Алексей Варламов. Лох
страница №2
...ля того, чтобы тебя, дурака, увидеть. И неужели тыдумаешь, что для такой девушки что-нибудь значит твоя несчастная рожа?
— Не в этом дело.
— А тогда не будь сволочью и иди1
Тезкин махнул рукой и час спустя одетый в собранное с миру по нитке
отправился в комнату для свиданий. Его проводили со всеми надлежащими по
этому поводу шутками, ибо главной достопримечательностью комнаты была
видавшая виды кровать, служившая солдатам, когда к ним приезжали жены или
просто называвшие себя невестами женщины.
Козетте не потребовалось много времени, чтобы разобраться, что к чему.
И без того угнетенная мрачным видом исправительно-трудового учреждения,
увидев Тезкина, она побледнела. Он стоял перед ней беспомощный, жалкий, став
в форме не старше и не мужественней, а моложе и нелепей. А она, напротив,
налилась за эти полгода еще больше женской статью и так похорошела, что
трудно было представить, что этих людей могло что-то связывать.
— Зачем ты приехала? — спросил Тезкин. избегая встречаться с ней
глазами. — Кто тебя звал?
— Ты сошел с ума, — пробормотала она, приближаясь к нему.
— Не подходи, — сказал он глухо, ужаснувшись мысли, что она его
коснется, и Козетта вздрогнула.
— Что с тобой, Санечка?
— Уезжай, — Он поднял на нее глаза, и ее поразила их странная
настойчивость. — Я тебя очень прошу — уезжай немедленно. Это место не для
молодой девушки. Я сейчас уйду, я буду тебе писать, а ты сегодня же уезжай.
Кате захотелось плакать. Совсем иначе она представляла эту встречу, но
она сдержалась и, присев на скрипнувшую кровать, стала разворачивать свертки
с едой и рассказывать про московскую жизнь. Голос у нее дрожал, и она
старалась изо всех сил не разреветься и не обхватить руками его лопоухую
стриженую голову, а Саня — что поделать, над желудком своим философ был не
властен — жевал пироги и совсем не слушал ее.
Никаких вопросов он больше не задавал, говорил мало и вяло, а потом
закурил, закашлял, и Козетта с ужасом увидела капельки крови у него на
ладонях.
— Что это? Ты лечишься как-нибудь?
— Брось! — махнул он рукой и закашлял еще страшнее.
— Почему ты ничего об этом не писал?! — закричала она. — Мне не
хотел — родителям написал бы.
— Катя, — сказал он, с трудом остановившись, — не задавай глупых
вопросов.
Он замолчал, захлопнув, как ракушка, невидимые створки. И Козетта, всю
дорогу представлявшая, как бросится ему на шею, как скажет наконец-то, чего
не говорила в письмах и приберегла для этой встречи, зная, что письма
распечатываются и просматриваются, готовая ждать столько, сколько
потребуется, готовая здесь, на этой ужасной кровати, сделать то, что не
сделали они в Теплом Стане, постелившая на грязный матрас свое белье, молча
и растерянно наблюдала, как, аккуратно завернув недоеденные продукты. Тезкин
встал, буркнул нечто вроде "мне пора" и. даже не поцеловав ее. потопал по
длинному коридору, где маячил узкоглазый солдат с автоматом.
7
Оставшись одна, Катя дала волю слезам. Она плакала, не замечая времени,
и одни чувства в ее душе сменялись другими. То она ругала себя за то, что
сюда приехала, и Тезкин, как бы ни было ему плохо, какое он имел право с ней
так обращаться? Верно, прав был Голдовский, сказавший ей однажды, уже после
того, как Саня ушел в армию, что приятель их нелеп по сути своей и все самое
нескладное и безобразное к нему липнет. То вдруг она живо представляла его
безучастное лицо, и ей становилось его жалко, но куда идти, как заставить
его вернуться и хотя бы выслушать ее? Какая-то холодная колючка попала в его
сердце, и бедная девочка,, как- андерсеновская Герда, ломала голову, пытаясь
хоть что-то придумать, чтобы спасти своего любимого.
Было уже совсем поздно, когда, встрепенувшись, Козетта вытерла слезы,
собрала вещи и спустилась вниз. За окном начиналась метель.
— Где у вас тут госпиталь? — спросила она у дежурной в домике для
приезжих.
— Заболела, что ли? Бледная ты какая.-- Пожилая краснощекая женщина за
конторкой смотрела на нее участливо, но Козетте сейчас было не до чьего-либо
участия. — Госпиталя тут нет, однако. Вот медсанчасть есть, да поздно уже.
— А начальник где живет?
— Там и живет при ней. Да ты куда собралась на ночь глядя? Давай я
тебя здесь чайком попользую. А к нему не ходи — какой от пьяницы толк?
Но этих слов Катя уже не расслышала. Она качнула головой и выбежала на
улицу, даже не поднявшись в комнату, и глаза у нее были такие. что
краснощекая женщина хотела ее задержать, но не успела.
В казарме в это время уже отходили ко сну.
— Что, брат, не вышло? — спросили Тезкина сочувственно. Он ничего не
ответил, добрел до койки, лег, уткнувшись в подушку, и стал слушать, как
воет за стеной поднявшийся ветер. Он пытался убедить себя, что ничего не
произошло, никто к нему не приезжал и нет ни одного человека, связывающего
его с жизнью, но все больше ощущал жуткую тревогу. Он не мог понять, откуда
взялась эта тревога в его давно уже успокоившемся и ко всему равнодушном
сердце, пытался отогнать ее прочь, но тревога была сильнее. Что-то
омерзительное мерещилось ему в завывании степного ветра и грубых мужских
голосах.
Саня встал и направился к двери, но" уже на самом выходе столкнулся со
старшиной, по собственной инициативе устраивавшим вечерние обходы личного
состава.
— Ты куда это, боец? — удивился он. — Кто разрешил?
— Мне надо,--ответил Тезкин.
— Чего? Совсем, что ли, охренел? Марш на место!
— Пусти!
— Пошел живо, кому сказал! — прохрипел старшина, в ком жила
неизбывная и бессмертная страсть к порядку, с таким трудом удовлетворяемая в
разболтанных частях ВВ. где послать старшего по званию ничего не стоило.
— Пусти же меня! — сказал Тезкин отчаянно, отталкивая его в сторону и
все острее чувствуя, что он непременно, тотчас же должен увидеть Катерину и
сказать ей то, что не сказал в комнате для свиданий, что он не имел права ни
на минуту оставлять ее здесь одну, пока не убедится сам, что она уехала.
