Морис Симашко. Мaздaк
страница №2
...хромеями, кличут всехперсов-христиан на границе. А Тыква даже близкие богу арамейские слова
кладет, как камни сыплет из фартука...
Мар Бобовай сам укрепил мешки на спине осла. Не легче камней оказались
книги, и осел лишь с третьего пинка тронулся с места. Аврааму пришлось идти
рядом, покалывая божью скотину дротиком...
В городе прибавилось войска. Персов из Ктесифона сразу можно было
отличить от местных, пограничных. Кованые латы были у них, ездили они ровным
строем. Христиане останавливались и подолгу смотрели им вслед...
Он удивился, увидев военных лошадей во дворе епископа. У хауза с водой
сидели солдаты. Пики их были составлены в пирамиду. Никого из работников
епископа не было у дома, и ему пришлось самому разгружать осла. Персы молча
смотрели, как он тужится с мешками, Потом один, высокий, со знаком сотника,
подошел, взял рукой оба мешка и поднял ему на плечи...
В горнице на табурете епископа сидел большой человек со свисающими вниз
крашеными усами. Богатая персидская одежда была на нем, а сапоги ромейские,
с кисточками. Мар Бар-Саума, сидевший за столиком, приказал внести книги...
Перс был плох зрением и к самым усам тянул рукопись, чтобы увидеть
текст. Тогда мар Бар-Саума поручил Аврааму читать для перса вслух титулы. Он
начал читать и переводить на пехлеви. В одном подзаголовке у историка Плиния
Римского было обозначено свайное селение германцев-фризов. Авраам запнулся
вначале, но потом перевел его пехлевийским термином "дех", что означает
деревня. Перс смотрел на него сонными, как у птицы, глазами. Было непонятно,
слышит ли он...
Зашли два диперана и унесли книги. Перс встал и, сопровождаемый мар
Бар-Саумой, пошел во двор. У двери он обернулся.
— Паган, — негромко сказал перс и вопрошающе посмотрел на Авраама.
Только когда вышли перс с епископом, он сообразил, в чем дело. Да,
конечно же "паган", а не "дех"! Термином "дех" нужно переводить селения, где
жили свободные римляне. А поселения рабов-чужеземцев персы называют "паган".
От них и к ромеям пришло слово "поганый"... Значит, все понимал перс, что
читал он по-латыни!..
Мар Бар-Саума вернулся и забегал по комнате. Маленькая тощая фигурка
его стремительно носилась из угла в угол, большая белая борода развевалась
на поворотах. Случилось что-то необычное.
Аврааму пришлось долго ждать на своем месте за столиком. Как всегда,
развернул он свиток клееной египетской бумаги, зачинил перо. А мар Бар-Саума
все метался.
— Брат мой и господин!.. — закричал вдруг епископ молодым звонким
голосом. Потом подбежал по очереди к каждому из трех окон, прикрыл их и
только после этого определил положенный письму верх. — Епископу истинных
христиан Ктесифона мар Акакию от епископа Нисибина мар Бар-Саумы...
"Брат мой и господин!.. Умер Зенон, кесарь Рума, и грехи его предстанут
вместе с ним перед лицом господа. Никто из христиан на границе не знает еще
об этом..."
Мар Бар-Саума сделал предостерегающий знак и опустил голову. Теперь
голос его звучал размеренно и глухо. Перо успевало за ним...
"Глад, и мор, и всеобщее недовольство в стране арийцев. Разве не
говорит опыт церкви, какой путь избирают великие из персов, чтобы отвести от
себя остервенение черни. Не с того ли начиналось истребление христиан
полтораста лет назад при Шапуре или гонения при вазирге Михр-Нарсе?
Неспокойны истинно верующие христиане здесь, в городе, на границе.
Много может пообещать им коварнодушный в своем благочестии Анастасий,
который, как знают все, станет новым кесарем. Забудут они кровь и пожарища
Эдессы, отдадутся под десницу Константинополя. А тогда война будет за
Нисибин. И одинаково, кто втопчет нас в прах: слоны царя царей или
македонская конница кесаря. Меж львом рыкающим и клыкастым тигром мы здесь.
Война десятерицею проходится по сиротам и гонимым. Больше других им нужен
мир.
Пусть же братья наши в Ктесифоне найдут путь к сердцу царя царей, чтобы
не наложил он сейчас двойной сбор на христиан границы. Ибо не даст ему новый
кесарь положенного золота, и захочется стричь царю царей уже стриженных
овец. Как чистейшая Эсфирь в древности просветлила ум владыки персов и
спасла народ божий от наговоров и казней, так действуйте и вы. И пусть
сгладятся все споры и обиды между нами. Кому, как не гонимым, быть
братьями..."
Темно уже было за окнами. Лампад не зажигали. Епископ сидел на своем
табурете, скорчившись и закрыв глаза. Все белее становилась его борода.
"...Я написал тебе это письмо, мой брат и господин, в весеннем месяце
нисан, в год 491 от рождения Спасителя, в год 803 царства Александра, сына
Филиппа Македонского, в год 4 Кавада, царя персов..."
Ночь и день потом смешались в неестественный, без конца и начала сон.
Не помнит, ехал он на осле или шел пешком в черных улицах. Сторож Матвей вел
у ворот тихий ночной разговор со старым Хильдемундом...
Из-за Тыквы получилось все. Авраам ткнулся в свою дверь, но она не
подавалась. Шевеление и разговор были за ней. Потом рука Тыквы втащила его
внутрь. Рабыня Пула сидела на лежанке, и хитон был распоясан на ней...
Лампада горела в углу. Тыква взял кувшин с табурета и налил ему полную
кварту. Пула захохотала, и Авраам тогда выпил всю кварту. Сладким и
прохладным было то, что он пил, только заколотилось сердце. С испугом
подумал Авраам, что это — вино. Рабыня протянула руки, повлекла его к
себе...
Он упирался, чтобы не коснуться оголенной ее шеи. И вдруг упруго
ощутилось необычное под хитоном, куда попала рука. Дернулся он, но влажные
сильные губы захватили весь его рот. Белая горячая плоть вырвалась из-под
хитона, мягко ударилась ему в щеку. Запахло травой из крепости...
Голые руки с силой толкнули его. Она засмеялась и медленно заправила
грудь под хитон. Тыква налил ему, и Авраам снова выпил, не ощущая вкуса. Она
тоже пила и хохотала, сводя каждый раз расползающийся хитон на груди...
Еще пили... Тыква вывел его в коридор, что-то шептал в ухо. Потом
Авраам сидел под дверью и слушал, как они возились в комнате. Рабыня мерно,
мучительно вскрикивала, смеялась и плакала почему-то...
Авраам встал, но черный коридор упал на него. Ударяясь о стены, добежал
он до серого проема, вывалился. Жесткий бурьян ухватили руки, тело
выворачивалось от мерзости...
