Михаил Шолохов. Они сражались за Родину (фрагмент)
страница №3
...троем?Упирайся без канавы сколько хочешь, и на черта она тебе нужна? При нужде,
когда приспичит, переползешь и так, переползешь, как миленький! Ну, что ты
мне лопатку в зубы тычешь? Сказал, не буду рыть больше - и не буду. Что я
тебе - сапер, что ли? Дураков нет силу зря класть. Хочешь - тяни сам свой
ход сообщения, хоть на километр длиной, а я, шалишь, брат, не стану!
- А что же я, меняя позицию, по этой плешине должен ползти? - Лопахин
величественным жестом указал на голую землю, едва покрытую чахлой травкой. -
Меня первой же очередью, как гвоздь по самую шляпку, в землю вобьют,
отбивную котлету из меня сделают. Вот какая людская благодарность бывает: ты
его грудью защищаешь от танков, а он лишний раз лопаткой ковырнуть
ленится... Ступай к черту, без тебя выроем, только предупреждаю заранее:
стану командиром, и представления к ордену тогда не жди от меня, как ты ни
прыгай, как ни старайся отличиться, хоть живьем тогда кушай фрицев, а все
равно ни шиша не получишь!
- Нашел чем напугать, - устало улыбаясь, сказал Звягинцев, но все же,
хотя и с видимой неохотой взялся за лопатку.
Пока он и второй номер расчета, Александр Копытовский - молодой,
неповоротливый парень, с широким, как печной заслон, лицом и свисавшей
из-под пилотки курчавой челкой, - очищали лопаты от прилипшей глины, Лопахин
вылез из окопа, осмотрелся.
Сизая роса плотно лежала на траве, тяжело пригибая к земле стебельки,
оперенные подсохшими листьями. Солнце только что взошло, и там, где за
дальними тополями виднелась белесая излучина Дона, низко над водою стлался
туман, и прибрежный лес, до подножия окутанный туманом, казалось, омывается
вскипающими струями, словно весною, в половодье.
Линия обороны проходила по окраине населенного пункта. Сведенные в роту
остатки полка занимали участок неподалеку от длинного, крытого красной
черепицей здания с примыкавшим к нему большим разгороженным садом.
Лопахин долго смотрел по сторонам, прикидывая расстояние до гребня
находившейся впереди высотки, намечал ориентиры, а потом удовлетворенно
сказал:
- До чего же обзорец у меня роскошный! Это не позиция, а прелесть.
Отсюда бить буду этих дейчпанцирей так, что только стружки будут лететь с
танков, а с танкистов - мясо пополам с паленой шерстью.
- Нынче ты храбрый, - ехидно сказал Сашка Копытовский, выпрямляясь. -
Храбрый ты стал и веселый, когда знаешь, что, кроме нашего ружья, тут их еще
черт те сколько, и противотанковые пушки есть, а вчера, когда пошли танки на
нас, ты с лица сбледнел...
- Я всегда бледнею, когда они на меня идут, - просто признался Лопахин.
- А заорал-то на меня, ну натурально козлиным голосом: "Патроны
готовь!". Как будто я без тебя не знаю, что мне надо делать. Тоже с дамскими
нервами оказался...
Лопахин промолчал, прислушался. Откуда-то из-за сада донесся женский
возглас и звон стеклянной посуды. Рассеянно блуждавший взгляд Лопахина вдруг
ожил и прояснился, шея вытянулась, и сам он слегка наклонился вперед,
напрягая слух, весь обратясь во внимание.
- На кого это ты собачью стойку делаешь, аль дичь причуял? -
посмеиваясь, спросил Копытовский, но Лопахин не ответил.
Смоченная росой, тускло блестела красная черепичная крыша белого
здания. Косые солнечные лучи золотили черепицу и радужно сияли в окнах. В
просветах между деревьями Лопахин увидел две женские фигуры, и тотчас же у
него созрело решение.
- Ты, Сашка, побудь на страже интересов родины, а я на минутку смотаюсь
в это черепичное заведение, - подмигнув, сказал он Копытовскому.
Тот удивленно поднял пепельно-серые запыленные брови, спросил:
- За какой нуждой?
- Предчувствие у меня такое, что если в этом доме не школа и не
туберкулезный диспансер, то там можно добыть к завтраку что-нибудь
привлекательное.
- Там скорее всего ветеринарная лечебница, - помолчав, сказал
Копытовский. - Ясное дело, что там ветеринарная лечебница, и ты, кроме
овечьей коросты или чесотки, ничего там к завтраку не добудешь.
Лопахин презрительно сощурил глаза, спросил:
- Это почему же... лечебница, да еще ветеринарная? Приснилось тебе,
ясновидец?
- Потому что на отшибе стоит, а потом там недавно корова какая-то
мычала, да так жалобно, - наверное, лечить ее привели.
Несколько поколебленный в своем предположении, Лопахин с минуту
разочарованно и меланхолически посвистывал, но в конце концов все же решил
идти.
- Схожу на разведку, - бодро проговорил он. - А если старшина или кто
другой спросит, где Лопахин, - скажи, что пошел до ветру, скажи, что ужасные
схватки у него в животе и, может быть, даже дизентерия.
Сгорбившись, волоча ноги и скорчив страдальческую рожу, Лопахин
околесил окоп лейтенанта Голощекова, миновал телефонистов, тянувших с
командного пункта провод, шмыгнул в сад. Но едва лишь вишневые деревья
скрыли его от посторонних взоров, как он выпрямился, подтянул пояс,
легкомысленно сдвинул набекрень каску и, вразвалку ступая кривыми ногами,
направился к гостеприимно распахнутой двери здания.
Еще издали он увидел суетившихся возле сарая женщин, ряды отсвечивавших
на солнце белых бидонов и пришел к решительному убеждению, что перед ним
либо маслозавод, либо молочнотоварная ферма колхоза. Велико же было его
огорчение, когда, ловко прыгнув через плетень, он неожиданно обнаружил около
сарая осанистого старика, что-то приказывавшего женщинам. Промышляя, Лопахин
всегда предпочитал иметь дело с женщинами. Он нерушимо верил в доброту и
восковую мягкость женского сердца, несмотря на довольно частые любовные
неудачи, верил И в собственную неотразимость... Что касается стариков, то их
он попросту недолюбливал, всех без исключения почему-то считал скаредами и
всячески избегал обращаться к ним с какими-либо просьбами. Но сейчас
миновать старика было просто невозможно: судя по всему, именно он и был
здесь старшим.
Скрепя сердце и мысленно пожелав ни в чем не повинному старику скорой и
благополучной кончины, Лопахин направился к сараю, но уже не прежней игривой
и развязной походкой завзятого покорителя женских сердец, а строгим строевым
шагом, предварительно поправив на голове каску и погасив в глазах веселые
огоньки.