На них глядела вся казарма, и старшина, преодолевая брезгливость, со
всей дури вмазал по тощей тезкинской роже. Саня полетел в угол. закашлялся,
но тотчас же поднялся и бросился на обидчика.
Окончательно рассвирепевший и более всего уязвленный тем, что на них
смотрит столько человек, которые, только прояви он слабость, завтра в грош
его ставить не будут, старшина повалил его и несильно ударил ногой. Тезкин
несколько раз дернулся и затих.
— Зря ты его, Петрович.--сказал кто-то в наступившей тишине,-- ему
баба его не дала.
— Уведите его на гауптвахту, — сказал старшина, с отвращением отирая
с пальцев кровь.
— Да ладно тебе, нельзя ему туда, вишь, дохлый какой.
— Молчать! — заорал старшина. — Распустились, сволочи! Сейчас живо
всех подниму, и до утра у меня отжимания делать будете.
На гауптвахте, в неотапливаемом, мерзлом каменном мешке, Тезкин лег на
покрытые изморозью нары, и тревога его унялась. Все стало ему безразлично, и
в глухой, мертвенной тишине снова послышался голос звавшей его женщины,
обещавшей прийти теперь уже совсем скоро. Только мешал до конца забыться
неизвестно откуда доносившийся звук капающей воды.
8
Ветер сделался еще сильнее, над головой раскачивались фонари, где-то
лаяли собаки, а на улицах среди приземистых зданий не было ни души. Катя шла
по узкой дорожке, покуда не оказалась возле засыпанного снегом дома, где
горело единственное окошко, затянутое железной сеткой. Она поднялась на
крылечко и постучала.
— Кого там еще несет? — раздался хриплый мужской голос.
— Откройте! — крикнула она, пересиливая ветер. За дверью стало тихо,
свет погас, и к окну приблизилась фигура человека.
— Что вам надо?
— Мне нужна помощь.
— Приходите завтра. /
— Но мне нужно срочно.
— Ничего не знаю.
Козетта в отчаянии поглядела на темный дом, понимая, что за ночь она
сойдет от беспокойства с ума, но тут дверь приотворилась, и тот же голос
спросил:
— Ты одна? Заходи быстрее. ^
Он посторонился, пропуская ее в тесное помещение, заставленное ящиками,
и, не поворачиваясь спиной, провел по коридору, с недоумением разглядывая
возникшую, как привидение, запорошенную и закутанную в платок гостью.
Она не чувствовала страха — все казалось ей сном, начиная с того
момента, как она села в Москве в самолет, и, как во сне, с ней происходило
множество беспорядочных и неловких действий.
Сорокалетний, лысоватый, с опухшим от водки лицом начальник молча
выслушал ее сбивчивый монолог, интерес в его глазах сразу угас, он зевнул и
скучающе произнес:
— А, москвич, знаю. Ничего, оклемается. Это тут у многих бывает.
— Да как вы так можете? Вы же врач.
— Выпить хочешь? — перебил он ее.
— Нет.
Он пожал плечами, вышел в соседнюю комнату и, вернувшись с бутылкой
водки, спросил:
— А ты кто ему? Невеста? И из самой Москвы приехала? Козетта кивнула,
странным образом понимая, что сон ее становится все затяжнее и глубже.
— А моя стерва меня бросила,-- сказал он и снова выпил.-- На черта ей,
говорит, такая жизнь сдалась. Этим-то хорошо, два года отбарабанили — и
домой. А я тут шестой год. В Афган просился — не взяли. Как думаешь, там
много платят?
— Наверное.
— Да уж побольше, чем здесь. А места хуже нет — даже буряты скот сюда
не гоняют.
Он принялся что-то рассказывать, она не понимала и половины, но делала
вид, что слушает.
— Сволочи, сами там сидят, сытые, с бабами... Лекарств никаких,
смертность жуткая, а кому есть дело?
Козетта чувствовала, что ему надо выговориться, и не перебивала его,
но, как только он умолк, вставила свое:
— Слушайте, вы же знаете, что он болен. Отправьте его в госпиталь.
— Кого? — спросил он осоловело.-- А, е..ря твоего? Ты думаешь, он
один такой?
— Меня интересует только он. Начальник усмехнулся:
— Ну хорошо, положу я его в госпиталь. Сколько это? Две недели? Месяц?
Больше его там держать никто не станет. И что потом? Все равно у него
начнется черт знает что — бронхит, плеврит, чахотка, я не знаю. Его надо
переводить отсюда, пока не поздно.
— А вы можете это сделать? — спросила она. Он ничего не ответил,
снова выпил, и лицо у него стало мерзким, как у московского таксиста.
— Это трудно.
А затем оглядел захмелевшими глазами ее ладную фигуру.
— Впрочем, если ты хорошо попросишь...
У Козетты все оборвалось внутри, хотя с самого начала она знала, что
именно так все и кончится и за этим она сюда шла. Она вдруг отчетливо
представила, как двинет по опухшей роже и выйдет на свежий воздух, но
понурая тезкинская фигура, удалявшаяся по бесконечному коридору в небытие,
встала у нее перед глазами, и, сама себя не узнавая, спокойным голосом,
точно речь шла о чем-то будничном, она произнесла:
— Хорошо. Только вы сделаете все, что обещали. Он ничего^не ответил,
подсел к ней поближе, положил руку на колено и вдруг быстро зашептал,
наклонившись к самому уху:
— Слушай, на^черта он тебе сдался, этот доходяга? Ты молодая, красивая
баба, что ты, себе, цены, что ли, не знаешь?
Он все больше распалялся, и она чувствовала, что только для того, чтобы
распалиться, он все это и говорит. Ей сделалось гадко, и она быстро сказала:
— Ну, живее, что ли!
— Сейчас, сейчас, — засуетился он.
— Простыню только постелите. У меня в сумке есть.
Полчаса спустя, накрытая халатом, она лежала на жесткой кушетке,
отвернувшись к стенке и всхлипывая, а начальник медсанчасти стоял над ней и
растерянно бормотал:
— Ты это... предупреждать надо было... Бля,--обхватил он голову
руками, трезвея, — дурочка, да неужели ты думаешь, что я здесь в самом деле
что-нибудь значу? Да я и не знаю, кто такие вопросы решает-то. Тебе, поди, с
полканом переспать надо было. Эх ты, шалашовка!
Козетта приподнялась, поглядела на него невидящими глазами, судорожно
пытаясь отыскать в голове хоть одну мысль, опустошенная настолько, что не
осталось в душе даже ненависти, и проговорила:
— Если через неделю его отсюда не переведут, я разыщу вас под землей и
убью, как собаку.