Лицом на невидимой земле лежал Авраам. Песчинки кололи кожу, но это не
имело значения. Черная пустота была, и сам он был этой пустотой. Толчок и
яркий свет извлекли его в мир. Почему-то теперь он опять сидел у своей
двери, привалившись головой. Наставник Пинехас с фонарем стоял над ним и мар
Бобовай в наброшенной на плечи хламиде. Сзади пялился сторож Матвей...
Что-то закричал Пинехас и ухватил рабыню за хитон, когда открылась
дверь. В памяти осталась голая рука ее, мелькнувшая к лицу наставника.
Фонарь грохнулся...
Снова горел огонь. Сторож Матвей смачивал водой тряпку, лепил к
заплывшему глазу наставника Пинехаса. Мар Бобовай ругался и тряс поясом от
женского хитона. Тыква только вертел головой...
Тошнота опять подступила к горлу, и Авраам бегал через черный двор на
клоаку, сгибался там, дрожа и отирая липкий пот. Мутно качалась наползавшая
из-за стены луна. Ночь была вечной...
Авраам проснулся и долго лежал с открытыми глазами. Потом он одевался,
а мар Бобовай нетерпеливо подергивал большой деревянный крест под бородой. И
два наставника ждали...
Двор разверзся солнечной ямой. А на дне ее упирались в землю дубовые
козлы с веревками для удержания рук. Лишь когда ректор мар Нарсей громко
призвал мысли всех к избранному богом сыну человеческому, он испуганно
оглянулся. На него смотрели все одним безглазым лицом...
Нет, не про Авраама это было... Патлы зачесывает наперекор правилам. В
кабаках языческих вино поглощает. Вползанием в дома пробавляется, отнюдь не
писанием, чтением и толкованием. Блудницу в крепость слова божия, в самую
келью свою приволок. Как овцу лишайную из стада, изгнать из стен школьных,
из города богоспасаемого Нисибина, приют давшего...
Все это про Тыкву. А про кого еще читал мар Нарсей?.. В лакании
соучаствовал. Измарался, скоту уподобившись...
И вдруг все увидел Авраам. Полукружиями поднимались скамьи, как в
старом языческом театре на краю города. Вся академия собралась здесь, потому
что кончился месяц нисан, время каникул. И за стеной на крепостном холме
стояли люди. Когда же успел он распоясаться?..
Наставник Пинехас захватил веревкой его руки. Носом и щекой лежал он на
теплой доске. В бадье с водой набухали прутья, и зеленый листочек плавал
сверху.
Только когда потянули с него штаны, забился он в слепом ужасе. И сразу
колючим огнем обожгло спину. Авраам широко открыл рот, но не услышал своего
голоса...
Его потом отрывали, а он все боялся отпустить доску. Мокрые оранжевые
пятна плыли со всех сторон. Он стоял со спущенными штанами, а с холма
кричали и свистели ему. Белый хитон Елены, дочки ритора, тоже был там. Но
Аврааму уже было все равно...
Штаны подтянули на нем и поставили у столба с двадцатью одним правилом
академии. Толкали каждый раз под руку, и он брал пепел из деревянной миски,
сыпал себе на голову. Что-то еще говорил мар Нарсей...
И на топчане лицом вниз лежал он потом в каморке водовоза Хильдемунда.
Старый вандал мягко смазывал ему елеем спину, обкладывал какой-то травой,
ворча и утешая...
Это было последнее воспоминание. Потому что прибежал наставник Пинехас,
а за ним мар Бобовай. Вскоре был он уже в доме епископа. Мар Бар-Саума не
метался, как обычно. Только благословил на службу у перса и долго молча
смотрел на него.
Так получилось, что в этот же день он ехал по большой царской дороге на
Ктесифон вместе с отрядом солдат. Серая кобыла была под ним такая же, как у
двух других персидских диперанов. Впереди недвижно сидел в седле начальник
царской канцелярии — эрандиперпат Картир, тот самый большой перс с длинными
усами, которого видел он у епископа. И книги везли в кожаном сундуке...
На груди под крестом лежали у него в сумке два письма. Одно — епископу
Ктесифона мар Акакию, другое — собственноручно написанное мар Бар-Саумой
его дальнему родственнику Авелю бар-Хенанишо с рекомендациями.
Авраам — сын Вахромея так и не посмотрел назад. Сердце его было
пустым...
2
От дороги осталась песня...
Сначала ничего не было, только болезненная липкость в спине, и еще
каменные столбы — конусы со звериными рельефами через каждый фарсанг пути.
Сохранились они от старых арийских царей — Кеев, протоптавших эту дорогу к
грекам тысячу лет назад. А ромеи, которые тоже властвовали здесь, поставили
милевые камни: по три мили в фарсанге.
На второй день уже Авраам забыл об истерзанной спине, ибо огнем горели
зад и ноги в промежности. Чувствовался каждый бугорок на дороге, слезы
застилали глаза. У царского почтового поста, где стали на ночлег, он не мог
слезть с лошади. Старый диперан-христианин принялся клясть его по-арамейски
на все лады. И снова помог большой персидский сотник. Взглянув, как идет он
враскорячку, перс сказал что-то армянину-смотрителю. Тот принес зеленой
травяной мази, от которой утихло жжение.
Утром сотник сам затянул подпруги на его кобыле, по-новому уложил
седло. Другие персы, уже на конях, молча ждали. И важный эрандиперпат Картир
молчал и смотрел через перевал на встающее солнце...
Персы всегда молчали. Дорога была уезженная и мягкая от навоза. Копыта
слышались лишь на деревянных мостках через стекающие с гор потоки. И
караванов было мало. Только дважды на день звякали бубенцы, и на конях с
подрезанными хвостами проносились к границе и обратно почтовые гонцы --
армяне.
Песня пришла на пятый день. Сначала пахнуло в лицо теплым сладковатым
ветром. Последние холмы раздвинулись, и широкая синяя долина до горизонта
открылась впереди. Дорога сразу растекалась на много путей, и лошади пошли,
затанцевали прямо по свежей, еще не выгоревшей траве. Может быть, тогда и
началась песня без слов...
А на пригорке возле самой дороги двое персов, старик и мальчик, срезали
широкими серпами первую весеннюю пшеницу. Едущий рядом с сотником молодой
азат снял шапку, подставил ветру бритую крашеную голову с темной гривкой
волос, оставленной посередине. И потом запел, совсем тихо вначале...
Он пел про косарей, что жнут пшеницу на горе. Это их судьба — жать
пшеницу. А под горой через широкую синюю долину идет войско. Вечный воитель
Ростам впереди, и яростным солнцем полыхает его меч. Железнотелый — ему
имя, шкура тигра — одежда. Судьба предопределила быть ему опорой Кеева
трона... Дрожит Туран — пристанище черного Ахримана. Ревут карнаи — боевые
трубы. Вслед за Ростамом, затмевая день, плывут знамена витязей Эрана.