Бегло взглянув на прямые плечи и несутулую спину старика, Лопахин
подумал: "Наверно, фельдфебелем служил, бородатый дьявол! Почтительностью
его надо брать, не иначе". Не доходя несколько шагов, он щелкнул каблуками,
поздоровался и откозырял так, словно перед ним стоял по меньшей мере
командир дивизии. Расчет оказался безошибочным: на старика это явно
произвело впечатление, и он, тоже приложив узловатую ладонь к козырьку
выцветшей казачьей фуражки, не менее почтительно ответил гулким басом:
- Здравия желаю!
- Что это у вас тут, папаша, колхозная конюшня? - спросил Лопахин, с
наивным видом указывая на коровник.
- Нет, это наша МТФ. Собираемся вот в отступ...
- Поздно вы собрались, - строго сказал Лопахин. - Надо было пораньше об
этом думать.
Старик вздохнул, погладил бороду и, глядя куда-то мимо Лопахина,
сказал:
- Больно скоро вы, лихие вояки, добежали до нашего хутора... Позавчера
радио передавало, будто бои идут возле Россоши, а не успели мы оглянуться, -
вы уже возле наших базов и германца небось следом за собой волокете...
Разговор начал принимать явно нежелательное для Лопахина направление, и
он искусно направил его по новому руслу, озабоченно спросив:
- Неужто коров еще не переправили за Дон? Коровы, наверно, хорошие у
вас, породистые?
- Коровки подходящие в нашем хозяйстве, не коровки, а золото! - с
восторгом отозвался старик. - Их-то мы вплавь переправили еще вчера вечером,
а вот имущество пока перевозим и перевезем, нет ли - не скажу, потому что на
переправе такое столпотворение идет, что не дай и не приведи бог! Немец на
мост вторые сутки бомбы кидает, рушит его, когда попадет, а тут военных
машин всяких набились тыщи, возле моста командиры один одного за грудки
тягают, где уж нам со своей хурдой переправиться...
- Да, это дело сложное, - подтвердил Лопахин. - Но вы особенно не
волнуйтесь, дорогой папаша, наш геройский полк взялся держать оборону,
значит, можете быть уверенные, что с ходу немцы на ту сторону, Дона не
перескочат. Мы им еще на этой стороне кровишки как следует пустим.
- Пропадет наш хутор, все огнем возьмется, если бой тут будет идти, -
дрогнувшим голосом сказал старик.
- Да, папаша, хутору вашему, как видно, достанется, но мы будем
оборонять его до последней возможности.
- Помоги вам бог, - истово сказал старик и хотел было перекреститься,
но, искоса взглянув на Лопахина, на украшенную медалью грудь его, не донес
руку до лба и стал степенно гладить седую окладистую бороду. - Стало быть,
это ваша часть за садом окопы роет? - помолчав, спросил он.
- Так точно, папаша, наша. Роем, стараемся вовсю, а тут во рту все
пересохло... - Лопахин дипломатически замолчал, но старик; видимо, не понял
намека. Он все гладил бороду, смотрел на доярок, грузивших, на повозку
бидоны, и вдруг, зверски выкатив глаза, зычно крикнул:
- Глашка, язвить твою душу, почему до сих пор кобылы нету? Вот как
зачнут германцы из пушек бить, тогда вы засуетитесь.
Полная, статная доярка, с малиновыми губами и пышной грудью метнула в
сторону Лопахина короткий взгляд, что-то шепнула женщинам - и те тихо
засмеялись, - а потом уже не спеша отозвалась:
- Скоро приведут, Лука Михалыч, не беспокойся, успеешь до Дона свою
старуху домчать...
Лопахин, не отрываясь, зачарованно смотрел на доярку и жмурился, будто
от яркого солнца. С заметным усилием он отвел глаза от смугло-румяного
женского лица, вздохнул и почему-то вдруг осипшим голосом спросил:
- А что, папаша, хорошо жил колхоз до войны? Упитанность у вашего
народа приличная...
- Жил преотлично: и школа, и больница, и клуб, и все прочее было, не
говоря уже про харч, всего было в аккурат по ноздри, а теперь все это свое
природное приходится покидать. К чему вернемся? К горелым пенькам, это уж
как бог свят - сокрушенно произнес старик.
В другое время Лопахин, может быть, и посочувствовал бы чужому горю, но
сейчас у него не было лишнего времени, и он предпринял еще один шаг, чтобы
натолкнуть старика на догадку о цели своего прихода.
- Вода у вас в колодезе солоноватая. Роем окопы, пить страшная охота, а
вода просто никуда не годная. Как же вы хорошей воды не имеете? - с упреком
сказал он.
- Солоноватая? - удивленно переспросил старик. - Да вы в каком же
колодезе брали?
Лопахин не пил в этом хуторе воды и, разумеется, не знал, где находится
колодец, а потому неопределенно махнул рукой в сторону видневшейся за
деревьями школы. Старик удивился еще больше:
- Дивно это мне! В школьном колодезе самая распрекрасная вода в округе,
на питье весь хутор там воду берет. С чего же это она могла нынче сгубиться?
Вчера оттуда воду приносили, легкая вода, хорошая была, сам пробовал.
Он уставился в землю, размышляя, а Лопахин с досадой крякнул, сказал:
- Нам, к тому же, сырую воду не разрешают пить, папаша, во избежание
поносов и других желудочных происшествий.
- Нашу воду можно и сырую пить, - упрямо сказал старик. - Каждый год
колодезь чистим, весь хутор пьет, и сроду никто животом не хворал.
Лопахин исчерпал все возможности деликатно надоумить непонятливого
старика и, отчаявшись, пошел напролом:
- Молочка пресного нельзя ли у вас добыть или хотя бы масла сливочного?
- А это, сынок, вам надо обратиться к заведующей МТФ. Вот она стоит
возле доярок, конопатенькая такая, кругленькая, в серой шальке.
- А вы... кто же вы будете по чину? - растерянно спросил Лопахин.
И старик, разглаживая бороду, с гордостью ответил:
- Я тут конюхом работаю вот уже третий год. Работаю - дай бог всякому:
и покос за мной, и присмотр за худобой, и по хозяйству все как есть лажу.
Премию нонешний год мне сулили...
Он еще что-то говорил, но Лопахин с досадой шлепнул себя ладонью по
каске и, беззвучно шевеля губами, пошел к женщине, покрытой серой шалью.
Заведующая оказалась простой и покладистой женщиной. Она внимательно
выслушала просьбу Лопахина, сказала:
- Мы на госпиталь раненым отпустили полтораста литров молока и масла,
кое-что еще осталось, с собой нам его не везти. Два бидона молока вашим
бойцам хватит? Глаша, отпусти товарищу командиру молока два бидона,
вчерашнего вечорошника, и, если осталось в леднике сливочное масло, - тоже
дай килограмма два-три.
