Борис Полевой. Повесть о настоящем человеке
страница №11
...ливчике, на темном, остро похрустывавшем льду. Хмурый деньточно сразу посветлел. Радостно заколотилось сердце; он почувствовал,
как шея чуть оцепенела от знакомого холодка волнения.
За какой-то невидимой чертой были подведены итоги его упорных
тренировок. Он перешел эту черту и теперь легко, без напряжения
пожинал плоды многих и многих дней тяжелого труда. Он добился
главного, что так долго ему не давалось: он слился со своей машиной,
ощутил ее как продолжение собственного тела. Даже бесчувственные и
неповоротливые протезы не мешали теперь этому слиянию. Ощущая в себе
волны нарастающей радости, Алексей заложил несколько глубоких виражей,
сделал мертвую петлю и, едва выйдя из нее, бросил машину в штопор.
Земля со свистом, бешено завертелась, и аэродром, и здание школы, и
башенка метеостанции с надутым полосатым мешком - все это слилось в
сплошные круги. Он уверенно вывел машину из штопора, сделал упругую
петлю. Только теперь знаменитый в те дни ЛА-5 раскрыл перед летчиком
все свои явные и тайные качества. Что это была за машина в опытных
руках! Чутко отзываясь на каждое движение, она легко вычерчивала
сложнейшие фигуры, свечой взмывала вверх, компактная, ловкая, быстрая.
Мересьев вылез из самолета, шатаясь как пьяный, с лицом,
расплывшимся в бессмысленной улыбке, не видя перед собой разъяренного
инструктора, не слыша его брани. Пусть ругается! "Губа"? Хорошо, он
готов отсидеть положенное на гауптвахте. Разве теперь не все равно?
Ясно: он летчик, хороший летчик, не зря на его тренировки тратили
сверх нормы драгоценный бензин. Уж он отработает этот бензин сторицей,
только бы поскорей на фронт, в бой!
В общежитии его ждала еще радость. На подушке лежало письмо от
Гвоздева. Где, сколько и в чьем кармане кочевало оно в поисках
адресата, трудно было даже установить, так как конверт был измят,
выпачкан, пропитан маслом. Пришло же письмо в свежем конверте,
надписанном рукой Анюты.
Танкист писал Алексею, что приключилась с ним препаршивая история.
Он ранен в голову - и чем? Крылом немецкого самолета. Лежит сейчас в
корпусном госпитале, из которого, впрочем, на днях собирается
выходить. А случилось это невероятное происшествие так. После того как
Шестая немецкая армия была отрезана и окружена у Сталинграда, их
корпус прорвал фронт отступающих немцев и, проскочив в образовавшуюся
брешь, всеми своими танками устремился по степи на немецкие тылы.
Гвоздев командовал в этом рейде танковым батальоном.
Это был веселый рейд! Стальная армада вламывалась в расположения
немецких тылов, в укрепленные деревни, на узловые станции, сваливаясь
на них неожиданно, как снег на голову. Танки проносились по улицам,
расстреливая и уничтожая все вражеское, попадавшееся на пути, и, когда
остатки гарнизонов разбегались, танкисты и мотопехота, привезенная на
броне, поджигали склады боеприпасов, рвали мосты, стрелки, поворотные
круги на станциях, запирая поезда отступающих немцев. Из запасов врага
заправлялись трофейным горючим, набирали продовольствие и неслись
дальше, прежде чем немцы успевали опомниться, подтянуть силы для
отпора или хотя бы определить направление дальнейшего движения танков.
"Погуляли мы, Алешка, по степи, как буденновцы! И боялась же нас
немчура! Не поверишь - порой тройкой танков и трофейным броневичком
брали целые села с базовыми складами. Паника, брат Алешка, в военном
деле - великая вещь. Хорошая паника врага дороже двух полнокровных
дивизий и наступающих. Только ее надо умело поддерживать, как огонь в
костре, делать новые и новые неожиданные удары и не давать ей
затухать. Похоже, что на фронте проткнули мы немецкую броню, а под
броней-то оказалась пустота. И шли мы, как мутовка сквозь тесто...
...И вот случился со мной этот самый грех. Позвал нас хозяин.
Разведсамолет сбросил ему вымпел. Там-то и там-то огромный базовый
аэродром. Сотни три самолетов, горючее, грузы. Командующий себя за
рыжий ус пощипал и приказывает: "Гвоздев, ночью, без шума, без
выстрела, чинно, будто свои, подойди к аэродрому поближе, а потом всей
оравой с пальбой налети и, прежде чем они очухаются, переверни все
вверх дном, чтобы ни одна сволочь не улетела". Получили задачу мой и
еще один батальон, приданный мне в подчинение. А основное "хозяйство"
прежним курсом поползло на Ростов.