Могучий слон на знамени — это Тус, прародитель Спендиатов, от каждого удара
которого плачет целое туранское селение. Солнце и луна на знаменах, под
которыми Фарибурз с Густахмом. Хищнопенного барса голову везет Шидуш,
похожий на горный кряж. Полные грозной отваги, едут они: Гураз, чей знак --
кабан, доблестный Фархад со знаком буйвола, Ривниз — с зеленоглазым тигром,
открывшим пасть. Как жемчужина светла ромейская рабыня на ратном знамени
удалого Бижана. Волк матерый с капающей изо рта кровью венчает стяг его отца
— старого Гива. И золотой лев — знак дома неистового Гударза здесь...
Плачет Туран. Негде спрятаться его коварному царю Афрасиабу. Быками под
лапой эранского льва валятся туранские витязи. И вот уже горячей кровью
благороднейшего из них — Пирана наполняет чашу старый Гударз. И выпивает
всю чашу в память павших сыновей и внуков...
Снова дымом и кровью пьяны всадники. Сам Кей-Хосрой, могучий
прародитель царя царей Эрана, ведет их. Быстрее мысли настигают туранцев
доблестные мечи, быкоголовые палицы вбивают их в землю...
Песня теперь гремела, наполняла всю степь, пропитывала каждую травинку.
Это было только перечисление в походном порядке древних Кеевых воителей с
краткой боевой характеристикой. Первая строчка запева подхватывалась всеми и
дважды повторялась уже вместе со второй, завершающей. Но было во всем что-то
необъяснимое, вечное, трагически предопределенное. Бронза древних страстей
плавилась в глухом громе копыт, качании горизонта, буйных вскриках и свисте.
Сердце рвалось куда-то, растворяясь в сладких языческих ритмах. И нельзя
было, не хотелось уже сдерживаться...
Эта песня сразу оторвала от всего, что было раньше. Ушли куда-то в сон
родная тетка, у которой жил он по смерти родителей, академия, Тыква и
пахнущая травой рабыня Пула, мар Бобовай и даже тоненькая ромейская девочка
с коричневым пятнышком у брови. А мар Бар-Саума на своем табурете в углу
стал вдруг маленьким и очень старым...
Давно уже замолчали азаты, а песня продолжалась. В такт ей четко
ударяли копыта, качался горизонт. Она не уходила и ночью врывалась в сны,
вместе с кровью приливала к сердцу Авраама. Даже когда пришли к Тигру и
многовесельный царский тайяр заскользил, опережая красноватую воду, песня
осталась. Она мешала разглядывать реку, которой он никогда не видел, и стала
затихать лишь тогда, когда он спрятался за воротом с канатами и развернул
полоску египетской бумаги...
Песня успокаивалась, послушно укладываясь ровными витыми строчками.
Бронзовые удары языка пехлеви, гром копыт и буйный свист сгущались на
светлой папирусной глади. Он помнил каждый шорох, каждый порыв ветра в поле.
Неслышная тень упала на бумагу. Авраам поднял голову...
Сам эрандиперпат Картир круглыми немигающими глазами смотрел на песню.
Большая рука с печатью на перстне протянулась, взяла ее, приблизила к
тяжелым усам. Потом рука положила песню снова на колени. Перс важно,
утверждающе кивнул головой.
Теперь можно было смотреть на реку. Мутно-розовая вода казалась живой,
пахла рыбой и пиленым деревом. Они обгоняли связанные веревками барки с
таврским камнем и дубом. Те лодочники, что шли наперекор течению, в трудных
местах не гребли, а подтягивались, ровными кругами укладывая канаты на
палубах. Перед их тайяром с царским знаком орла впереди сразу раздвигались
плавучие мосты. Все больше становилось на реке мелких лодок. Тайяр ударял их
медным носом, если не успевали отойти в сторону. Одна лодка перевернулась, и
человек хватался за днище, поддерживая тонущую козу. Коза кричала детским
голосом...
В последнюю ночь где-то слева растекалось на полнеба беззвучное зарево.
Вода стала совсем красной. Азаты молча смотрели в сторону далекого пожара, и
глаза их тоже были красными. Так и слилось к утру дымное огнище с
поднимающимся солнцем.
Река сузилась. Лодок и паромов стало еще больше, и пришлось рыкать в
военную трубу на носу тайяра. После полудня впереди вдруг сверкнуло так, что
невозможно стало смотреть. Он понял, что это Ктесифон — стольный город
Кеев.
3
Кто-то дергал изголовье...
Но не обрывался долгий вечер, когда плыли с факелами в бесчисленных
каналах. Еще полночи ехали потом черными дорогами к имению эрандиперпата.
Качались и качались ветки в небе, голова клонилась к невидимой лошадиной
шее. В темноте гремели решетки ворот, бесплотные тени глядели в лицо
каждому. Раб с факелом вел его узкими коридорами, другой сзади нес книги. В
зале с синеющим потолком оставили его. Он помнил, что приклонил голову на
книгу, и снова переливалась вода в свете факелов...
Ухнуло куда-то все. Он открыл глаза, поспешно встал, оправляя хламиду.
— Ты кто? — спросил Светлолицый с нежным пушком на щеках. Темные
брови круто изгибались к вискам.
— Авраам я, из Нисибина, — ответил тот. Светлолицый был старше
Авраама. Военная куртка была на нем и мягкие кавказские сапоги внатяжку.
Короткий арийский меч висел на поясе. И спрашивал он отрывисто, с арийским
звоном в голосе.
— Из Нисибина, — повторил Авраам. — Это город, который на границе...
Они помолчали, глядя друг на друга. Светлолицый отошел. Авраам с
изумлением оглядел стены зала, которые не видны были ночью. Рядами шли ниши,
и все были заполнены книгами, свитками, глиняными пластинами с письменами
древних. У одной только стены было в пять раз больше книг, чем во всей
библиотеке мар Бобовая.
— Подойди! — позвал Светлолицый.
Авраам подошел к тахте у окна. На ковре лежала раскрашенная в
черно-белую клетку доска и костяные фигуры. Он видел эту арийскую игру
"Смерть царя". Диперан Фаруд, которому помогал он переписывать христиан
Нисибина, играл всегда в нее с другим персом.
Светлолицый перенес до линии границы одного из красных латников,
посмотрел ожидающе. Авраам растерянно покачал головой.
— Пешие так наступают, — показал Светлолицый. — Разят они сбоку, где
не прикрыто щитом... Шахрадары на слонах тоже бьют по своим линиям наискось.
А это ратх — башня на колесах. Она идет на приступ прямо или сдвигается в
стороны... Сильнее всех Фируз — победитель, Рука Царя...