Довольный и весьма польщенный тем, что его приняли за командира,
Лопахин с жаром пожал руку доброй заведующей, проворно спустился в ледник.
Принимая из рук доярки холодные, отпотевшие на льду бидоны, он восхищенно
сказал:
- Не знаю, как вас, Глаша, по отчеству, но прелесть вы, а не женщина!
Просто взбитые сливки, да и только! На мой аппетит - вас целиком можно за
один присест скушать: намазывать по кусочку на хлеб и жевать даже без
соли...
- Уж какая есть, - сурово ответила неприступная доярка.
- Нечего скромничать, определенно хороша Глаша, да не наша, вот в чем
вся беда! И с чего это вас так разнесло, неужели с парного молока или с
простокваши? - продолжал восхищаться Лопахин.
- Бери бидоны, пойдем. За маслом потом придешь.
- Я с вами на этом леднике согласен всю жизнь просидеть, - убежденно
сказал Лопахин.
Воровато оглянувшись на полуоткрытую дверь, он попытался обнять
пышнотелую доярку, но та легко отвела руку Лопахина, показала ему большой
смуглый кулак и дружелюбно улыбнулась:
- Гляди, парень, от этого скорее, чем ото льда, остынешь. Я строгая
вдова и глупостей этих не люблю.
- От такой вдовы согласен нести любой урон, но отступать не намерен, и
без этого наотступался до тошноты, - смиренно сказал Лопахин и упрямо
потянулся к доярке, к ее смеющимся малиновым губам.
Но в этот момент обитая камышом дверь ледника широко и некстати
распахнулась, в просвете возникла темная фигура, и зычный стариковский бас
зарокотал:
- Гликерия! Чего ты там запропастилась? Подолом ко льду примерзла, что
ли? Иди скорей, и чтобы кобылу привела мне в два счета!
Лопахин отпрянул в сторону, чертыхаясь вполголоса, гремя бидонами, стал
подниматься по скользким от сырости ступенькам. Уже на выходе из ледника он
подождал следовавшую за ним все еще лукаво улыбавшуюся доярку, спросил:
- За Дон будете отступать или останетесь? Интересуюсь на всякий случай.
- Сейчас будем уходить, солдатик. Может, и ты с нами?
- Пока не по пути, - значительно суше сказал Лопахин, но тотчас же
хрипловатый голос его снова обрел воркующую, голубиную мягкость: - А если
придется, - где мы, Глашенька, встретимся?
Смеясь и отталкивая Лопахина от двери крутым плечом, доярка ответила:
- Вроде бы и не к чему нам встречаться, но уж если так захочешь
повидать, что будет невтерпеж, - в лесу на! той стороне Дона поищешь. Мы
далеко от своего хутора не пойдем.
Вздыхая и кляня в душе непоседливую солдатскую жизнь, нагруженный
бидонами, Лопахин побрел к саду. Потянуло его еще разок взглянуть на вдову,
такую суровую на вид, но с удивительно ласковыми рыжими искорками в глазах.
Он оглянулся и едва не упал, зацепившись ногою за кочку, и сейчас же вослед
ему полетел и проник до самого сердца заливистый женский смех...
В окопе Лопахин, не отрываясь, долго пил прямо через край бидона
холодную жизнетворящую влагу, а потом, отяжелевший от выпитого молока и
по-детски счастливый, поручил Копытовскому распределить молоко среди бойцов
роты по котелку на брата и строго наказал не обижать остальных, если
останутся излишки. Сам он снова собрался идти, но Копытовский посоветовал не
ходить:
- Старшина будет ругаться, не ходи. Лопахин мечтательно улыбнулся,
сказал:
- Я, может быть, и не пошел бы, но ноги сами меня несут... Там есть
одна такая доярка, Глаша, что, если бы не война, - я согласился бы с ней всю
жизнь под коровьим брюхом сидеть и за дойки дергать.
Прищурив глаза, закрывая черной ладонью рот, Копытовский спросил
прерывающимся от смеха голосом:
- За чьи дойки-то?
- Это неважно, - о чем-то задумавшись рассеянно ответил Лопахин.
Взгляд его скользил по зеленым купам деревьев и надолго останавливался
на красной черепичной крыше МТФ.
- Смотри, как бы! от старшины тебе нынче не досталось. Он что-то со
вчерашнего дня злой, как цепная собака, - предупредил Копытовский.
Лопахин махнул рукой, запальчиво сказал:
- Иди ты со своими советами и вместе со старшиной! Что он мне шагу не
дает ступить? Скажи, что Лопахин пошел за маслом, молоком его угости, вот и
весь разговор. А если он ко мне попробует привязаться, - я ему отпою
панихиду! Я Лисиченкину кашу не могу больше есть, у меня от нее язва желудка
начинается. Пусть дают полностью по микояновскому уставу положенный паек,
тогда я и ловчить не буду. Что я, психой, чтобы от сливочного масла
отказаться, если добрые люди сами его предлагают? Не противнику же его
оставлять?
- Ну, если масло дают, - нечего дремать, иди, - торопливо согласился
Копытовский.
Минуту спустя Лопахин уже шагал по знакомой тропинке в саду,
прислушивался к утренним голосам птиц и с наслаждением вдыхал пресный и
нестойкий запах смоченной росой травы.
Несмотря на то что в течение нескольких суток подряд он почти не спал,
недоедал и с боями проделал утомительный марш в двести с лишним километров,
у него в это утро было прекрасное настроение. Много ли человеку на войне
надо? Отойти чуть подальше обычного от смерти, отдохнуть, выспаться, плотно
поесть, получить из дому письмишко, не спеша покурить с приятелем - вот и
готова скороспелая солдатская радость. Правда, письма Лопахин в это утро не
получил, но зато ночью им выдали долгожданный табак, по банке мясных
консервов и вполне достаточное количество боеприпасов; перед рассветом ему
удалось малость соснуть, а потом он, посвежевший и бодрый, рыл окопы,
уверенно думал о том, что здесь, у Дона, наконец-то закончится это горькое
отступление, и работа на этот раз вовсе не показалась ему такой
надоедливо-постылой, как бывало прежде; выбранной позицией он остался очень
доволен, но еще больше доволен был тем, что вволю попил молока и
повстречался с диковинной по красоте вдовой Глашей. Черт возьми, было бы,
конечно, гораздо лучше познакомиться с ней где-либо на отдыхе, уж там-то он
сумел бы развернуться вовсю и тряхнуть стариной, но и эта короткая встреча
доставила ему несколько приятных минут. А за время войны он привык и
довольствоваться малым и мириться со всякими утратами...