И вот, Алешка, попали мы на этот аэродром, как лиса в курятник.
Алешенька, друг, не поверишь - до самых махальщиков до немецких
доползли по дороге. На нас немцы никакого внимания - свои и свои;
утро, туман, ничего не разберешь, только слышно - моторы да траки
лязгают. Потом как рванулись мы да как вдарим! Ну, Лешка, потеха была!
Самолеты рядами стояли, а мы по ним бронебойными, по пять, по шесть
машин одним снарядом прошиваем. Потом видим - не управиться: их
экипажи, что посмелей, моторы заводить стали. Ну, мы задраили люки и
пошли на таран, броней бить по хвостам. Самолеты транспортные,
громадные, до мотора не достанешь, так мы по хвостам. Без хвоста - все
равно что и без мотора: не полетишь. Тут вот и пригрело меня.
Высунулся я из люка посмотреть обстановку, а машина как раз по
самолету ударила. Осколком крыла и двинуло мне по голове. Спасибо,
шлем амортизировал, а то бы конец... Но все ерунда, дело идет на
выписку, и скоро опять увижу я моих танкачей. Беда в другом: сбрили
мне в госпитале бороду. Копил ее, копил, широкая стала борода, а они
сбрили без всякой жалости. Ну, да пес с ней, с бородой! Хотя идем мы и
ходко, все же, полагаю, до конца войны другая вырастет и прикроет мое
безобразие. Хотя, знаешь, Алеша: Анюта почему-то невзлюбила мою бороду
и все время в письмах ее травит".
Письмо было длинное. Видно было, что Гвоздев писал его, изнывая от
госпитальной скуки. Между прочим в конце сообщал, что под
Сталинградом, когда его танкисты, потерявшие в бою машины и ожидавшие
новой техники, вели бой в пешем строю, в районе знаменитого Мамаева
кургана, встретил он здесь Степана Ивановича. Старик уж на курсах
побывал и в начальство вышел. Он теперь старшина и командует взводом
противотанковых ружей. Однако снайперских повадок своих он не бросил.
Только, по словам его, зверь у него теперь стал посерьезнее: не
фриц-ротозей, вылезший из окопа погреться на солнышке, а немецкий танк
- машина хитрая и крепкая. Но по-прежнему в охоте за этим зверем
старик силен сибирской своей промысловой смекалкой, каменным
терпением, выдержкой и точностью боя. При встрече распили они с
Гвоздевым флягу дрянного трофейного винца, отыскавшегося у запасливого
Степана Ивановича, помянули всех друзей, и при этом будто бы послал
старик Мересьеву нижайший свой поклон и пригласил их обоих коли
останутся живы, приехать после войны к нему в колхоз промышлять белку
или баловаться охотой на чирков.
Тепло и грустно стало на душе у Мересьева от этого письма. Все
друзья по сорок второй палате давно уже воюют. Где-то сейчас Гриша
Гвоздев и старый Степан Иванович? Что о ними? По каким краям носят их
военные ветры, живы ли они? Где Оля?..
И опять вспомнил Алексей слова комиссара Воробьева, что военные
письма, как лучи угасших звезд, долго-долго идут к нам и бывает -
звезда давно погасла, а луч ее, веселый и яркий, еще долго пронзает
пространства, неся людям ласковое сверканье уже не существующего
светила.
Часть четвертая
1
В жаркий летний день 1943 года по фронтовой дороге, проторенной
обозами наступавших дивизий Красной Армии, прямо через заброшенное,
заросшее могучим багровым бурьяном поле, покачиваясь и подпрыгивая на
ухабах, дребезжа расхлябанным деревянным кузовом, по направлению к
фронту бежал старенький грузовик. На его разбитых, мохнатых от пыли
бортах можно было с трудом различить белые полосы и надписи: "Полевая
почта". Огромный серый хвост вставал из-под его колес и тянулся за
ним, медленно расплываясь в душном, безветренном воздухе.