— Пероз? — переспросил Авраам.
— Да, Фируз, — подтвердил на ктесифонский манер Светлолицый. — Он
бьет всех и во все стороны.
— А тебя как зовут? — спросил Авраам. Светлолицый со стуком бросил
костяного воителя:
— Никак меня не зовут!
Вошел другой, высокий и крепкий, посмотрел на Авраама.
— Сядь, Сиявуш! — сказал Светлолицый. — Он не умеет.
Тот, которого звали Сиявуш, молча сел играть. Он был одних лет со
Светлолицым и одет так же. Только глаза были холодные, и брови не
изгибались, а напрямую срастались над крепким костистым носом. Фигуры он
двигал резко, не долго думая.
Потом пришел сам эрандиперпат Картир и с ним еще трое. Двое были со
звериными знаками на кулонах, а третий — арийский жрец в красной хламиде.
Увидев Авраама, эрандиперпат удивленно приподнял брови:
— Иди, я позову тебя, когда будешь нужен!
Авраам поскорее вышел за ковровую завесу. Его испугал красный маг --
огнепоклонник. Серые яркие глаза под выпуклым лбом скользнули по одежде,
кресту, остановились на лице Авраама. Спокойная внимательность была в них и
что-то еще, необъяснимое. Они притягивали, и нельзя было скрыть своих
мыслей...
Не дьявольский ли это свет? Авраам вспомнил, что много дней уже не
молился. Он посмотрел на высокие своды и вздохнул. Прошел одним коридором,
перешел в другой, нашел маленький дворик с отхожим местом и бронзовым
кувшином с водой. А он слышал, что арийские мобеды запрещают подмывание...
Опять ходил он в коридорах и никак не мог найти выхода. Стены из белого
камня скрадывали шаги. Свет падал откуда-то сверху косыми прямоугольниками.
Из бокового прохода послышались голоса. Отведя заменяющую дверь тяжелую
кожаную завесу, он вышел наружу.
На широком, мощенном камнем дворе азат в дорожных латах водил
запаленного коня. Тут же располагались конюшни, стояла укатанная гора сена.
Военная казарма была точно такая же, как у дома сатрапа на царской стороне в
Нисибине. Под длинным навесом рядами стояли пирамиды пик с прислоненными
внизу щитами, висели на столбах тяжелые луки.
В углу двора был хауз с водой, над ним тахта. Несколько солдат сидели
полукругом и ели. Это были азаты из посольского сопровождения. Сотник
Исфандиар, который помогал ему в дороге, сделал приглашающий знак рукой.
Авраам обрадовался знакомым азатам, ему сразу стало легче. Он присел на
краю тахты, и Фархад-гусан, который запевал в дороге песню, положил ему
отваренной пшеницы в солдатскую чашку, хотел положить и мяса.
— Мясо свиньи! — предупредил старый азат с разрубленным ухом.
Персы с любопытством смотрели на Авраама, и он покраснел.
— Носящие крест ромеи из-за моря едят свиней, — сказал Исфандиар. --
А почему наши христиане не едят?
— Зато наши обрезаны, как иудеи, — заметил Фархад.
— Бог один у вас с иудеями. Что же законы его не одинаково
выполняются?..
Ни в голосе, ни в глазах сотника не было издевательства. Одно только
искреннее недоумение. Авраам не знал, что ответить. Персы поговорили еще о
разных богах, каких знали у варваров. Аврааму взамен мяса положили полкружка
соленого армянского сыра — пендыра.
— Мертвых там засыпают землей, а в руки дают лук со стрелами, --
рассказывал бывший в плену за Оксом азат с покалеченным ухом. — Лошадей и
прислуживающих людей убивают и кладут с ними, а еще хоронят еду и напитки...
— Много законов на свете! — задумчиво сказал Исфандиар.
— Истина — как одеяло. — Глаза Фархада блеснули. — За один конец
его тянет иудей, за другой — носящий крест, за третий — индус, за
четвертый --- поклоняющийся Мазде. Какое одеяло выдержит!
— Да, так и говорит правдивый Маздак! — громко сказал один из азатов.
Авраам еще в Нисибине слышал о знаменитом арийском священнослужителе --
мобеде, носящем это странное имя. Маздак — факел при обрядах у
огнепоклонников, "Источающий свет Мазды" означает это имя на пехлеви.
Тот, что с покалеченным ухом, неодобрительно качнул головой и сунул обе
руки в прорези куртки. Авраам знал, что у огнепоклонников на голом теле
святая веревка с тремя памятными узлами: "Добрая Мысль", "Доброе Слово" и
"Доброе Дело". Другие азаты, которые закончили еду, тоже нащупали руками
узлы и сосредоточились. Посидев так недолго, они встали, успокоенные. Им
надо было чистить лошадей и оружие перед выездом в город.
Авраам оставил их и прошел через калитку в сад. Между защитной стеной и
дворцовыми щелями-окнами полосой росли розовые кусты. Он сел на траву,
прислонился спиной к дереву. Грело солнце, пчелы жужжали в густом воздухе,
где-то кричал осел. В первый раз вспомнился ему город на границе, старая
ромейская крепость на краю и водовоз Хильдемунд. Больше никого не хотел он
вспоминать. Жалкой и смешной в большом мире была черная сгорбленная фигурка
мар Бар-Саумы...
Какое одеяло выдержит... Так говорит Маздак...
— Эй, господин... Господин!..
Авраам вздрогнул, встал на ноги.
— Кто здесь? — спросил он громко.
— Не кричи, господин... Я — Рам!
В густом плюще у стены стоял мальчик-цыган, совсем голый, лишь цветной
лоскут прикрывал срам. В круглых черных глазах его был ужас...
— Убить хотят царя из Ктесифона!..
Цыганенок дрожал от страха и нетерпения. Авраам тоже испугался и не
знал, что делать...
— Какого царя? — по-цыгански спросил он.
— Я — Рам, сам слышал, — зашептал цыганенок. — Царя хотят убить,
который здесь. В ямах они ждут. Иди скажи ему!..
Он на миг изменил свое лицо, преобразился, круто провел пальцем по
брови. И Авраам сразу узнал Светлолицего. Так смотрел тот утром во время
игры.
Цыганенок вдруг нырнул под плющ в сухой канал, пролез через решетку в
стене.
— Я покажу... — крикнул он уже откуда-то из-под стены.
Авраам постоял еще мгновение, потом заспешил к дому. Со стороны сада не
было входа... Что говорил этот цыганенок? Какого-то царя...
Он прибавил шагу и за поворотом набежал на Светлолицего. Тот шел с
Сиявушем.
— Там мальчик. Рам!..
Авраам показал рукой в сад. Сиявуш повернул голову, посмотрел вдоль
стены. Кошка вышла из кустов, перебежала к дому.