Улыбаясь своим мыслям и тихонько насвистывая, Лопахин шел по тропинке,
расталкивая ногами отягощенные росою поникшие листья лопухов, и вначале не
обратил внимания на еле слышный низкий, осадистый гул, донесшийся откуда-то
из-за горы, но вскоре гул стал отчетливее, и Лопахин остановился,
прислушиваясь. По звуку он определил, что идут немецкие самолеты, и почти
тотчас же услышал протяжный возглас: "Во-о-оз-дух!"
Лопахин круто повернулся, трусцой побежал к окопам. Только на секунду у
него мелькнула горестная мысль: "Накрылось мое маслице, и Глаша тоже..." - а
потом, как ни чувствительна была эта двойная утрата, он надолго позабыл о
ней...
Четырнадцать немецких самолетов, возникнув чуть выше кромки горизонта,
стремительно приближались. Лопахин еще не успел добежать до своего окопа,
как из школьного сада звонко ударили зенитки. Темно-серые венчики разрывов
вспыхнули чуть впереди и ниже первых самолетов. Затем разрывы зенитных
снарядов стали умножаться и, перемещаясь в безоблачном небе, поплыли рядом с
самолетами, раскалывая их строй, заставляя менять направление.
- Один готов! - в восторге рявкнул Сашка Копытовский.
Лопахин прыгнул в окоп и, когда поднял голову, увидел, как ведущий
самолет, нелепо завалившись на крыло, оделся черным дымом и стал косо
падать. С буревым свистом и воем, окутанный дымом и пламенем, пронесся он
над линией окопов и взорвался на собственных бомбах, ударившись об
утрамбованную землю хуторского выгона. Грохот взрыва был так силен, что
Лопахин на миг закрыл глаза. А потом повернул к Сашке сияющее лицо, сказал:
- Ну и серьезная же начинка у него... Если бы эти поднебесные черти,
зенитчики, всегда так стреляли!
Еще один самолет, от прямого попадания снаряда разваливаясь в воздухе
на куски, упал уже далеко за хутором. Остальные успели прорваться к
переправе. Встреченные огнем пулеметов и второй зенитной батареи,
расположенной у самой переправы, они беспорядочно сбросили бомбы, потянули
прямо на запад, обходя опасную зону. Не успела улечься поднятая фугасками
пыль, как из-за горы появилась вторая волна немецких бомбардировщиков, на
этот раз уже числом около тридцати машин. Четыре самолета отделились,
повернули к линии обороны.
- На нас идут, - сквозь стиснутые зубы проговорил дрогнувшим голосом
Сашка. - Гляди, Лопахин, это пикировщики, сейчас начнут падать... Вот они,
пошли!
Слегка побледневший Лопахин, выставив ружье и крепко упираясь ногой в
нижний уступ окопа, тщательно целился. Светлые глаза его были так плотно
прижмурены, что Сашка, мельком взглянув на него, увидел только крохотные,
словно ножом прорезанные щели с глубокими морщинками по краям обтянутых
черной кожей глазниц.
- На три корпуса... на три с половиной... на четыре бери вперед! -
сквозь режущее уши тугое завывание моторов успел крикнуть растерявшийся
Сашка.
Лопахин как сквозь сон слышал его возглас и знакомый надтреснутый голос
лейтенанта Голощекова, на высокой ноте прокричавшего привычное: "По
самолетам против-ни-ка!.." Он успел выстрелить и ощутить плечом и всем телом
весомый толчок отдачи, в какую-то крохотную долю секунды успел осознать и
то, что промахнулся. Знакомый отвратительный свист бомбы вырос мгновенно,
сомкнулся с оглушительным взрывом. По каске, по униженно согнутой спине
Лопахина, как крупный град, с силой забарабанили комья вздыбленной и
падающей земли, в ноздри вторгнулся и захватил дыхание едкий металлический
запах сгоревшей взрывчатки. Бомбы часто рвались вдоль линии окопов, но
значительно большее число взрывов гремело позади окопов, в школьном саду.
Лопахин, пересилив себя, поднял голову, сквозь мутно-бурую пелену
взвихрившейся пыли увидел слева взмывавший в голубое небо самолет, различил
даже свастику на хвосте его и разогнулся словно пружина, в бешенстве
скрипнув зубами, снова припал к ружью.
- Бей же его, стерву! Бей скорее!.. - лихорадочно дрожа, кричал на ухо
Сашка.
Нет, на этот раз Лопахин не мог, не имел права промахнуться! Он весь
как бы окаменел, только руки его, железной крепости руки забойщика, слившись
воедино с ружьем, двигались влево, да прищуренные глаза, налитые кровью и
полыхавшие ненавистью, скользили впереди тянувшегося ввысь самолета, беря
нужное упреждение. И все же он промахнулся и на этот раз... Губы его мелко
задрожали, когда он увидел, как самолет, набрав нужную высоту и с ревом
развернувшись, снова стал пикировать на окопы.
- Патрон! - клокочущим голосом крикнул он.
"Ю-87" резко снижался, поливая желтые гнезда окопов огнем изо всех
своих пулеметов. Навстречу ему, яростно захлебываясь, бил ручной пулемет
сержанта Никифорова, часто щелкали винтовочные выстрелы, дробно и глухо,
сливаясь воедино, стучали очереди автоматов. Лопахин выжидал. Он неотрывно
наблюдал за самолетом, снижавшимся с низким, тягучим и нарастающим воем, и в
то же время слух его невольно фиксировал все разнородные звуки огня: и
обвальный грохот фугасок, сыпавшихся в школьном саду возле огневых позиций
зенитной батареи, и частые удары зениток, и заливистые пулеметные трели. Ему
удалось различить даже несколько выстрелов из противотанковых ружей.
Очевидно, не он один охотился с противотанковым ружьем за обнаглевшим
пикировщиком.
- Что ты застыл?! Что застыл, спрашиваю? Ты не раненый?! - кричал
Сашка.
Но Лопахин, не отрывая взгляда от самолета, только коротко и страшно
выругался, и Сашка присел на шероховатое, усыпанное комками земли дно окопа,
убедившись в том, что Лопахин жив и невредим.
На втором заходе кипящая пулеметная струя, подняв пыльцу, начисто
сбрила у переднего бруствера окопа низкий полынок, краем захватила и насыпь
бруствера, но Лопахин не пошевельнулся.
- Нагнись! Прошьет он тебя, шалавый! - громко выкрикнул Сашка.
- Врешь, не успеет! - прохрипел Лопахин и, выждав момент, когда самолет
только что выровнялся на выходе из пике, нажал спусковой крючок.
Самолет слегка клюнул носом, но сейчас же выправился и пошел на юг,
покачиваясь, как подбитая птица, медленно и неуверенно набирая высоту. Около
левой плоскости его показался зловещий дымок.
- Ага, долетался, так твою и разэтак! - тихо сказал Лопахин, подымаясь
в окопе во весь рост. - Долетался! - еще тише и значимей повторил он, жадно
следя за каждым движением подбитого самолета.
