
Она опять не обратила внимания на мои слова, будто я ничего особенного
не сказал.
- Ты Антоний Смешной, - сказала она. - Ты что, умеешь жарить рыбу?
- А ты что, не умеешь?
- Умею, но не хочу... Ни ощипывать цыплят, ни варить их...
Надоела ты мне со своими птицами, - сказал я, раздосадованный. - Ладно,
иди одевайся!
Она повернулась и пошла, осторожно и неловко ступая оттого, что трава
колола ее нежные ступни. Я собрал всех рыбешек, которые еще подавали
признаки жизни, и бросил в озеро. Одни тотчас же нырнули в глубину, другие
плавали брюшком кверху на отмели. Я знал, что большинство из них все-таки
оживет и еще будет плавать. Долго стоял и смотрел, как они уходят под
воду: то брюшком вверх, то бочком, открыв рот. Одна рыбка так и осталась
лежать на траве. Она шевельнула разок желтым хвостом и застыла,
неподвижная, безжизненная. Меня охватило тягостное предчувствие, что
когда-нибудь придется ответить за это злодеяние.
Доротея постелила два одеяла в редкой тени деревьев и лежала на спине,
следя за своими птицами, которые порхали в ясной синеве неба. Это были
ласточки с острыми черными крылышками, с продолговатыми шейками, они,
вероятно, не ловили насекомых, а упивались прозрачным воздухом. Лег и я на
клетчатое одеяло, своей яркой, огненной расцветкой сейчас раздражавшее
меня. Доротея жевала травинку, лицо ее становилось все задумчивее.
- Хочешь, я тебе кое-что расскажу? - спросила она наконец.
- О чем, Доротея?
- Как умер мой отец!
- Не сейчас, - сказал я, сердце у меня сжалось. - Потом.
- Потом у меня не хватит духу, - сказала она.
Я понимал, что ей нельзя мешать. Она должна была освободиться от этого.
- Ладно, только не волнуйся!
- Я никому до сих пор не рассказывала, - продолжала Доротея. - Даже
Юруковой. Но она знает об этом.
С того места, где мы лежали, мне было видно бледно-зеленое поле овса. И
где-то вдали кусочек озера, синего и твердого, как стекло.
- Хорошо, я тебя слушаю, - сказал я.
- Знаешь, Антоний, мой отец был чиновник. Он сам говорил, что он
чиновник. Теперь никто не употребляет этого слова, сейчас все говорят
"служащий". Почему - служащий? По-моему, глупо и обидно. Это слово не
подходит человеку. У нас была собака Барон. Мы кричали ей: "Эй, Барон,
служи!" И Барон вставал на задние лапы. Передние лапки он поджимал, живот
у него был бледный, прямо прозрачный, с маленькими розовыми сосочками. Мне
так смешно было смотреть на бедного Барона, а глаза у него были такие
жалобные, как будто он вот-вот заплачет. Собаки ужасно не любят служить. И
люди не любят, и собаки, а о птицах и говорить нечего. Ты был когда-нибудь
в зоопарке? Видел орлов в клетке? Нет никого на свете мрачнее орла за
решеткой. Разве орел может быть "служащим"? Конечно, нет.