Угроза эта прозвучала нелепо, и сама девочка с озябшими плечами,
дрожащая от озноба, была такой жалкой, что в душе у мужчины что-то
шевельнулось, и он как бы нехотя сказал:
— Ни хера его никто не отпустит. У нас и так в этом году людей не
хватает. А что кровью харкает — это худо, как бы совсем не загнулся. Вот
что, — произнес он наконец, — я напишу тебе справку, что у него открытый
туберкулез. Здесь и это ничего не значит. Но если ты поедешь с ней в Москву,
может быть, у тебя что-нибудь получится.
Ветер стих, глотая слезы и сжимая в руке листочек, заключавший в себе
надежду на спасение Тезкина, Козетта плелась обратно по заснеженной дорожке,
спотыкаясь и оскальзываясь, и огромное небо над ее головой с немыми
мерцающими' собеседницами ее 'любимого было видно от края до края — только
мешали фонари и скользящие над степью прожектора. Но Катя всей этой красы не
видела, и случайно попавшийся ей навстречу знакомый тезкинский сержант
поразился тому, как переменилось лицо приглянувшейся ему утром девушки.
Он хотел ее спросить о свидании, но Катя прошла мимо, кая бы прошла она
сейчас и мимо самого Александра. Случившееся отрезало его от нее, казалось,
навсегда. Во всяком случае, меньше всего ей хотелось увидеть еще раз того,
ради кого она все сделала.
"А москвич-то прав был, — подумал сержант, глядя ей вслед, — не надо
им было встречаться. Э, девки, девки, неужто и моя такая же?"
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1 • • • .'
Месяц спустя Тезкина, уже не встававшего с койки и мысленно
примерявшегося к цинковому гробу, отправили в Москву и положили в госпиталь.
У него действительно оказались тяжело пораженными легкие, и одно время
положение его было серьезным, но энное количество лекарств, усиленное
питание и добрый уход сделали свое дело. Весной он стал мало-помалу оживать,
хотя врачи пообещали ему инвалидность йа всю жизнь.
Из госпиталя его выписали в апреле ровно год спустя после призыва,
признали негодным к дальнейшей службе, комиссовали и отправили долечиваться
в санаторий. Там он безропотно выполнял все предписанные процедуры, но
никому не рассказывал ни про метельную забайкальскую степь, ни про близость
ярких и крупных звезд — все это словно стерлось из его памяти, а душа
погрузилась в оцепенение.
Однажды к нему приехал Голдовский, привез фруктов и несколько свежих
анекдотов, очень одобрительно отозвался о хорошеньких медсестрах в коротких
халатах и только в самом конце сообщил главную новость, немного опасаясь,
что она может травмировать друга.
— Прав ты был, Сашка. Катерина-то, слышь, замуж вышла. Такие вот,
брат, дела.
Голдовский ждал вопросов или просто горьких слов, но Тезкин упорно
молчал, точно и Катерины никакой не помнил.
— За какого-то адвоката или юриста, хрен его знает. В общем, похоже,
продалась наша козочка.
Перед ними сиял куполами Савва-Сторожевский монастырь, был чудный
весенний день, и Голдовскому странно было представить, что его товарищ был
еще совсем недавно на краю света, едва не угодив с этого края на тот. Он был
страшно рад, что Сашка вернулся, и подобно тому, как некогда утешал его
Тезкин в период приступа неразделенной любви к коварной Козетте, Лева стал
уговаривать друга не хандрить. Мол, все это, брат, ерунда, не на одной
Козетте свет клином сошелся, да и вообще, наверное, к лучшему, что все так
вышло.
— Это просто на нас с тобой какое-то затмение, брат, нашло. Согласись,
что может быть путного в девке, которую мы сняли в кабаке?
— Пошел вон, — сказал вдруг Тезкин негромко.
— Кто? — опешил Лева. ••!-
— Ты пошел вон. '
— Ты чего, брат? — пробормотал Лева, вставая. — Ты соображаешь, что
говоришь?
— Соображаю, — ответил Тезкин злобно, и лицо его побелело. Голдовский
не на шутку перепугался.
— Может, позвать кого надо?
— Уходи же скорей! — простонал больной, и Лева, пожимая плечами и
бормоча, что все они психи, ретировался, а Тезкин, оставшись один, зарыдал.
На следующий день он с жутким скандалом сбежал из санатория домой, и
остановить его никто не смог. В него точно бес вселился, он сделался
раздражительным, грубым, орал на всех, кто приставал к нему с расспросами и
увещеваниями, и целыми днями слонялся по дому или по улицам, не зная, как
справиться с душевной мукой. От милого балбеса и шалопая, каким был Санечка
год назад, не осталось и следа. Работать он никуда не устраивался, лечиться
не лечился, и Бог знает, что мог сотворить в таком состоянии и сколько оно
продлится. Видно, недаром так хотелось Анне Александровне родить девочку --
замышлявшийся как утешение в старости сын стал сущим наказанием для своих
домашних.
Больше всего это не устраивало старшего тезкинского брата Павла. Он был
человеком серьезным и грозил младшему самыми ужасными карами, которые только
придумало социалистическое государство для бездельников и отщепенцев.
— Тоже мне нашелся! — злился Павлик. — Миллионы ребят служат — и
ничего. А этот. гляди, цаца какая! Можно подумать, его туда первого взяли!
— Оставь его в покое, — слабо просила мать. . А Тезкин теперь точно
вспомнил и никак нс мог забыть ни высоких заборов, ни вышек, ни воя
сигнальной сирены, ни мерзлого до судорог металла, ни яростного лая собак,
ни утренних по часу продолжавшихся разводов на бетонном плацу в
сорокаградусные морозы. Все это слишком въелось и в душу его, и в плоть,
снова бил его озноб и не хотелось жить после того, что он там увидел.
Впечатления, некогда запавшие в него холодными кристалликами, теперь
оттаивали и превращались в грязь, бродили и лихорадили, будили среди ночи и
преследовали наяву. Он чувствовал, что за его вызволение из этого ада была
заплачена неимоверно высокая цена, на которую он бы никогда не согласился и
которой не стоил, но вернуть ничего было нельзя — а только, как теперь
жить, он не знал. Вся его чудесная звездная философия, все оберегавшие
прежде мысли о тщетности и суете бытия рухнули под напором ожившей памяти.
Тезкинская душа замутилась и начала по-настоящему страдать. Он изводил себя
воспоминаниями, пробовал было пить, но подточенная гепатитом печень
отреагировала так, что даже традиционного российского утешения достичь
бедняге не удалось.