— Какого-то царя хотят убить...
— Говори!
Светлолицый быстро протянул руку, сжал локоть Авраама. Глаза у него
стали страшные. Авраам испуганно показал за стену.
— Он там ждет, Рам.
Светлолицый стремительно повернулся и бросился бегом по присыпанной
красным песком дорожке. На переднем дворе ожидал служитель с лошадью.
— Рахш!
Они с Сиявушем прыгнули в седла, накинули плащи на головы. Решетка во
внутренней стене сразу поднялась. Светлолицый сделал знак Аврааму.
Из-за оливы шмыгнул цыганенок, уцепился за стремя Светлолицего.
— Там! — показал он куда-то за вторую, внешнюю, стену дасткарта.
Авраам едва поспевал за верховыми. Цыганенок бежал, держась за стремя.
Большие кованые ворота внешней стены раздвигались слишком медленно.
Светлолицый выругался, схватился за меч. Сиявуш, перегнувшись с седла,
перехватил уздечку его коня. Светлолицый рванулся было вперед, но потом
послушался и слез с коня.
— Где они? — спросил Сиявуш.
Рам показал на кусты справа у дороги. За ними были ямы для добывания
глины и гора сохнущего кирпича.
— Эй, раб!.. И ты, раб! — Сиявуш указал на двух работающих у олив.
Рабы приблизились, положив обе руки на головы и не сводя глаз с сапог
Сиявуша. Он быстро навернул им на тела плащи — свой и Светлолицего, толкнул
к лошадям. Тот, что помоложе, никак не мог взобраться в седло. Сиявуш
подбросил его и свистнул.
Кони тронулись небыстрым шагом. Со стороны дворца рысью подъехали
десятка полтора азатов. Сиявуш остановил их. Вместе со Светлолицым влезли
они на нижнюю площадку башни для стражи и приложились к щели...
Никого не было видно ни на дороге, ни в кустах над ямами. Кони проехали
поселок у стены дасткарта. Они уже почти миновали кусты, когда Рам подскочил
и крикнул. Молодой раб, что ехал на лошади Светлолицего, завалился вдруг
набок и начал сползать с седла. Конь стряхнул его на землю и, сделав
полукруг, понесся обратно. Другой конь привстал на дыбы, попятился...
Светлолицый бросился к одному из азатов, вырвал лук и вскочил на его
коня. За ним понеслись другие азаты с Сиявушем. Съехав с дороги, Светлолицый
вскинул сразу коня на дыбы и рухнул вместе с ним в кусты. Это произошло так
быстро, что никто ничего не понял. На всякий случай пустили десяток стрел в
колючую чащу.
Авраам с Рамом подбежали к павшему на дороге рабу. Стражник отвел плащ
с его лица: оно еще было испуганным, изо рта вытекала струйка крови. Черная
маленькая стрелка жестко торчала против сердца. Авраам перекрестился...
Светлолицый с Сиявушем теперь осторожно объезжали кусты, держа луки
напряженными. Азаты поскакали в оцепление с другой стороны. И тогда увидели
бегущего. Перепрыгивая через кучи глины, мчался он к кирпичам. Азаты не
успели: им помешал большой ров, что вел к ямам. Убегавший оглянулся: кривая
улыбка сдвинула его верхнюю губу, и желтые зубы открылись до корней. Авраам
ясно увидел это, несмотря на расстояние. Что-то нечеловечески жестокое,
злобное, ночное было в рябом потном лице. Взобравшись на коня, убийца
поскакал к роще. Когда азаты переехали ров, никого уже не было видно...
Убитый раб лежал на земле. Азаты расступились, одновременно приложили
ладони правой руки ко лбу. От дома шел эрандиперпат Картир. Увидев
завернутое в плащ Светлолицего тело, он остановился, стал вглядываться.
Длинные крашеные усы его тревожно дрогнули. Но тут эрандиперпат услышал
голос самого Светлолицего и с недоумением посмотрел на всех...
В это время принесли из кустов и бросили на траву еще одного мертвого.
Пущенные азатами стрелы все же попали в кого-то. Сиявуш наклонился,
посмотрел, ногой повернул мертвое тело к солнцу. На выгоревшей рубахе
явственно проявились дуги бычьих рогов от споротого родового знака.
Светлолицый в ярости схватился за меч, плюнул на рубаху мертвого.
Принесли новые плащи. Сиявуш со Светлолицым завернулись в них и выехали
за ворота. Впереди и сзади них теперь поскакали азаты...
Заплакала женщина, приходившаяся матерью мальчику-рабу. А он лежал как
живой: все такой же испуганный. Собрались еще рабы, но никто не касался
убитых. Все мертвое у персов поганое, а здесь — вдвойне: брызги зла от
Ахримана попали на них, ибо умерли они насильственной смертью. И тут снова
увидел Авраам красного мага-огнепоклонника.
— О Маздак... Маздак, о-о!..
Оставшиеся азаты, стражники, рабы — все коснулись ладонями глаз и
сложили на груди руки. Только мать плакала, ничего не замечая. Глубокая
складка сдвинула громадный лоб мага. Мягко, властно, разрешающе положил он
ей на плечо руку:
— Коснись своего ребенка, женщина!
Она сначала отшатнулась назад и вдруг пала на тело сына лицом и руками.
В ясных глазах мага не было сомнения.
— Это просто отжившая плоть, люди!..
Рабы уже безбоязненно взялись, понесли мертвых куда-то. Авраам во все
глаза смотрел на великого мага.
— О-о Маздак!..
Женщина, не поднимаясь с колен, протянула к нему руки, и маг печально
кивнул ей большой головой.
4
Дипераном третьего ряда будет он. Еще неделю назад объявили ему об
этом, в день приезда. Это значит, что стал он главнее того самого Фаруда,
которому помогал прошлым летом переписывать христиан Нисибина. Ибо только
дипераном второго ряда был Фаруд. А всего пять рядов диперанов, и над всеми
— эрандиперпат.
Большой и важный, эрандиперпат Картир сам объяснил Аврааму его
обязанности. Библиотеку языческих книг будет приводить он в порядок. И еще
записывать на трех языках: пехлеви, ромейском-греческом и арамейском все,
что скажут ему из происходящего в арийском государстве Эраншахре. Диперан,
который делал это, умер зимой. Аврааму отвели комнату — впритык к
библиотеке...
Он потянулся на лежанке, радостная легкость была во всем теле.
Форменное одеяние диперана!.. Авраам вскочил, быстро сбегал по нужде,
всполоснулся и начал одеваться. Облегающая тело куртка с царским знаком,
широкие у бедер штаны для удобства при конной езде, высокие мягкие сапоги.