Мой отец был худой как скелет. В молодости он не был таким тощим, но
год за годом все худел и худел. Пока от него не остались только кожа да
кости. Знаешь почему? Потому что мама по ночам, когда он спал, пила из
него кровь. Вставляла ему сзади под самым затылком трубочку и высасывала
ее. Не пугайся, Антоний, я это говорю не потому, что сумасшедшая, это я
так думала, когда была маленькая. Доктор Юрукова говорит, что у меня
слишком сильно развито воображение. И отсюда все мои несчастья, потому что
я не могу, как она говорит, отличать видений от действительности. У меня
вправду были видения, но с тех пор, как она стала мне давать лекарства, я
просто отупела. И сейчас живу как во сне. Папа тоже жил как во сне. Он
никогда не улыбался, говорил тихо, нос у него всегда был влажный, как у
Барона. И, как Барон, он служил, кто бы и что бы ему ни приказал. И до
того он был жалкий, Антоний, до того покорные были у него глаза. Даже в
самую сильную жару он хлюпал носом и сморкался в мятый-перемятый платок. И
хотя он был очень грустный и молчаливый, но нисколько не был похож на
орла. Скорее на тощую унылую ворону, которая зимой сунет клюв под крыло и
сидит. Я видела, как он плакал. Тогда я не знала, что мама завела себе
любовника, какого-то пожарника. Когда папа умер, они поженились. Пожарник
был такой здоровый, что когда он зимой раздевался и оставался в одной
майке, то от него валил пар, как от лошади. Я никогда не слышала, чтобы
папа с мамой ругались из-за него, хотя он приходил к нам в гости и то и
дело брал под козырек, очень ему нравилось отдавать честь и тереть сапогом
о сапог, пока не завоняет ваксой. Он был ужасный обжора. Один раз, когда
мы с ним остались вдвоем на кухне, он стал поднимать крышки с кастрюль и
есть изо всех подряд. Потом засмеялся и ущипнул меня там. Мне было так
стыдно, что я целый день проплакала, но маме не посмела сказать. Незадолго
до того, как папа умер, он стал приходить к нам чаще. Тогда папа уходил из
дому и, наверно, бродил по пустынным улицам и плакал. Доктор Юрукова
сказала, что у меня плохая наследственность, что я похожа на отца и потому
такая тощая и такая чувствительная.
Когда мы в то утро пошли с ним покупать мне пальто, он был очень
расстроенный. Я делала вид, что ничего не замечаю, но чувствовала, как он
время от времени поднимает руку, чтобы смахнуть слезы. Пальто у него не
было, зимой он ходил в плаще с подстежкой из козьего меха. Никогда в
жизни, Антоний, не видела я такого истрепанного плаща, как у него, он стал
такой белесый и грязный, как халат у продавца. Но в этот день было не
очень холодно, только ужасно скользко. Это ведь было в декабре, за два дня
до Нового года. Накануне даже шел дождь, потом подул холодный ветер, и
дождь прекратился. Капли так и застыли, мы давили эти пузыри подметками, и
они лопались, как человеческие глаза. Было страшно ступать по человеческим
глазам, но мы все шли и шли, а папа иногда так сильно сжимал мне руку, что
я вскрикивала от боли. Так мы дошли до центра, там прохожие, слава богу,
все уже растоптали, и мы могли идти совершенно спокойно.
Папа купил мне синее пальтишко с белым воротником из искусственного
меха. У меня никогда до этого не было такого красивого пальто. Продавщица
хотела завернуть, но я его тут же надела, а завернули старое. Даже отец
повеселел, когда увидел, как оно мне идет. Мы вышли из магазина и
заторопились домой. Он опять крепко взял меня за руку и прямо нос задрал
от гордости, что идет по улице рядом с дочерью, нарядной как кукла. Ты,
наверное, догадываешься, Антоний, что нос у меня отцовский, из-за него в
школе меня прозвали Диди, Малайский Медведь. Я не сердилась. Не знаю,
видел ли ты на картинках малайского медвежонка, они такие смешные, носишки
у них похожи на хоботы, только черные-черные и блестящие.
Так вот, мы с папой шли по тротуару, и он крепко держал меня за руку.
На улицах было полно народу, все что-то тащили: кто елку, кто детские
игрушки. А мы никогда не покупали елки, меня водили на елку в то
учреждение, где работал отец. Но что это за елка, которой и полюбоваться
не успеешь, как является пьяный Дед Мороз с приклеенным носом и дарит тебе
деревянного коня. А зачем мне деревянный конь? Я его сразу же меняла на
книжку - кто не захочет поменять книжку на коня? Но тогда я не думала ни о
какой елке, даже не попросила у папы купить какую-нибудь книгу, хотя мне
так хотелось. Тогда я была рада и этому проклятому пальто, из-за которого
приключились все беды моей жизни.
Плохо было то, что пока мы шли, папа опять приуныл. Сначала я
почувствовала, что рука его обмякла и стала влажно...