В кузове, набитом кулями с письмами, на пачках свежих газет,
подскакивая и раскачиваясь вместе со всем грузом, сидели двое военных
в летних гимнастерках и фуражках с голубыми околышами. Младший из них,
судя по новеньким, необмятым погонам, - старший сержант авиации, был
тонок, строен, белокур. Лицо у него было такое девически нежное, что
казалось, кровь просвечивала сквозь белую кожу. На вид ему было лет
девятнадцать. Хотя изо всех сил старался он выглядеть бывалым солдатом
- плевал сквозь зубы, хрипловато бранился, вертел цигарки в палец
толщиной и прикидывался ко всему равнодушным, - ясно было, что на
фронт он едет в первый раз и очень волнуется. Все кругом: и разбитая
пушка, ткнувшаяся стволом в землю возле самой дороги, и заросший
бурьяном по самую башню советский танк, и обломки немецкого танка,
раскиданные, должно быть, прямым попаданием авиабомбы, и снарядные
воронки, уже затянутые травой, и стопки противотанковых мин-тарелок,
извлеченных саперами и уложенных ими на обочине у новой переправы, и
мелькавшие вдали в траве березовые кресты немецкого солдатского
кладбища - следы отгремевших здесь сражений, следы, которых глаз
фронтовика просто не замечал, - все удивляло, поражало юношу, казалось
ему значительным, важным и очень интересным.
В спутнике его, старшем лейтенанте, наоборот, можно было
безошибочно угадать опытного фронтовика. На первый взгляд ему можно
было дать не больше двадцати - двадцати четырех лет. Но, вглядевшись в
загорелое, обветренное лицо с тонкими виточками морщин у глаз, на лбу,
у рта, в его черные задумчивые, усталые глаза, можно было бы прикинуть
и еще с десяток. Взгляд его равнодушно скользил вокруг. Не удивляли
его ни ржавые обломки битой, искореженной взрывами военной техники,
видневшиеся то тут, то там, ни мертвые улицы сгоревшей деревни, по
которым прогрохотал грузовик, ни даже куски советского самолета -
маленькая груда серого изувеченного алюминия с валявшейся поодаль
кочерыжкой мотора и куском хвоста с красной звездой и номером, вид
которых заставил юношу покраснеть и затрепетать.
Устроив себе из газетных тюков удобное кресло, офицер дремал,
опираясь подбородком на странную тяжелую, черного дерева палку,
украшенную накладными золотыми монограммами, и изредка, точно
очнувшись от этой дремы, счастливо оглядывался кругом и жадно вдыхал
всей грудью жаркий, душистый воздух. Зато, когда где-то в стороне от
дороги над морем рыжего нахального бурьяна заметил он вдали две
маленькие, еле видные черточки, оказавшиеся при внимательном
рассмотрении двумя самолетами, которые неторопливо, точно гоняясь друг
за другом, плавали в воздухе, он вдруг оживился, глаза у него
загорелись, ноздри тонкого, с горбинкой носа заходили, и, не отрывая
глаз от этих двух еле видных черточек, он застучал ладонью о крышку
кабины:
- Воздух! Сворачивай!
Он встал, опытным взглядом оценивая местность, и указал шоферу
рукой на глинистую лощину ручейка, серевшую шершавыми лапками
мать-и-мачехи и усеянную золотыми гвоздиками куриной слепоты.
Юноша пренебрежительно улыбнулся. Самолеты безобидно кувыркались
где-то далеко; казалось, им нет никакого дела до одинокого грузовичка,
поднявшего огромный хвост пыли над печальными, пустыми полями. Но
прежде чем он успел запротестовать, шофер уже свернул с дороги, и
машина, тарахтя кузовом, быстро понеслась к лощине.
Старший лейтенант сейчас же вылез из кузова и присел на траве,
зорко смотря на дорогу.
- Ну что вы, право... - начал было юноша, насмешливо поглядывая на
него.
В это мгновение тот бросился в траву и свирепо крикнул:
- Ложись!
И сейчас же раздался напряженный рев моторов, и две огромные тени,
сотрясая воздух и странно тарахтя, пронеслись над самыми их головами.
И это показалось юноше не очень страшным: обычные самолеты, наверно,
наши. Он осмотрелся и вдруг увидел, что валявшийся у дороги
опрокинутый заржавевший грузовик дымит, быстро разгораясь.
- Ишь, зажигательными жалуют, - усмехнулся шофер, разглядывая
пробитую снарядом и уже горевшую стенку. - На машины вышел.
- Охотники, - спокойно сказал старший лейтенант, удобно
разваливаясь на траве. - Придется ждать, они сейчас вернутся. Дороги
бреют. Отведи-ка, друг, машину подальше, вон хотя под ту березу.
Он сказал это так равнодушно и так уверенно, как будто немецкие
летчики только что сообщили ему свои планы. Машину сопровождала
девушка - военный почтальон. Бледная, со слабой недоуменной улыбкой на
запыленных губах, она с опаской посматривала на тихое небо, по
которому, переливаясь и клубясь, торопливо плыли яркие, летние облака.