Он сразу сделался выше, а твердая куртка не давала опускать голову. Два дня
назад надел он ее и тут же увидел девочку на заднем дворе дасткарта. Дочкой
управляющего садом Михробазеда была она и все бегала мимо кухни, где
получали еду дипераны. Четверо их жили в доме эрандиперпата: старый Саул,
который ругал его в дороге, и трое молодых. Ближе всех стал Артак, хоть и
язычник...
Рука Авраама нерешительно остановилась: помешал кипарисовый крест. Он
вспомнил глаза эконома, пригонявшего на нем одежду в царских мастерских.
Портные тоже были христиане и все поглядывали в его сторону. Авраам тогда
оставил крест сверху, хотя другие дипераны-христиане носят его под курткой.
И кресты у них совсем маленькие.
Впрочем, многие христиане на границе и по ту сторону, в империи, вовсе
не носят крестов. Это здесь стали носить после старых гонений. Когда-то, при
царе Шапуре Втором, в год истребления христиан, повесили на позор им тяжелые
дубовые кресты на шею. В память мучеников не снимают их теперь...
В коридоре он остановился, пригладил волосы ладонью и сам не заметил,
как убрал крест под застежками на груди. Там он и остался, под курткой...
Девочки, которую заметил он, не было во дворе. Артак уже получил по
круглому персидскому хлебцу для себя и Авраама. Как и в другие дни, им дали
еще кислое молоко в чашках. Саул уже поел и подгонял их. Сегодня был большой
Царский Совет...
Двенадцать диперанов сидели за желтой занавеской, которая скрывала нишу
писцов от царского зала. Они все видели и слышали оттуда. Гладкая подставка
стояла перед каждым и бронзовая чернильница. Старший диперан Саул только
хмурился, когда они слишком громко говорили друг с другом.
Внизу, в необъятном зале, стены были серебряные, и светильники тысячу
раз отражались в них. На квадратных колоннах выделялись звери с крыльями и
цари на конях. Все они: звери, лошади и люди — были приземистые, могучие, с
толстыми ногами и мощно выгнутыми шеями. Арташир, внук Сасана, основателя
династии, Шапур Великий, Бахрам Гур — он видел уже эти рельефы на дороге из
Нисибина. У арийцев царь — это бог, и Авраам с замиранием поглядывал на
красную завесу от пола до потолка в начале зала. Царь царей, незримый за
ней, будет сегодня здесь. Он правнук всех этих богов в коронах с тяжелыми
прямыми мечами у пояса. А пока что рядом с Авраамом диперан Артак все
баловался и дергал за штаны худенького армянина Вуника.
— Это у нас маленький зал, — объяснял Артак. — Главный зал — с той
стороны, для приемов...
Авраам только издали видел гигантский сверкающий фасад. На площадь
перед дворцом никого не пускали. Сюда, в Зал Царского Совета, они проехали
сзади, через внутренний двор. Но почему здесь нет окон, и персы жгут
светильники, когда снаружи день?..
Диперан Вуник вдруг повернулся и ловко щелкнул пальцем в лоб
донимавшего его Артака. Молодые прыснули. Главный диперан-распорядитель
внизу недовольно посмотрел в их сторону. Артак лишь погрозил Вунику
кулаком...
Один огромный ковер, темно-бордовый, в персидских ромбах, закрывал весь
пол. В строгом порядке были разложены по нему красные, синие и желтые
подушки. Как раз посредине зала ковер был прорезан по кругу, и зияла черной
пустотой яма.
— Зачем она? — тихо спросил Авраам.
Артак как-то странно посмотрел на него и не ответил, только поежился и
втянул голову в плечи.
Прислуживающие внизу дипераны давно уже скрылись в боковых проходах...
Окинув в последний раз внимательным взглядом зал, вышел распорядитель.
Наступила тишина...
И вдруг дрогнули стены. Авраам испуганно оглянулся на других диперанов,
но они были спокойны. Когда затих низкий глухой рев, он понял, что это
персидские трубы — карнаи.
АТРАВАН!.. СЛУЖИТЕЛИ СОВЕСТИ, ГДЕ ВЫ?
Невидимый голос стократно отдавался под высоким куполом. Неслышно
поплыли по ковру кроваво-красные покрывала. Мобедан мобед, высший арийский
маг, опустился на первую к царской завесе подушку. За ним сели, откинув с
лица покрывала, пять главных мобедов — жрецов огня. Авраам вытянул шею --
крайним среди этих мобедов был большелобый Маздак...
Все красные подушки с левой стороны занял атраван — сословие жрецов. И
сели они по порядку. Артак шепотом объяснил ему, кто из них служители огня,
судьи, наставники нравственности... И снова загремели трубы.
АРТЕШТАРАН!.. ОПОРА ПРЕСТОЛА И ХРАНИТЕЛИ МУЖЕСТВА, ГДЕ ВЫ?
Это было сословие правящих и воителей. Они прошли на правую сторону --
к синим подушкам. Первым сел артештарансалар — глава легиона из рода
саксаганских царей. Рядом с ним, подвернув по закону правую ногу, опустились
на родовые подушки вазирг Шапур и главный военачальник эранспахбед
Зармихр...
— Быку сегодня опять нелегко придется! — заметил Артак.
Авраам вгляделся в бычью голову на кулоне эранспахбеда. Он вспомнил
вдруг убийцу — лучника, которого вытащили из кустов возле дасткарта. Точно
такие же рога были на его рубахе. И Светлолицый в гневе плюнул тогда...
Эрандиперпат Картир, начальник всех диперанов Эраншахра, сидел на одной
линии с вазиргом и эранспахбедом, дальше шли сатрапы и шахрадары городов,
округов и провинций, марзпаны подчиненных территорий. Среди воителей, почти
рядом с Зармихром, выделилось знакомое лицо: большой костистый нос,
сросшиеся брови. Сиявуш!..
Авраам поискал глазами Светлолицего, но не нашел. У Сиявуша теперь был
широкий блестящий пояс. Украшенные золотом ремни шли от него через плечи,
перекрещиваясь на спине. Раскрытая волчья пасть скалилась на круглом кулоне,
который пряжкой стягивал боевые ремни на груди Сиявуша. Видно, немалый был
он воитель...
В третий раз грохнули трубы.
ВАСТРИОШАН!.. КОРМЯЩИЕ И ОДЕВАЮЩИЕ, ГДЕ ВЫ?
Желтых подушек было совсем мало. Далеко впереди сел вастриошансалар --
глава третьего сословия: простых земледельцев, мастеров и торгующих. Его
Авраам узнал сразу. Это был начальник царских мастерских, тонкоголосый
важный перс. К нему ходили они с Саулом приставлять печать к разрешению на
пошив формы диперана. Прямо за ним сейчас сели пятеро стариков в белых
крестьянских одеждах. Один был такой дряхлый, что глаза у него сами
закрылись, как только опустили его на подушку. Пожилыми были и два купца
сзади. И только старшина кузнецов выделялся ростом и могучими плечами.