Не дотянув до горы, самолет закачался, почти отвесно рухнул вниз. Он
ударился о землю с таким треском, словно где-то рядом о стол разбили печеное
яйцо, и только тогда Лопахин с огромным и радостным облегчением вздохнул,
вздохнул всей грудью, повернулся лицом к Сашке.
- Вот как надо их бить! - сказал он, раздувая побелевшие ноздри, уже не
скрывая своего торжества.
- Ничего не скажешь, ловко ты его долбанул, Петр Федотович! -
восторженно проговорил Сашка, чуть ли не впервые за все время совместной
службы величая Лопахина по отчеству.
Лопахин трясущимися руками торопливо свернул папироску, усталый и
какой-то обмякший, сел на дно окопа, несколько раз подряд жадно затянулся.
- Думал, что уйдет проклятый! - сказал он уже спокойнее, но от волнения
все еще замедляя речь. - Завалил бы за бугор, ну а там черт его знает - то
ли упал он, то ли добрался до своего логова. А это - дело надежное:
стукнулся о землю и гори на доброе здоровье...
Не докурив папиросы, он поднялся и с минуту удовлетворенно, молча
смотрел на чадившие вдали обломки сбитого самолета. Остальные три самолета,
бомбившие зенитную батарею, уходили на юг, но над переправой все еще кружили
хищно бомбардировщики, немо хлопали зенитки, рвались бомбы и высоко
вздымались радужно отсвечивавшие на солнце бледно-зеленые столбы воды.
Вскоре налет окончился, и прибежавший связной позвал Лопахина к командиру
роты.
Все поле впереди и сзади окопов было, словно язвами, покрыто желтыми,
круглыми, различной величины воронками, окаймленными спекшейся землей. Косые
просеки, проделанные в саду бомбами и загроможденные поваленными и
расщепленными деревьями, обнажали ранее сокрытые ветвями стены и крыши
хуторских домов, и все вокруг выглядело теперь необычно: ново, дико и
незнакомо. Неподалеку от окопа Звягинцева зияла крупная воронка, у самого
бруствера лежало до половины засыпанное землей, погнутое и отсвечивавшее
рваными металлическими краями хвостовое оперение небольшой бомбы. Но почти
всюду над стрелковыми ячейками уже курился сладкий махорочный дымок,
слышались голоса бойцов, а из пулеметного гнезда, оборудованного в старой,
полуразрушенной силосной яме, доносился чей-то подрагивавший веселый голос,
прерываемый взрывами такого дружного, но приглушенного хохота, что Лопахин,
проходя мимо, улыбнулся, подумал: "Вот чертов народ, какой неистребимый!
Бомбили так, что за малым вверх ногами их не ставили, а утихло, - они и
ржут, как стоялые жеребцы..." И сейчас же сам невольно засмеялся, потому что
знакомый голос сержанта Никифорова, высокий, плачущий от смеха, закончил:
- ...гляжу, а он раком стоит, головой мотает и спрашивает у меня:
"Федя, меня не убили?.." А глаза у него, ну прямо по кулаку, на лоб вылезли,
и пареной репой от него пахнет... Он со страху-то, видно, того...
Кто-то там, в просторном окопе, смеялся устало и тонко, из последних
сил, но безостановочно, словно его, связанного, усердно щекотали. Лопахин,
все еще улыбаясь, миновал пулеметчиков и, обходя воронки, догоняя связного,
сказал:
- Веселый парень этот Никифоров.
- Сейчас кому смех, кому слезы, а кому и вечная память... - мрачно
ответил связной, указывая на разрушенную прямым попаданием ячейку и на
красноармейца в залитой кровью гимнастерке, который шел вдали, пьяно
покачиваясь, безвольно опираясь на руку санитара.
Лейтенант Голощеков встретил Лопахина широкой улыбкой, движением руки
пригласил спуститься в окоп. Пользуясь коротким затишьем, он только что
наспех позавтракал. Голощеков вытер черным от грязи носовым платком рот,
лукаво подмигнул:
- Ты его снизил, Лопахин?
- Будто бы я, товарищ лейтенант.
- Чисто сработано. Это у тебя первый в практике?
- Первый.
- Ну, присаживайся, гостем будешь. Так, говоришь, первый, но надо
думать, не последний? - пошутил лейтенант, пряча в нишу котелок с
недоеденной порцией каши и доставая оттуда вместительную трофейную флягу.
В окопе лейтенанта пахло не только не успевшей подсохнуть влажной
глиной и полынью, но и ременной кожей амуниции, чуть-чуть одеколоном,
уксусно-терпким мужским потом и махоркой. Лопахин подумал о том, с какой
удивительной быстротой обживают люди окопы, населяя временное жилье своими
запахами, совершенно разными и присущими только каждому отдельному человеку.
Он некстати вспомнил слова, сержанта Никифорова и улыбнулся, но лейтенант
истолковал его улыбку по-своему и, наливая в алюминиевый стаканчик водку,
сдержанно сказал:
- Это соседи наши, зенитчики, сегодня снабдили горючим, своей у меня
давно уже не было... Что же. поздравляю с удачей, бери, выпей.
Лопахин двумя пальцами бережно принял стаканчик, сказал спасибо, но про
себя с огорчением подумал, что посуда уж больно не по-русски мелка, и,
закрыв глаза, медленно, с чувством выпил теплую, пахнущую керосином водку.
Лейтенант крякнул одновременно с Лопахиным, как бы вместе с ним
разделяя удовольствие, но сам пить не стал, убрал фляжку.
- А народец-то стал каков у нас, Лопахин, а? Раньше, бывало, как только
самолеты, - все вповалку лежат и землю нюхают, а сейчас уже не то: сейчас
ходи над нами на приличной высоте, а то ноги переломаем, а? Так ведь,
Лопахин?
- Точно, товарищ лейтенант.
- Подполковник звонил недавно, спрашивал, кто сбил самолет. Народ на
тебя указал, да к сам я видел. Наверно, будешь представлен к награде. Ну,
ступай, скоро надо ждать наступления, смотри не подкачай насчет танков.
Зайди к Борзых, предупреди от моего имени: бой будет серьезный, стоять надо,
как говорится, насмерть. Скажи, что я надеюсь на него, а я сейчас пройдусь
на правый фланг. Да, что-то немцы усердствуют с налетами, дорогу к переправе
себе расчищают... Жаркий будет денек, так что смотри в оба!
Лопахин возвращался к себе кирпично-красный от счастья и выпитой водки,
но, подходя к окопу бронебойщика, Борзых, согнал с губ улыбку, посерьезнел.
Борзых завтракал, старательно вычищая хлебной коркой стенки консервной
банки.
Лопахин прилег возле окопа, спросил:
- Ну, как, сибирский житель, тебя и бомбы не берут?