Наконец им и в самом деле заинтересовалась милиция, пригрозив привлечь
за тунеядство, если он никуда не устроится или не продолжит лечение. Но
угроза была напрасной — отчасти, может быть, он и стремился к тому, чтобы
снова вернуться в мир, откуда его извлекли, пусть даже по другую сторону
ограды.
Иван Сергеевич и Анна Александровна горевали над судьбою заблудшего
сына, недоумевали, отчего только он получился таким беспутным и где они его
проглядели. Теперь они даже раскаивались, что когда-то воспрепятствовали его
женитьбе: может быть, хоть это как-то оберегло бы его от лиха, — но что
было нынче говорить? Тезкин сидел на диване, как ца-ревна-несмеяна, и на
лице у него было красноречиво написано: что воля, что неволя... И стыдно
было людям в глаза глядеть, но еще больней было смотреть на него самого.
Конечно, можно было утешить себя тем, что двое других сыновей прочно
стоят на земле, работают в почтенных учреждениях и всеми уважаемы. Но не
Христос ли в своей притче привел в назидательный пример историю о девяноста
девяти послушных и одной заблудшей овце, и у неверующих его родителей, как у
добрых пастырей, болела за младшенького душа.
И однажды Анна Александровна, ни слова не говоря поседевшему от
переживаний супругу, снова, как много лет назад, отправилась в церковь и
поставила свечку, с вечной бабской жалобой обратившись к Богородице и прося
Ее заступиться и спасти сыночка, вернуть его разум и душу из помутнения и
дать исцеления телесного. Она просила об этом искренне и горячо, и кто бы
сказал, глядя на эту плачущую перед иконой женщину, что работает она в
коммунистическом издательстве, кто бы отличил ее от десятков других, так же
молящих и сокрушающихся о своих бедах. Да и ей самой в какой-то момент
почудилось, что просьба ее услышана и Пречистая поможет и ей, потому что там
любимы не только те. кто благочестиво исполняет все обряды, но и те. кто
опоминается на самом краю.
Стыдясь и радуясь одновременно, она повинилась и поведала о том мужу.
Иван Сергеевич не стал ругать жену, а с печалью сказал, что это
всего-навсего давно известный механизм самовнушения, на котором спекулирует
церковь, а бежать к попам, когда тебя припекло, значит не уважать ни себя,
ни их. И действительно, никаких изменений к лучшему не произошло. Напротив,
две недели спустя Тезкин неожиданно сказал родителям, что не желает быть
никому обузой, а потому отправляется искать лучшей доли и когда вернется, да
и вернется ли вообще, не знает сам. Его пробовали было отговорить, твердили,
что в таком состоянии это просто самоубийственно, но все было напрасно --
сын уехал.
— Благословите меня,-- попросил он кротко перед самым отъездом, и
что-то прежнее, давно забытое, промелькнуло в его лице.
Мать заплакала, а отец поглядел на сына так, словно теперь догадался о
чем-то, и тоже хотел подойти к нему и поцеловать на дорогу, но, будучи
человеком сдержанным, остался на месте и промолвил:
— Ты не бойся ничего, сынок. И Тезкину вдруг сделалось нехорошо.
— Простите меня, — сказал он, опуская глаза.
2
Лева Голдовский узнал о том, что Санька ушел из дома, от среднего
тезкинского брата Евгения, малахольного и добродушного малого, занимавшегося
довольно химерической деятельностью — преподаванием русского языка
иностранцам.
Женя был зол на балбеса изрядно, потому что как раз в эту пору оформлял
документы в загранкомандировку, решительно не знал, что писать в графе
"место работы брата", и опасался, что по этой причине его могут тормознуть.
Лева тупо выслушал его сетования и даже что-то сочувственно промямлил, но
известие о тезкинском бегстве его потрясло. Голдовский ощутил тревогу. Он
был отчасти задет тем, что Санька ему ничего не сказал, но в еще большей
степени он почувствовал, что эта история непосредственно касается его
самого. Тезкин не шел у него из головы несколько дней подряд, и Левушка
решил во всем разобраться.
С этой целью он разыскал Козетту. Сделать это оказалось нелегко, но,
когда Голдовский наконец узнал ее новый телефон и игриво начал разговор с
фразы "Что ж ты старых друзей забываешь?", она его тона не поддержала, а
довольно сухо ответила, что встречаться с ним не намерена и что Тезкин ее
больше не интересует.
— Жив, здоров — и слава Богу. • "
Однако не на того она напала. Если Леве что-нибудь в голову
втемяшилось, то он от этого не отступал и однажды подкараулил экс-даму
сердца возле ее дома в Олимпийской деревне.
— Привет, — сказал- он холодно.
— Здравствуй, Лева, — ответила она кротко.
— Я должен с тобой переговорить,-- произнес Голдовский с важностью.
— Говори.
Левушка открыл рот, чтобы начать обличительную речь, и запнулся. Перед
ним стояла молодая, со вкусом одетая женщина в лучшей своей поре — гораздо
красивее, чем когда он увидел ее первый раз в баре и когда пытался
расстегнуть кофточку в кино. К такой блестящей даме он и не решился бы
никогда подойти, и что был ей он, что был ей Тезкин? Он подумал, что она
живет теперь в престижном районе, ее муж много зарабатывает, у них наверняка
большая квартира, где много хороших книг, они могут поехать куда угодно,
попасть на любой фильм, выставку или спектакль, где он среди десятка ему-
подобных синих юнцов жалобно просит лишний билетик, а мимо важно шествуют
прекрасные мужчины и женщины, и она в их числе. И глупой показалась ему
затея ее разыскивать, говорить какие-то слова, торчать возле подъезда — это
был другой мир, куда им с Тезки-ным не было входа.
— Ну что же ты? — сказала она, и Левушке вдруг почудилось в ее голосе
и глазах такое страдание, что он невольно вздрогнул. Это страдание
промелькнуло на ее лице всего на миг, и снова вернулась маска немного
надменной, знающей себе цену женщины.
— Ты не грусти. Лева, у тебя все еще образуется. Не сразу, может быть,
но образуется.
— Как у тебя? — Он попытался усмехнуться, но усмешка получилась
жалкой.
— Как у меня, — улыбнулась она. — Ну мне пора. Пока. А Саше не
говори, пожалуйста, что меня видел.
Она махнула ему рукой и пошла к подъезду, а Левушке стало так нехорошо,
как не было даже в тот вечер, когда он догадался, что его названый брат
оказался счастливее в любовных делах, увел у него девушку, и бешеная ярость
погнала Голдовского в Теплый Стан. Он довольно часто потом вспоминал эту
ночь, как ехал через весь город, как метался возле метро, потому что долго
не приходил автобус, — он вспоминал Тезкина, когда тот, растерянный,
жалкий, вышел на лестничную клетку и они пошли через лес к кольцевой дороге.