Старый кожаный фартук с черными ожогами от огня закрывал его грудь. Авраам
вспомнил персидское предание. Простой кузнец Кова спас когда-то трон Кеев от
змея-узурпатора Заххака и вернул его арийскому царю Фаридуну. С тех пор
вечным знаменем Эраншахра стал кожаный фартук — "Звезда Ковы", и старшина
кузнецов всегда присутствует в Большом Царском Совете.
В неподвижном мертвом ожидании сидел зал. И тогда в четвертый раз
выматывающе завыли карнаи. Когда укатился куда-то под землю их гул, все
прикрыли ладонями глаза и опустили головы в сторону завесы.
ПОКЛОНЯЮЩИЙСЯ МАЗДЕ КАВАД, БОГ,
ЦАРЬ ЦАРЕЙ АРИЙЦЕВ И НЕАРИЙЦЕВ,
ИЗ РОДА БОГОВ, СЫН БОГА ПЕРОЗА, ЦАРЯ,
СЛУШАЕТ ВАС, АРИЙСКИЕ СОСЛОВИЯ!
Все подняли лица, положили перед собой руки. Три главы сословий:
мобедан мобед, артештарансалар и вастриошансалар сделали разрешающий жест. И
тогда заговорил эрандиперпат Картир. Авраам знал его тихий и глуховатый
голос. Но купол над головой усиливал звук и равномерно распределял по всему
залу.
— Брат царя царей и бога Кавада, кей-сар Запада Зенон, умер...
Никто не пошевелился. Все дипераны уже знали о смерти ромейского
кесаря. Артак шепотом объяснил, почему кесаря называют братом арийского
царя. Персы считают, что великий македонский император Александр был сыном
Кея-Дария Ахеменида от дочери Филиппа Македонского. Потому и имя он взял
себе на арийский манер — Искандарий и звание кей-сар. И жить тоже потом
пришел в Эраншахр...
— Но Зенон, который умер, был простой исаврийский солдат, — удивился
Авраам. — Потом только он стал кесарем.
— У нас тоже так бывает, дорогой Авраам. — В голосе Артака была
шутливая важность. — Но всегда выясняется, что такой человек обязательно из
царского рода. Просто птица Симург еще младенцем утащила его из дома царя.
Или злые люди положили его в бочку и пустили в море...
Не просто умер кей-сар Зенон. Есть сведения, что, воспользовавшись
слабостью к вину, его живым заколотили в могильный ящик. И когда по
ромейскому обычаю молились над ним в главном константинопольском храме,
крики его перекрывали пение попов...
Эрандиперпат посмотрел на завесу, задумчиво качнул головой... Жена
кей-сара Ариадна уже объявила свое желание сделать мужем и императором
безродного ромея Анастасия, из партии "зеленых". Ее поддерживают
мать-императрица Верина и вазирг ромеев — евнух Урвикий. Трудно угадать
истину в мыслях женщин и оскопленных, но наши друзья в Константинополе
считают, что силенциарий Анастасий еще до дня летнего солнцестояния станет
новоримским кей-саром. И может случиться, что Эраншахр не получит золота,
положенного от ромеев за охрану кавказских перевалов. Чем будет платить
тогда туранцам?
На Кавказе неспокойно. Марзпан Армении доносит, что иберийский царь
Вахтанг Волчья Грива снова тайно объединяет своих картлинцев с горными
армянами против света Мазды. В новом городе Тбилиси имел он встречу с
албанским царем Вачаганом. Любым способом стремятся они вывернуться из-под
железной руки царя царей. И условились, что при новой войне им следует
договориться со степными гуннами по ту сторону Кавказа...
Все сидели неподвижно, руки у каждого лежали на колене поджатой правой
ноги. Эрандиперпат закончил речь, снова приложил ладонь к глазам. Сделав так
же, заговорил вазирг Шапур. Лицо у него было белое и худое, а голос слабый.
Видимо, он чем-то болел.
— Это плохо, если ромеи не дадут денег, — сказал вазирг. --
Государственный хранитель золота — эранамаркер Иегуда подтверждает, что нет
средств даже на очередную выдачу жалования охране дворца. Поступления
оказались в полтора раза меньше, чем в прошлом году, а цена на пшеницу
выросла вчетверо. Хузистан и Мидия почти ничего не дали в царскую казну:
саранча съела там все живое. Хорасан опять наполовину вытоптали туранцы. И
если не дать им то, что обязались мы выплачивать после исчезновения бога
Пероза, они придут сюда.
Рассказывают о царе Бахраме... — В голосе главного вазирга появилась
жизнь. — Услышал Бахрам Гур разговор сов при луне в оставленном людьми
селении и попросил мобеда перевести ему смысл. "Я стану тебе женой, --
говорила совиха филину. — Но мне мало развалин одной деревни. Для хорошей
жизни мне нужно двадцать деревень, откуда ушли бы люди". — "Если правление
этого царя продлится, то все совы на земле станут счастливыми", — отвечал
филин. Вспомните, что сделал тогда царь царей!
Разве не наступает время, о котором говорила ночная птица? Разве не
пустуют селения Эраншахра и не полны дороги умирающими? Все новых земель
требуют некоторые из великих, и у царя царей скоро не останется людей,
платящих подать. Богаче самого царя и бога стали эти из великих, и ночь
затмила их разум. Говорят, на рельефах в домах у них священная повязка Мазды
покрывает неизвестные нам головы!..
Вазирг Шапур замолчал, но не делал знака окончания речи. Все смотрели
на эранспахбеда Зармихра. Он сидел прямо, и широкий лоб его был словно из
большого тяжелого камня.
— Арийскую мудрость зову! — Голос вазирга стал вдруг звучным и
сильным. — Звезды гнева остановились над Эраншахром. Пусть каждый из нас
придет на задний двор своего дасткарта, отмерит пятую часть пшеницы прошлых
урожаев и отдаст царю царей для раздачи в селения. И пятую часть масла,
сушеных плодов, и всего, что есть там, пусть отдаст. И каждый из великих
пусть пойдет в свою хранильницу и пятую часть того, что там, отдаст в казну
царя царей для войска и уплаты туранцам. Так сохраним остальное!
Он обессиленно опустил руки. Знак начала речи сделал мобедан мобед.
Голос у него был певучий и то поднимался до самых высоких нот, то уходил в
пришептывания...
— Свет Мазды меркнет в душах людей. От этого — несчастья Эраншахра.
Вопреки заветам пророка от естественной жизни в развратные города уходят
зороастрийцы. Разве не пренебрегают уже многие из них огнем, первым началом
из начал? Разве не моются уже они в христианских банях, оскверняя своей
плотью согретую на огне воду, второе начало из начал? И не находятся разве
уже мобеды, которые вместо отведенных для человечьей падали башен разрешают
осквернять ею землю, третье начало из начал?