- Меня, однако, никакая причина до самой смерти не возьмет, - басовито
ответил широкоплечий и ладный сибиряк, не прерывая своего занятия.
- Что ж, угостил бы шанежками, что ли, в гости ведь к тебе пришел.
- Сходи в гости к моей жене в Омск, сегодня воскресенье, она
обязательно готовит шанежки, она и угостит.
Лопахин отрицательно и грустно покачал головой.
- Далековато, не пойду, прах с ними, и с шанежками с твоими...
- Да, далеконько, однако, - со вздохом сказал Борзых, и нельзя было
понять, к чему относится этот легкий вздох: то ли к тому, что далеко от этой
голой донской степи до родного Омска, то ли к тому, что так скоро опустела
консервная банка...
Не размахиваясь, Борзых швырнул в бурьян пустую банку, тщательно вытер
руки о замасленные штаны, сказал:
- Лучше ты меня, Лопахин, табачком угости.
- А свой-то неужели весь пожег? - удивился Лопахин.
- Зачем "пожег"? Чужой завсегда вкуснее, - рассудительно сказал Борзых
и, свернув корытцем кусок бумаги, протянул руку из окопа. - Сыпь, не
скупись. Если бы мне пофартило сбить самолет, - я бы весь табак разугощал
друзьям-приятелям...
Когда в молчании глотнули раза по два терпкого махорочного дымка,
Лопахин сказал:
- Лейтенант приказал тебе передать, чтобы глядел в оба. Он с умом
парень и думает, что танки на нас будут сначала силу пробовать. За этими
высотками, какие против нас, им хорошо сосредотачиваться, к тому же там и
подход им хороший, скрытный, балочка с бугра наискось идет, видал ты ее?
Борзых молча кивнул головой.
- Лейтенант так и сказал: "Я, говорит, на Борзых и на тебя, Лопахин,
надеюсь. Стоять будем до последнего".
- Правильно делает, что надеется, - сдержанно сказал Борзых. - Народу
нас мало осталось, но ребята все такие, однако, что оторви да брось. Мы-то
устоим, вот как соседи?
- Соседи пусть сами о себе беспокоятся, - сказал Лопахин.
И Борзых снова молча кивнул головой. Лопахин поднялся, пожал широкую,
негнущуюся руку товарища, сказал:
- Желаю удачи, Аким!
- Взаимно и тебе.
Миновав две стрелковые ячейки и поравнявшись с третьей, Лопахин, словно
перед неожиданным препятствием, вдруг ошалело остановился, протер глаза,
сквозь зубы негодующе сказал: "Миленькое дельце! Этого мне еще недоставало
на старости лет..." Из окопа, отрытого по-настоящему и с очевидным знанием
дела, из-под низко надвинутой каски, не мигая, смотрели на него усталые, но,
как всегда, бесстрастные, холодные голубые глаза повара Лисиченко. Полное
лицо повара с налитыми, как антоновские яблоки, щеками выглядело необычно
моложаво, даже весело, а голубые глаза спокойно и, как показалось Лопахину,
вызывающе и бесстыже щурились.
Подчеркнуто шаркающей походкой Лопахин приблизился к ячейке, присел на
корточки и, глядя на повара сверху вниз, сказал шипящим и ничего доброго не
предвещающим голосом:
- Здравствуйте.
- Наше вам, - холодно ответил Лисиченко.
- Как ваше здоровье? - любезно осведомился Лопахин, испепеляя повара
пронизывающим взглядом, еле одерживая готовое прорваться наружу бешенство.
- Благодарю вас, топайте дальше, к чертовой матери.
- Я бы тебе ответил по всем правилам военной науки, но не для тебя
берегу самые дорогие и редкостные слова, - выпрямляясь, сказал Лопахин. - Ты
мне ответь на один-единственный вопрос: какой дурак посадил тебя в эту ямку,
и что ты думаешь высидеть в этой ямке, и где кухня, и что мы сегодня будем
жрать по твоей милости?
- Никто меня сюда не сажал, приятель. Сам отрыл себе окопчик, сам и
разместился тут, - спокойным и скучающим голосом ответил Лисиченко.
Лопахин чуть не задохнулся от охватившего его негодования.
- Разместился? Ах, ты... А кухня?
- А кухню я бросил. А ты тут не ахай, пожалуйста, и не пугай меня
понапрасну. Мне возле кухни быть сегодня стало грустно, потому и бросил ее.
- Загрустил, бросил и по своей доброй воле пришел сюда?
- Точно. Что тебя еще интересует, герой?
- Ты что же, думаешь, что без тебя оборону не удержим? - скороговоркой
спросил Лопахин, пронизывая Лисиченко все тем же немигающим и ненавидящим
взглядом.
Но не так-то просто было запугать или даже смутить бывалого и видавшего
всяческие виды повара. Спокойно глядя на Лопахина снизу вверх, он сказал:
- Вот именно, попал в самую точку, не понадеялся я на тебя, Лопахин,
подумал, что дрогнешь в тяжелую минуту, потому и пришел.
- Почему же ты белый колпак не надел? У генеральского повара колпак,
видел я, на голове чистый-пречистый... Почему не надел-то? - задыхаясь,
спросил Лопахин.
- Ну, так у генеральского, а я для чего же его надел бы? - ожидая
подвоха, нерешительно спросил Лисиченко.
Лопахин не выдержал и с наслаждением, со вкусом сказал:
- Надо бы тебе его надеть, чтобы скорее тебя, толстого индюка, тут
убили!
Но Лисиченко только рукой махнул и все так же невозмутимо ответил:
- Меня убьют тогда, когда на твоей могиле, Петя, чертополох вырастет,
когда тебе земляная жаба титьку даст, не раньше.
Говорить с поваром было бесполезно. Он был неуязвим в своем добродушном
украинском спокойствии, словно железобетонный дот, а потому Лопахин,
передохнув, тихо и неуверенно сказал:
- Стукнул бы я тебя чем-нибудь тяжелым так, чтобы из тебя все пшено
высыпалось, но не хочу на такую пакость силу расходовать. Ты мне раньше
скажи - и без всяких твоих штучек, - что мы нынче жрать будем?
- Щи.
- Как?
- Щи со свежей бараниной и с молодой капустой.
Лопахин проигрывал игру: над ним явно издевались, а он не находил таких
увесистых слов, чтобы достойно ответить.
Снова присел он на корточки возле окопа, призвал на помощь все свое
самообладание, проникновенно заговорил !