Этот весенний сырой и страшный лес ему часто снился в ту зиму, когда Саня
был в армии, снилось, как они потеряли друг друга и не могут найти. А теперь
оказалось, что эта светловолосая улыбчивая девушка не досталась ни тому, ни
другому.
К подъезду подкатила машина, из нее вышел мужчина в добротном
плаще, мельком поглядел на тощего, ободранного Леву в его спортивной
шапочке с помпоном и толкнул стеклянную дверь. Может быть, это был Козеттин
муж, может быть, нет, но под равнодушным, чуть-чуть брезгливым взглядом Лева
почувствовал себя униженным.
Он вернулся в Кожухово, где гудела день и ночь под окнами окружная
железная дорога, к фабричным трубам и гудкам ТЭЦ, к пьяницам, матю-гам,
дешевым шлюхам, и все показалось ему таким убогим, что скулы свело
судорогой. В подъезде пахло помойкой, а в квартире на первом этаже, где они
жили,-- печальный и верный признак, что никогда им ни на что не поменяться и
отсюда не уехать, — по стене полз таракан. И таракан этот Леву добил.
,.--'"
— Так жить нельзя, невыносимо, — пробормотал он. На кухне тихо
переругивались мать с отцом. Отец приходил обычно раз или два раза в месяц,
приносил деньги, обедал и терпеливо сносил ворчание вечно недовольной я
раздраженной матери.
— Полюбуйся, — сказала она нарочито громко, услышав, что Лева пришел,
— сыночек твой меня с ума сводит. Все книги какие-то покупает, альбомы,
такой же придурок растет.
— Такой же — это плохо, — сказал отец тихо, — дети должны быть
умнее своих родителей.
— Этот будет, пожалуй что. Якшается со всякой швалью.
Таракан из коридора заполз в Левину комнату и стал медленно, ощупывая
усиками перед собой, двигаться к кровати. Лева посмотрел на таракана с
бессильной ненавистью, и ему захотелось выскочить на кухню и заорать на них
обоих, чтобы они замолчали, что нечего тогда было его рожать, нечего было
жениться, мучить себя и других, что нечего им вообще жить, если делать этого
они не умеют и его не научили. Ни тот, ни другой-- даром, что говорят, евреи
хитрые. Где она, хитрость-то? В папашиной порядочности, когда на беременной
дуре женился, а потом оставил ей квартиру и ушел в коммуналку?
"Но мне-то что делать?" Он вдруг почувствовал, что в нем что-то
надломилось, и теперь вовсе не был похож на самоуверенного витийствующего
юнца, рассуждающего о пороках и лжи окружающего мира. Что делать, плох мир
или хорош, но его надо принимать таким, как он есть, или не замечать вовсе.
Лева включил магнитофон, чтобы не слышать ничьих голосов, закрыл глаза и
попытался от всего отрешиться, но медитации в этот раз не получилось.
Таракан дополз наконец до кровати и направился чуть выше, туда, где у
Левы висела карта мира. Подобно тому, как Тезкин любил разглядывать звезды,
Левушка частенько скользил глазами по названиям и очертаниям далеких стран,
тропических островов, городов — он мечтал когда-то, что объездит их все,
станет великим ученым, политиком, писателем, он не знал точно, кем именно,
но что великим — в этом был убежден. А теперь вдруг с болью подумал, что
ничего из него не получится, он пожизненно обречен на фабричную окраину,
матерящихся работяг, хамство, грязь...
И от этого сделалось Левушке так жутко, как никогда прежде не было. Он
поймал себя на мысли, что отдал бы все, чтобы вырваться из этого проклятого
круга, из двора, где его били соседские ребята за то, что он учился в
спецшколе, вырваться и никогда более этого не видеть. А потом снова вспомнил
Козетту, но не сегодняшнюю в ее дорогом блестящем плаще, а Козетту в ее
единственном выходном сером платье с янтарными бусами, вспомнил Тезкина, и
ему захотелось, чтобы все повторилось — они опять были бы вместе, он бы
читал стихи, Сашка слушал, распахнув глаза от восторга, а Козетта насмешливо
Щурилась. Но все куда-то кануло — он остался один, растерянный, сбитый с
толку и одновременно с тем почувствовавший стыд за эти стихи. И если бы Лева
имел обыкновение клясться, он поклялся бы, что никогда в жизни не повторятся
ни их идиотские ночные разговоры, ни швейцар, звавший их сыроежками, а иначе
ничего он не стоит и не заслуживает, кроме мимолетного брезгливого взгляда.
3
Тезкин держал путь на юг. Не взяв дома денег, он доехал на трех
электричках до Мценска, где его ссадили ревизоры, и дальше стал автостопом,
уже прочно вошедшим в ту пору в моду, выделывать кренделя по юго-западной
громадной равнине российского государства. Ночевал в случайных домах,
кабинах и кузовах грузовиков или просто в стогах сена, перебиваясь поденными
заработками, а больше подачками и угощениями, благо народ тогда был еще не
подозрителен и не скуп, а в страдальческом тез-кинском облике было нечто,
располагавшее к себе жалостливую хохляцкую и южнорусскую публику.
Этим же он располагал к себе и сотрудников родственных ему внутренних
дел, которые периодически задерживали бродягу на вокзалах и авто- '
станциях, но, недолго продержав его, а заодно накормив обедом, отправляли на
все четыре стороны. В иных местах он жил по несколько дней, помогая одиноким
женщинам и старухам. С теми, кто был моложе, делил не только стол, однако
подолгу нигде не оставался. Что-то гнало его вперед, и на манер другого
туберкулезника, буревестника революции Максима Горького, Тезкин исходил и
изъездил пол-Руси, был на Дону и на Днепре, в новенькой, чистой Припяти,
несколько дней прожил в Почаевской лавре среди богомольцев, добрался до
Приднестровья и пил вино, столь нежное и благоуханное, что даже печень его
не возымела ничего против.
Он сходился с бродягами, выкинутыми из жизни людьми, слушал их
причудливые истории, рассказы странных старух о последних временах и втором
пришествии Христа, о том, что антихрист с отметиной дьявола на челе уже
родился и живет среди людей и лишь немногие спасутся и избегнут его власти,
о том, что перед концом света будут еще страшные беды, пожары,
землетрясения, войны и голод, появятся новые болезни как наказание
греховному роду человеческому за богоотступничество. И порою закрадывалась
мысль: а вдруг в безумстве своем эти женщины правы? Но кто мог тогда в это
поверить? Богато украшена и дивно прекрасна была древняя славянская земля.