— Пятой части не хочет выделить! — шепнул Артак.
Мобедан мобед заговорил о христианах. Это их церкви возвышаются над
храмами огня, их кости оскверняют арийскую землю, их попы убивают арийских
детей, чтобы взять здоровую кровь для своей пасхи. Снова в Нихавенде пропал
зороастрийский мальчик. Тамошний датвар — праведный судья — выяснил, что
накануне ребенок играл во дворе сапожника Гушнаспа, который два года назад
отрекся от огня и прозывается теперь по-христиански Евсеем.
Все знают, что христиане режут больных в своей медицинской школе в
Гундишапуре. Кругом проникли и командуют эти ромейские прислужники. Распятый
иудейский бог Исо послал их, чтобы расслабить крепкую арийскую руку,
размочить слезами твердое арийское сердце, дурманом сострадания отравить
чистую арийскую душу. Некоторые мобеды продались им...
Теперь все смотрели на Маздака, но он думал о чем-то своем. Авраам
посмотрел на диперанов. Половина их были христиане. Двое быстро записывали
речь мобедан мобеда. Остальные играли в кости или подчищали изогнутыми
ножичками-серпиками ногти. Саул дремал, время от времени вскидывая голову и
подозрительно глядя на Артака с Вуником...
Авраам снова стал слушать мобедан мобеда. Тонкошеий бритоголовый старец
говорил равномерными, словно заученными периодами. К концу каждого
предложения он далеко вперед вытягивал маленькую голову из широкой красной
хламиды, а закончив, быстро втягивал ее обратно. Главный маг предлагал
перебить всех христиан и иудеев, а имущество их взять на прокорм и уплату
войску.
— Знает ли Солнце Истины, великий мобед мобедов, что две трети
поступлений в казну Эраншахра в этом году пришло от царских мастерских,
базаров и торговых продвижений из Индии и Китая? — спросил главный вазирг
Шапур. — Лучшие мастера наши - христиане и иудеи. Кто пилит дуб, с которого
ест желуди?
— В Мазде спасение Эраншахра! — пронзительно закричал мобедан мобед,
выбросив вперед правую руку и до отказа вытянув шею. — Пусть сословие
атраван — все мобеды и хербады — отправится в Фарс к своему главному Огню.
К своему сословному Огню в Шизу пусть отправится артештаран: цари, великие и
воители. В Хорасан, к своему Огню, пусть пойдут старшины вастриошан. Огонь
очистит и просветлит мысли!..
Потом в ряд говорили шахрадары на синих подушках. Они рассказывали о
нападениях голодных. В Хузистане дочиста ограбили дасткарт Михрака, из рода
младших Зиков. Сам великий умер от удара серпом в живот. Пшеницу, масло и
все, что было, разделили в селениях, а жен и дочерей его роздали по дворам,
где не было женщин. Людей вели за собой свободные дехканы окрестных
деревень, а подстрекали низшие мобеды. И говорили они, что это и есть правда
Мазды.
На днях только горел большой дасткарт Михргударзов — всего в трех
фарсангах от Ктесифона вверх по Тигру. Тысячи голодных скапливаются на
улицах Ктесифона, Гундишапура, Истахра, Нихавенда. И не имеющие хлеба
дехканы с ними...
— Бык... Бык... — оживились дипераны. Эранспахбед Зармихр Карен
неспешно коснулся лица, твердо опустил обе руки на колено.
— Слоны — опора порядка! — Хрипловатый голос знаменитого
военачальника колыхнул огонь в светильниках, слова обрывались как камни. --
Тремя боевыми линиями пусть пройдут они по селениям, где допущены
беззакония. А за ними — тысяча гурганцев. И пусть ничего больше не растет
там!..
Авраам увидел глаза полководца, удивительно маленькие и круглые на
широком мясистом лице. Даже не глаза это были, а две злые водянистые точки
без ресниц и бровей. Эранспахбед требовал старой арийской казни для тех, кто
нарушает порядок.
— Связать и растоптать слонами на майдане, как при Шапуре Великом! Это
все христиане мутят. Много воли дали им, вот и подбивают молодых и
неразумных. Нехорошие песни уже поют про великих...
Артак, записывающий речь эранспахбеда, пощелкивая пальцами левой руки,
тихонько пропел двустишие о быке, которого пора кастрировать.
Авраам закрыл глаза. Все сместилось со своих мест, плавало и кружилось
без опоры. Нисибийское построение мира рухнуло... Эраншахр: таинственное
сияние над головой царя царей, тысячелетние твердь и сущность. Он
представлял себе: бесчисленные цари и народы, склонившие головы; города,
которых не посчитаешь; от блеска дворцов слепнут однажды видавшие их; боевые
слоны по четыреста в ряд, под которыми прогибается земля. Он открыл глаза...
Недвижно сидели на подушках мобеды и великие. Ровно горели светильники.
Цари на рельефах требовательно протягивали богу правые руки. Все было так и
не так!..
Шахрадары продолжали говорить... Слабеет огонь Мазды. Уважение к
старшим и великим теряется. Пайгансалар — "Отвечающий за порядок в
государстве" не может справиться с этим. В его подчинении только городские и
базарные стражники. Усилить надо войска порядка!..
Что-то вдруг случилось в зале. Дипераны умолкли, перестали возиться.
Мобедан мобед дернулся и быстро втянул голову...
Сразу же поразил голос: спокойный, резкий, без взлетов и замираний. Он
сглаживал арийские рыкающие звуки, словно не имел времени задерживаться на
них. Но никто не замечал этого.
— Великий мобедан мобед справедливо призывает нас разжечь ярче огонь
Правды. — Глаза Маздака в упор смотрели на того, о ком он говорил. --
Прямодушен отважный Эранспахбед, требующий наказать ложь и беззаконие. Мудры
и рассудительны великие, говорившие здесь против беспорядков...
О трех началах всего сущего, данных людям Маздой, напомнил нам
наставник веры. Огонь, Вода и Земля — эти вечные начала. Бог не делил их --
одному больше, другому меньше, — когда создавал мир. И плоды, рожденные из
трех начал, отдал он всем. И радости жизни предоставил он людям одинаково.
Это есть порядок Мазды. Все остальное — хаос и тьма. Почему же, когда
великий вазирг Шапур, поделившись с нами пятой частью своей мудрости,
предложил на столько же приоткрыть хранилища для голодных братьев, мы не
слышим слов одобрения?..
Авраам замер. Яркие глаза мага скользнули на миг по нише писцов,
встретились с его глазами. Почти одновременно вздохнули другие дипераны.
Маздак обвел весь зал, рывком сдвинул тогу на груди. Тре...