- Лисиченко, я сейчас перед боем очень нервный, и шутки твои мне
надоели, говори толком: народ без горячего хочешь оставить? Гляди, ребята
этого тебе не простят. Я первый могу хлопнуть по тебе прямой наводкой, и мне
наплевать, что из тебя тогда получится и какого цвета будет у тебя после
этого лицо. Ведь ты понимаешь, кто ты есть? Ты - бог войны! Не артиллерия -
бог войны, это про нее зря так говорят, а ты самый настоящий бог, потому что
главное и в наступлении и в обороне - это харч, и всякий род войск без харча
- все равно, что ноль без палочки. Чего же ты тут околачиваешься? Иди,
милый, отсюда поскорее, пока тебя за ноги не выволокли, иди, маскируйся как
следует и, пока все тихо в окрестностях войны, с малым дымом вари кашу. Черт
с ней, согласен даже кашу твою есть: без нее хуже, чем с ней. Кто мы есть
без горячей пищи? Мы жалкие люди, даю честное слово! Я, например, без
хлебова становлюсь несчастней самого последнего итальянца, хуже самого
несчастного румына. И прицел у меня становится не тот, и какая-то слабость в
ногах, и в руках дрожь появляется... Иди, Лисиченко, и будь спокоен,
управимся тут и без тебя. Клянусь тебе, что твоя должность такая же
почетная, как и моя. Ну, может быть, на какую-нибудь десятую долю только
пониже...
Лопахин ждал ответа, а Лисиченко медленно достал из кармана розовый,
расшитый немыслимыми цветами кисет, медленно оторвал от газетного листа
косую и длинную полоску и еще медленнее стал вертеть козью ножку. Только
начинив цигарку табаком и добыв из трофейной зажигалки огня, он не спеша
сказал:
- Напрасно ты меня уговариваешь, герой. С кухней на спине Дон переплыть
я не могу - она же меня сразу утопит, переправить ее по мосту тоже
невозможно. Подорву я ее гранатой, когда надо будет, а сейчас пока в котле
щи наваристые готовятся. Верно говорю. Что ты на меня глаза лупишь? Убери их
немножко или придержи руками, а то они у тебя наземь упадут. Видишь, какое
дело: возле моста бомбой овец несколько штук побило, ну я, конечно, одного
валушка прирезал, не дал ему плохой смертью от осколка издохнуть, капусты на
огороде добыл, воровски добыл, прямо скажу. Ну и поручил двум легкораненым
за щами присматривать, заправку сделал и ушел; так что у меня все в порядке.
Вот повоюю немножко, поддержу вас, а придет время обедать - уползу в лес, и
горячая пища по возможности будет доставлена. Ты доволен мною, герой?
Растроганный Лопахин хотел было обнять повара, но тот, улыбаясь, присел
на дно окопа, сказал:
- Ты вместо этих собачьих нежностей одну гранатку мне дай - может,
сгодится на дело.
- Дорогой мой тезка! Драгоценный ты человек! Воюй, пожалуйста, теперь
сколько влезет, разрешаю! - торжественно сказал Лопахин, отцепляя с ремня
ручную гранату и с почтительным поклоном вручая ее повару.
Лопахин, наверное, еще попустословил бы с поваром, но снова послышался
приближающийся гул самолетов, и он поспешно направился к своему окопу.
И на этот раз на подходе к цели самолеты разделились: часть их ударила
по линии обороны, остальные, прорываясь сквозь заградительный огонь зениток,
устремились к переправе.
И снова густое облако бурой пыли, словно туманом, заволокло окопы,
высоко поднялось в безветренном воздухе, закрыло солнце. Сквозь гул
разрывов, воющий свист осколков и глухой обвальный шум падающей сверху земли
Лопахин тщетно пытался услышать выстрелы своих зениток. Находившаяся в
школьном саду батарея молчала, и Лопахин с горечью подумал: "Накрыли, гады!"
Потом на ум ему пришла мысль, что батарея, может быть, успела скочевать со
старых позиций, и он несколько успокоился.
В дьявольском грохоте, заполнившем все вокруг, он почти не различал
выкриков Сашки. Оглушенный и подавленный свирепствовавшим над землею
ураганом взрывов, он все же находил в себе силы и, отрываясь от стенки
окопа, часто, но осторожно высовывался над бруствером. Горячие толчки
взрывных волн откидывали его голову, но он пытливо смотрел сквозь пелену
пыли вперед, стараясь рассмотреть, не идут ли вражеские танки, прикрываясь
бомбежкой с воздуха.
В одно из таких мгновений в прорезанной пламенем взрывов и застилавшей
солнце темноте он случайно взглянул туда, где был окоп Звягинцева, и с
облегчением и радостью увидел, как после очередного выстрела чуть
вздрагивает поднятое вверх дуло винтовки, а потом на секунду увидел и
шевельнувшуюся каску Звягинцева со знакомой вмятиной на боку, густо
запорошенную пылью и теперь уже окончательно утратившую тусклый глянец
защитной краски.
"Просто молодец парень! - с восторгом подумал Лопахин. - Этого не
запугаешь никакой музыкой... "
Опасения Лопахина вскоре оправдались: не успели самолеты после двух
заходов отвалить, как с бугра донесся шум моторов, но уже совсем иной,
прижатый к земле, сплошной, перемешанный с лязгом и железным скрежетом
гусениц. Почти одновременно по переправе из-за высоты открыла огонь
артиллерия немцев, и наши батареи, на той стороне Дона, в лесу, дружно
ответили.
- Ну, Сашка, подтяни штаны и держись! - ободряюще улыбаясь, сказал
Лопахин. - Да поглядывай, чтобы ни один танкист не ушел, когда запалю
машину. Как у тебя настрой? Ничего? Вот и хорошо: главное в нашей вредной
профессии - это чтобы настрой не падал.
Он приник к ружью и снова, как и в тот момент, когда вражеский самолет
пикировал на окопы, словно бы слился со своим нескладно длинным ружьем, не
отводя глаз от задернутых теперь уже поредевшей пеленою пыли стальных
гремящих коробок, которые шли с бугра, построившись уступом и образуя как бы
тупой клин.
Нет, теперь-то можно было дышать полной грудью! Начало этого боя вовсе
не походило на тот бой, когда остатки разбитого полка сумели отстоять высоту
и отразить натиск противника, имея всего-навсего четыре противотанковых
ружья и несколько пулеметов. Теперь бой разворачивался совсем по-иному. Не
успели танки продвинуться и на половину расстояния до намеченных Лопахиным
ориентиров, как на пути их уже встал черный частокол разрывов. Била полковая
артиллерия, да так старательно и толково, что вскоре из двадцати средних
танков, вывернувшихся из-за бугра, три застыли на месте, а четвертый не
успел пройти и десятка метров, волоча за собою черный шлейф дыма, как
следующий снаряд взвернул у правого борта его лохматый столб земли, и танк
легко и послушно накренился, словно пытаясь зачерпнуть краем развороченной
башни этой благодатной, черноземной донской земли, которую несколько минут
назад он так горделиво попирал гусеницами...
В восторге от стрельбы артиллеристов Лопахин, будто плоскогубцами,
сдавил пальцами плечо Сашки, воскликнул:
- Стреляют-то... стреляют-то как! Ах, мамины дети, кто их только учил?