Цвели и плодоносили ее сады и нивы, счастливы были ее люди, и Тезкин бродил
среди них, точно стремясь в этих местах, которым менее чем через пять лет
суждено было стать черными дырами истории и географии, но в ту пору
солнечных и щедрых, усыпить саму память о забайкальской степи и колючей
проволоке. И странно было ему видеть другую страну, о которой прежде ни он,
ни родители его, ни друзья ничего не знали, странно было видеть людей,
живших совсем не так, как жили все доселе знакомые ему обитатели великой
державы.
Он посылал домой открытки с видами маленьких городов, но и мысленно и
телесно уходил от дома все дальше. Казалось ему, что он уже так бродит много
лет, хотя прошло всего несколько месяцев, и путешествие это пошло Тезкину на
пользу. Болезнь мало-помалу начала оставлять его, и только тоска никак не
могла уняться и гнала вперед, как гнал некогда насланный Герой овод
несчастную царевну Ио.
В конце лета Тезкин оказался у Черного моря вблизи Одессы и оттуда на
сухогрузе переправился в Ялту. Богатый и шикарный курортный город, толпы
праздных людей, прогуливающихся по набережным в поисках раз-' влечений и
флирта, быстро его утомили. Удовлетворившись осмотром чеховского домика,
Саня отправился дальше по побережью и надолго осел в Гурзуфе. Там ему
удалось пристроиться на работу в столовую пионерского лагеря, и житье его
стало не худо. Теперь он мог есть сколь угодно гречневой каши с молоком,
выносить бачки, а в остальное время болтаться на море. Женское население
лагеря быстро оценило нового кухонного мужичка с интересной бледностью в
лице. Замотанные пионервожатые в коротких юбках, поварихи-практикантки из
кулинарных училищ, московские переводчицы из Левиного института иностранных
языков, приставленные к детям из братских партий, — все они довольно охотно
с ним знакомились, и Саня топил тоску в мимолетных романах, случавшихся
прямо на берегу моря, а то и в самих его водах, где нагие парочки попадали
под нестерпимо яркие фонари пограничного патруля.
И постепенно тезкинская душа начала успокаиваться и излечиваться,
подобно тому как зажило его пораженное степным ветром легкое. Ночной
перешепот возлюбленных, их ласки, запах кипарисов и морская соль оказались
самым целебным средством от черной меланхолии. Праздность жизни затянула его
в себя, заглушая все горестные воспоминания и утраты, точно их и вовсе не
было, и даже жалобная мелодия "Отеля Калифорния", пронзавшая пахучую
крымскую ночь, не будила в нем никаких чувств. Благословенная земля! Он стал
подумывать о том, не остаться ль ему здесь на всю жизнь, женившись на
хорошенькой крымчанке с домиком и садиком на берегу, где бы рос в изобилии
виноград, но не дикий, как на купавинской терраске, а\настоящий, делать
собственное вино, неторопливо его пить и глядеть, как набегают на галечный
берег волны, не жалея ни о чем.
И в самом деле, о чем было жалеть и печалиться, когда вокруг цвело
всеми красками и благоухало последнее покойное лето огромной страны, еще не
ведавшей, что ее радушному-а безалаберному правителю, промотавшему за
несколько лет изрядную долю фантастического нефтяного богатства, осталось
жить чуть больше двух месяцев, и с его смертью начнется такая чехарда, что
все прошедшее будет восприниматься как иная эпоха. А покуда на смену
поднадоевшей всем "Машине времени" приходили крутые питерские ребята,
расцветал подпольный рок, хиппи и панки, входили в моду дзэн-буддизм и
экстрасенсы, молодые люди потихоньку покуривали травку, и никто не делал из
этого трагедии. Легкомыслие молодости не преступало черту разврата, главным
понятием и ценностью в жизни был кайф, который каждый ловил, как умел.
Дряхлая власть смотрела на все эти забавы сквозь пальцы, и ни ей, ни
народу-богоносцу дела не было до того, что где-то есть колючая проволока и
не одни только урки за нею сидят, что третий год идет война. От всего этого
заботливо оберегал Главлит; женщины были красивы, мужчины предупредительны,
все получали примерно равную зарплату, и все определялось степенью личных
знакомств. В кинотеатрах шли милые французские и итальянские фильмы,
кружилась, как бабочка, интеллигенция вокруг стихов полуопальных поэтов,
тусовалась в очередях на Таганку или на Малую Грузинскую, с умным видом
отыскивая подтексты в тамошних шедеврах, а после болтала и болтала на своих
прокуренных кухоньках, тихонько проклиная воздух несвободы и рабство народа
и томно вздыхая о какой-то иной, невнятной, но сладкой жизни.
Так что напрасно призывали к бунту и гражданскому неповиновению
отважные диссиденты и злючие западные голоса, напрасно учил жить не по лжи
одинокий Солженицын, напрасно грызлись между собою истинные демократы и
истинные патриоты, одинаково ненавидящие и ненавистны; • власти,-- когда
море тепло, вино изобильно и дешево, женщины веселы и беспечны, протестовать
никто не станет. Будет безмятежно нагуливать жирок партийная и прочая элита,
отец наш будет встречаться с руководителями братских стран, а его
прозорливые подчиненные тихонько мотаться к недругам и договариваться с ними
о том, что взаимная брань на воротах не виснет и дальше этой брани дело не
пойдет. Мир этот казался настолько незыблемым, что участь Кассандры ждала
всякого, кто осмелился бы во всеуслышание заявить, что все почти в одночасье
рухнет, начнут с чудных виноградников, а закончится тем, что двое партийных
деятелей провинциального масштаба поделят между собой Черноморский флот.
Но это будет еще нескоро, а пока лишь порою смутная тень набегала на
сердце Сани и что-то тревожное мерещилось ему в осенних штормах и дрожащих
огнях Гурзуфа. В такие ночи он долго ворочался без сна, а когда под утро
засыпал, то снились ему разорванные и мутные сны — пустынное Бисерово озеро
и голые сады, снилось море, но не южное, а северное, и небольшой остров с
мачтой. Снился шпиль университета на Ленинских горах и какая-то Богом
забытая деревушка, протянувшаяся вдоль узкой и быстрой реки. Снилась
лечебница в горах и бескровное лицо отца с выпавшими волосами. Снились
знакомые и незнакомые люди. Видения наплывали одно на другое, хаотично друг
друга сменяя и взаимопроникая, и Тез-кин смутно догадывался, что в этих снах
заключена вся его будущая жизнь и судьба, которой он, хочет или нет, должен
следовать, будто кто-то неведомый бросил перед ним клубочек.