Я б того человека в маковку расцеловал! Гляди, Сашка, ведь этак мы с тобой
нынче можем безработными оказаться!
С левого фланга, из небольшого садика, стала бить по танкам и батарея
ПТО. За несколько минут было подбито еще два танка, но остальные успели
прорваться вперед и теперь были от окопов уже не далее как в двухстах
метрах.
Лопахин отчетливо видел темно-серый приземистый корпус танка, шедшего
немного наискось, видел и смутные очертания какого-то причудливого,
хвостатого зверя, намалеванного белой краской на борту танка, чуть левее
креста. Все видели его воспаленные и слезившиеся глаза, но он ждал, когда
расстояние сократится хотя бы еще на полсотню метров, чтобы бить наверняка.
Из-под гусениц танка выпархивала, низко над землей, над мелким степным
полынком стлалась серая пыль. Иногда на солнце вдруг вспыхивал
отполированный трак гусеницы, и опять, словно хлопья волочащейся за танком
серой ваты, клубилась пыль, а поверх ее было видно, как медленно вращается
башня, из дула пушки раздвоенным змеиным жалом на короткий миг вдруг
высовывается и исчезает бледный и острый огонек, почти невидимый в лучах
яркого утреннего солнца, а затем на правом фланге роты впереди и сзади
желтых холмиков окопов вспухает черный, медленно оседающий гриб поднятой
взрывом земли и слышится характерно звонкий, лопающийся звук разрыва.
Со второго патрона Лопахин подбил танк. Почти одновременно загорелись
еще два танка... Остальные, круто разворачиваясь, повернули назад, скрылись
за высотой. И только когда последний танк исчез за пыльным гребнем кургана,
Лопахин, сверкнув синеватыми белками, глянул на бледное лицо Копытовского,
вкрадчиво спросил:
- Что это ты, Сашенька, какой-то серый стал?
- Посереешь от такой жизни, - тяжело переводя дыхание, ответил
Копытовский.
Спустя полчаса немцы повторили атаку. На этот раз около десятка
немецких танков уже в сопровождении автоматчиков попробовали пробить брешь в
обороне на стыке двух рот, одной из которых командовал лейтенант Голощеков.
Удар пришелся по левому флангу роты Голощекова. Шедший впереди средний
танк противника с ходу налетел на плетневую, обмазанную глиной колхозную
кузницу, и на миг весь окутался пылью и, вырвавшись из-под рухнувших
обломков, неся на броне сухой хворост и осыпающийся мусор, расстрелял
пушечным огнем расчет станкового пулемета, успел раздавить несколько
стрелковых ячеек... Он шел зигзагами, утюжа гусеницами окопы, ворочая низко
срезанным, тупым серым рылом. Он быстро приближался к Лопахину, и, когда,
покрыв всей громадиной окоп ефрейтора Кочетыгова, вдруг затормозил одну
гусеницу и завертелся на месте, стараясь завалить землей глубокий окоп,
Лопахин выстрелил. Но не он уничтожил этот танк: по грудь засыпанный землею,
уже умирающий ефрейтор Кочетыгов потянулся вверх, и едва лишь танк сполз с
его разрушенного окопа, слабым, детским движением взмахнул рукой. Бутылка
тоненько, неслышно в грохоте боя чокнулась с покатой серой бронею танка,
звякнула и разлетелась на мелкие осколки, а по литой броне поползли горючее
пламя, кучерявый, нежно-голубой дымок...
Горящий танк, с взревевшим словно от нестерпимой боли мотором, повернул
под прямым углом, ринулся в сад, пытаясь сбить пламя о ветви поверженного
огнем густого вишенника.
Ослепленный и полузадушенный дымом водитель, наверное, плохо видел: на
полном ходу танк попал в пустой, заброшенный колодец, ударился о выложенную
камнем стенку и, накренившись, приподняв дышащее перегретым маслом черное
днище, так и застыл там, обезвреженный, ожидающий гибели. Все еще с бешеной
скоростью вращалась левая гусеница его, тщетно пытаясь ухватиться белыми
траками за землю, а правая, прогибаясь, повисла над взрытой землей,
бессильная и жалкая.
Все это видел Копытовский. Дыша коротко и часто, следил он
округлившимися глазами за свирепым движением и гибелью вражеского танка и
опомнился только тогда, когда над ухом лопнул знакомый выстрел своего,
лопахинского, ружья. С птичьей быстротой повернув голову, Копытовский увидел
справа, в сотне метров от окопа, танк, шедший неровными, судорожными рывками
и через короткое мгновение остановившийся, и почти вплотную возле себя,
сбоку, багровое, чужое лицо Лопахина.
Два немецких танкиста, словно серые тени, метнулись из люка
остановившейся машины. Один из них, в распахнутом мундире, падая на спину,
круто повернулся на каблуках, крестом раскинул руки; второй, без шапки,
темноволосый, в серой рубашке с завернутыми по локти рукавами, хотел было
встать на колени и вдруг опять приник к земле, приник всем телом, пополз,
извиваясь по-змеиному, почти не шевеля руками...
В это самое мгновение замешкавшийся на секунду Копытовский
почувствовал, как из рук его с силой рванули автомат: Лопахин, не сводя
завороженных глаз с ползущего танкиста, тянул к себе автомат Копытовского,
но как только справа, из окопа Звягинцева, треснул одинокий выстрел и
ползущий танкист уткнулся носом в землю, Лопахин отпустил автомат, повернул
к Копытовскому исказившееся от гнева лицо, со свистом втягивая сквозь
стиснутые зубы воздух, заикаясь, сказал:
- Ты сволочь, раздолбанное корыто!.. Ты воюешь или как? Чего вовремя не
стрелял? Ждешь, когда он в плен начнет сдаваться?! Бей его, пока он руки
вверх не успел поднять! Бей его с лету! Мне немец на моей земле не пленный
нужен, мне он тут нужен - мертвый, понятно тебе, ты, мамин сын?!
Уже высоко над истерзанной снарядами землей поднялось в синем и хорошем
небе солнце, уже острее, горше и милее сердцу стал запах пригретого солнцем
степного полынка, когда из-за окутанных маревом донских высот снова
появились танки и немецкая пехота снова поднялась в третью по счету,
бесплодную атаку...
Шесть ожесточенных атак отбили бойцы соединения, прикрывавшего подступы
к переправе, немецкая пехота и танки откатились за высоты, и к полудню над
полем боя установилось недолгое затишье.
После громового гула артиллерийской канонады, грохота разрывов и
пулеметно-автоматной трескотни, раскатами ходившей вдоль всего переднего
края, необычной и странной показалась Звягинцеву эта внезапно наступившая
тишина... Медленным движением он снял с головы каску, уста...