И когда перелетные птицы потянулись на юг, пролетая над безмятежным
полуостровом, он почувствовал, что пристало ему возвращаться — а для чего и
что он будет там делать, Тезкин не знал, но это была как будто и не его
забота. Отныне себе он не принадлежал — таковой была его собственная плата
за извлечение из тьмы, но это нисколько не огорчило его, а, напротив,
успокоило.
4
Вернувшись в Москву, он устроился санитаром на "скорую помощь".
Домашние были настолько рады возвращению блудного сына, что не попрекнули б
его ни словом, даже если бы по-прежнему он ничего не делал, однако Тезкин
начал чудить теперь в ином роде. Он работал сутками через трое, отдавал отцу
и матери почти все, что зарабатывал, и жил довольно уединенной и независимой
жизнью. Что творилось в его душе, как предполагал он существовать дальше --
все было сокрыто завесой. Он никого до себя не допускал, и Санина
молчаливость и вместе с тем удивительная покорность встревожила родительские
сердца. Религиозному человеку могло бы показаться, что Тезкин наложил на
себя пост — он избегал любых развлечений, в свободные часы подолгу сидел за
пустым столом, глядел на карту звездного неба и о чем-то размышлял. Все это
было странным для молодого человека девятнадцати лет, пусть даже и перенес
он сильное потрясение и болезнь, и однажды Анна Александровна позвонила
Голдовскому и попросила, чтобы тот зашел сам или куда-нибудь позвал ее сына.
Хорошо помня все обстоятельства их последнего свидания в звенигородском
санатории. Лева был поначалу сух, но добрая женщина сумела его разжалобить и
польстить великодушию. Друзья встретились, избегая некоторых больных тем,
проговорили весь вечер, и от этой беседы у Голдовского осталось очень
сложное впечатление, в котором долго он не мог разобраться, но почувствовал
себя задетым.
Лева давно уже понял, что их отношения с Тезкиным были, как это часто
случается между друзьями, отношениями соперничества. Если в ту пору, когда
Козетта вышла замуж и полуживого Саньку еле вытащили с того света, он,
искренне ему сочувствуя, все же подумал, что сумел обойти друга на этом
вираже, то теперь снова ему почудилось, что он отстал. Что-то новое
появилось в Тезкине, чего действительно, понимал Голдовский, не приобретешь
ни за какие деньги, ни у кого не выпросишь и не выиграешь в лотерею, и это
обстоятельство рождало в нем неизъяснимую досаду и зависть.
Голдовский вел в ту пору довольно своеобразную жизнь. Он сменил мечту
своей ранней молодости джинсы на костюм-тройку, забросил дурацкое занятие
марать бумагу и не досаждал никому более своими опусами. Левушка научился
солидно рассуждать на житейские темы и водил дружбу с состоятельными
молодыми людьми, отдыхавшими в малоизвестных широкой публике пансионатах со
скромными лирическими названиями "Поляны" или "Озера". Этот блистательный
мир чрезвычайно волновал и привлекал его, как привлекал некогда мир
литературы. Лева гордился тем, что сумел сделаться там отчасти своим
человеком и был вхож в хорошее общество, и однажды позвал с собой Тезкина на
скромную пирушку в доме на набережной, что, изогнувшись дугою, стоит
напротив Киевского вокзала.
Он представил друга как большого оригинала, звездослова и бродячего
философа, но особого интереса Санина личность не вызвала. Гости уселись
играть в монопольку, Голдовский очень увлеченно что-то обсуждал с лохматым
толстым парнем, одетым в драный свитер и разноцветные носки, хозяйка --
темноволосая девица с чувственными губами и очень красивыми, но чуть
беспокойными глазами, которую все звали Машиной, — переходила от одного
круга к другому, верно, изображая светскую даму, и Тезкин заскучал.
Он прошелся по квартире, пялясь на развешанные по стенам картины,
потрогал статуэтки и африканские маски, покачался в кресле и отправился на
кухню курить. Под окнами текла река, уже прихваченная льдом возле
набережных, слева на возвышении берега виднелась громада университета,
солнце садилось, придавая силуэтам окраины и двум большим трубам ТЭЦ
фантастический вид, и Санечка так загляделся на эту картину, что не услышал,
как в кухню вошла хозяйка.
— Красиво?
— Да, — сказал Тезкин, не оборачиваясь.
— Мне Лева что-то говорил, да я забыла, о тебе забавное...
— Наверное.
— Работа у тебя еще какая-то необычная. Ты, наверное, андеграунд?
— Я не знаю такого слова.
— Ну, ты что-нибудь пишешь или рисуешь, музыку сочиняешь. А работаешь
так, чтоб милиция не цеплялась.
— Нет, -<- сказал Тезкин резко, — я ничего не сочиняю.
— Жаль, -^- ответила она, нимало не задетая его резкостью, — а то бы
я могла тебе как-нибудь помочь. Я люблю андеграундов.
Она усмехнула1зь и вышла, а его вдруг охватило жуткое раздражение
против этого дома и этих людей, мирно жующих тосты и жюльен. Он вспомнил
ребят в армии, готовы? убить друг друга за пайку масла, вспомнил нищих
богомольцев и бездомных бродяг на паперти Почаевской лавры, московских
пенсионеров с их убогими жилищами, вызывавших "скорую" просто от тоски и
просивших, чтобы их положили в больницу, потому что там бесплатно кормят, и
в Тезкине заговорило недоброе чувство плебейской гордыни.
Он отозвал Голдовского в соседнюю комнату и проворчал:
— Не понимаю, как ты можешь болтаться среди этой зажравшейся сволочи?
— А ты много их знаешь, что так называешь? — отозвался Лева свысока.
— Мне достаточно того, что я вижу.
— Брось, Саня, — твердо сказал Голдовский, — они так же пьют водку,
поют песни, треплются до утра, влюбляются, трахаются. Они такие же люди, как
и мы с тобой. Разве что в них нет нашей дворовой убогости, с какой мы ходили
в бары и боялись, что какой-нибудь мордоворот-швейцар обзовет нас
сыроежками.
— Зато они на тебя как на полное убожество глядят. Он полагал, что
Голдовский оскорбится, и даже намеренно сказал так, чтобы его задеть, но
Лева лишь пожал плечами.
— Мне достаточно того, что я сам о себе знаю.
— Но ведь ты же совсем другой человек. Зачем они тебе нужны?
— Да, другой, — согласился Голдовский. — Но видишь ли, Саня, я понял
одну вещь. Жить так, как живут наши с тобой родители в нищете и постоянном
унижении, а мне, с моей фамилией, к тому же в двойном, чего тебе никогда не
понять, я не собираюсь. Я слишком для этого себя уважаю и знаю, что большего
достоин. У меня есть только два выхода: либо уезжать, либо поставить себя
так, что ни один подонок не посмеет на меня тявкать. Первое не для меня, я
слишком привязан к этой стране, ну и потом какой я, по правде сказать,
еврей, если воспитала меня' русская мать? Так что остается второе.
— И как ты себе это мыслишь? — спросил Тезкин, пораженный, с какой
выстраданностью сказал все это его друг.
— У нас с тобой, брат, есть один существенный капитал — мы недурные
женихи.
— Ты хочешь сказать, — проговорил Тезкин еще более удивленно, — что
мог бы жениться на какой-нибудь дочке, ну хоть на этой вот Машине, в
надежде, что ее папаша подыщет тебе хорошенькое местечко?
— Да, мог бы. Продаваться рано или поздно придется. Так лучше уж
заломить за себя приличную цену.
— Но ведь это же лакейство. Лева.
— Лакейство? — обозлился Голдовский. — А ты что, себя кем-то иным
тут ощущаешь? Да тебя только чудо не знаю какое спасло, что ты не загнулся,
а теперь еще в позу встаешь!
Точно ужаленный этим напоминанием Тезкин примолк, а Лева вполне
миролюбиво заключил:
— Мы с тобой. Саня, конечно, быдло, нравится тебе это осознавать или
нет. И, наверное, так быдлом и останемся. Но если мы хотя бы не будем
лохами, то не мы, так дети наши будут жить достойно.
— Н-да, — пробормотал Тезкин задумчиво, уже его не слушая, — а
хозяйка, впрочем, действительно хороша. Что-то в ней есть.
— Ты еще не знаешь всех ее достоинств, — усмехнулся Голдовский. Они
говорили уже довольно долго, как вдруг дверь отворилась, и на пороге
появилась Маша.
Гости расходятся.
— Ну так и мы пойдем.-- ответил Лева церемонно, склонившись к ее руке.
— Пожалуй что, — согласилась она, пристально их оглядывая, и
интуитивист Тезкин поймал себя на мысли, что если не весь их разговор, то по
меньшей мере последнюю часть она слышала.
И словно в подтверждение его догадки Маша прибавила, обращаясь к
Голдовскому, но глядя на Тезкина:
— Я бы только попросила твоего друга остаться и мне помочь. Лева
вздрогнул, и Саня увидел, что в его глазах промелькнули не ревность и не
обида, а покорность. Если бы не эта покорность, он, может быть, и нашелся бы
что сказать, в конце концов ему совершенно не понравилась бесцеремонность
самоуверенной девицы. Но Тезкина вдруг больно задело, что здесь, в этой
квартире. Лева, будь он тысячу раз влюблен, никогда бы не стал устраивать
скандала. От этого внезапного воспоминания Александр побледнел, сжался и
неопределенно пожал плечами.
— Ну вот и хорошо, — усмехнулась Маша, точно прочтя на его лице все
коллизии во взаимоотношениях молодых людей, и отправилась выпроваживать
гостей. Тезкин остался в комнате, не желая маячить под их любопытствующими
взглядами, а про себя твердо решил, что, как только все уйдут, уйдет и он,
догонит Левку, хлопнет его по плечу и скажет: "Ну что, ты все теперь понял?"
— И они отправятся в Тюфилевскую рощу, выпьют доброго красного винца и до
утра протолкуют о чем-нибудь очень важном. Он объяснит другу, что лакеем
может быть только тот, кто сам себя таковым считает, а истинная свобода и
достоинство обитают не в этих домах, но на просторных степных дорогах и в
ночлегах под открытым небом. Он расскажет ему о звездах на Украине и звездах
в Забайкалье — обо всем этом успел он подумать, как вдруг в коридоре
раздались шаги и в комнату вошла Маша.
Она уже переоделась и была теперь в сиреневом халате с широкими
рукавами и капюшоном.
— Ты хочешь уйти? — спросила она у обомлевшего Тезкина.
— Чем тебе помочь? Ты просила...-- только и выдавил он.
— Ничем. Это был предлог, чтобы оставить тебя,--улыбнулась она.
Санечка промолчал, мысленно представив на своем месте Леву, — этот бы не
растерялся.
— Тебе совсем не понравились мои друзья?
— Нет.
— Что ж, ты прав. Они действительно скучные люди. Но других у меня
нет.
— У меня тоже нет друзей, — признался Тезкин.
— А Лева?
— Вряд ли он теперь захочет со мною встречаться. Он обидчив.
— Догони его.
— Нет, — покачал головой Саня, — пусть уж все идет, как идет. Маша
усмехнулась, подошла к нему и вдруг легко и естественно распахнула халатик,
выскользнув из него как из ненужной оболочки. Тезкин не успел чего-либо
осознать — нечто более властное, чем все его благие размышления о звездном
небе над головою и нравственных законах в душе, швырнуло его к ней, и они
провалились в забытье. А когда вывалились обратно и сидели голые на кухне,
где еще несколько часов назад любовник предавался меланхоличному созерцанию
заката, то обоим казалось совершенно нелепым расставаться.
\
Маша была созданием причудливым, но неприхотливым. Как и предполагал
Тезкин, сытое детство — не обязательно детство счастливое. Родители его
подружки, связанные служебным браком, относились друг к Другу с той же
ненавистью, с какой нынче относятся наши литераторы, но в отличие от оных
развестись они не могли. Бедное дитя всю жизнь находилось в центре их
вражды, и одиночество и холод, на которые, как казалось ему вначале,
несколько картинно жаловалась эта девочка, были всамделишными. Выросший,
напротив, во всеобщем обожании Санька искренне ее жалел, и мало-помалу они
привязались друг к другу. Она с сочувствием слушала его рассказы про боевую
юность и степные скитания. Ей нравилось. что он совсем не похож на людей, к
которым она привыкла. А он вдруг с удивлением обнаружил, что вся эта мишура
в ее доме, заморские тряпки, вина, конфеты, пансионаты, дачи и прочие
безделушки, о которых впоследствии будут рассуждать с пеной у рта народные
заступники, покуда им не заткнут рот куском, — все это для нее ничего не
значило.
Она запросто ходила с Тезкиным в пельменные и дешевые кинотеатры, и со
ст...