Именно поэтому старший сержант, хотя и был очень смущен, небрежно
бросил:
- А лучше бы ехать, к чему время терять? Кому суждено быть
повешенным, тот не утонет.
Старший лейтенант, спокойно покусывавший травинку, поглядел на
юношу с еле уловимым теплым смешком в черных сердитых глазах.
- Вот что, друг: пословицу эту дурацкую, пока не поздно, забудь. И
еще вот что, товарищ старший сержант: положено на фронте старших
слушать. Приказываю "ложись", - стало быть, ложись.
Он нашел в траве сочный стебель щавеля, ногтями содрал с него
волокнистую шкурку и с аппетитным хрустом принялся его есть. Снова
послышался рокот моторов, и низко над дорогой, переваливаясь с крыла
на крыло, прошли давешние самолеты - и прошли так близко, что были
отчетливо видны и желто-коричневая окраска их крыльев, и черно-белые
кресты, и даже пиковый туз, изображенный на фюзеляже ближайшего из
них. Старший лейтенант лениво сорвал себе еще несколько "петухов",
посмотрел на часы и скомандовал шоферу:
- Поехали! Теперь можно. И давай, друг, скорее, чтобы от этого
места подальше уйти.
Шофер загудел сиреной, из лощинки прибежала девушка-почтальон. Она
принесла несколько розовых земляничин, висевших на стебельках, и
протянула их старшему лейтенанту.
- Уже поспевает... Не заметили, как и лето пришло, - сказал он,
понюхал ягоды и сунул, как цветы, в петлицу кармашка гимнастерки.
- Почему вы знаете, что теперь они не придут и можно ехать? -
спросил юноша старшего лейтенанта, который опять замолчал, покачиваясь
в такт прыгавшему по ухабам грузовику.
- Дело это нехитрое. Это "мессеры", МЕ-109. У них запас горючего на
сорок пять минут, они его теперь вылетали и пошли на заправку.
Он пояснил это равнодушно, словно не понимая, как это можно не
знать таких простых вещей. Юноша же стал внимательно следить за
воздухом. Ему захотелось первым заметить летящие "мессеры". Но воздух
был чист и так густо насыщен запахом буйного цветения трав, пыли и
разогретой земли, так энергично и весело трещали в траве кузнечики,
так голосисто звенел жаворонок, вися где-то над этой скорбной,
поросшей бурьяном землей, что он забыл и про немецкие самолеты, и про
опасность и стал напевать приятным, чистым голоском очень любимую в те
дни на фронте песенку о воине, тоскующем в своей землянке о далекой
милой.
- А "Рябину" знаешь? - вдруг перебил его спутник.
Юноша кивнул головой и послушно завел старую песню. Усталое,
запыленное лицо старшего лейтенанта подернулось грустью.
- Не так поешь, старик. Это тебе не частушка, это настоящая песня.
Ее надо с сердцем петь. - И он подхватил тихонько, совсем маленьким,
не громким, но верным голоском.
Машина на минуту затормозила, из кабины выскочила
девушка-почтальон. Она ловко на ходу уцепилась за задний борт,
подпрыгнула на руках и перевалилась в кузов, где ее подхватили сильные
дружеские руки.
- Я к вам: слышу, вы поете...
Под дребезжанье грузовика, под усердное пиликанье кузнечиков они
запели втроем.
Юноша разошелся. Из вещевого мешка достал он большую губную
гармошку и, то дуя в нее, то подпевая и дирижируя ею, повел песню. На
унылой, уже заброшенной фронтовой дороге, точно ударом кнута
высеченной среди могучих пыльных, заполонивших все бурьянов, сильно и
грустно звучала песня, такая же старая и такая же юная, как эти вот
изнывающие в летнем зное поля, как старательное пиликанье кузнечиков в
теплой душистой траве, как звон жаворонков в ясном летнем небе и как
самое это небо, высокое и бездонное.
Они так увлеклись пением, что чуть было не полетели со своих тюков,
когда машина резко затормозила. Она остановилась посреди дороги.
Рядом, опрокинувшись боком в канаву и задрав пыльные колеса, валялась
разбитая трехтонка. Юноша побледнел. А его спутник быстро перелез
через борт и поспешил к опрокинутой машине. У него была странная,
танцующая, с косолапинкой походка. Через минуту водитель вытащил из
смятой кабины окровавленное тело капитана интендантской службы. Лицо
его, все израненное и исцарапанное, должно быть, ударом о стекло, было
цвета дорожной пыли.
Старший лейтенант приподнял веко его закрытого глаза.
- Этот готов, - сказал он, снимая фуражку. - Еще там есть?
- Есть. Водитель, - ответил шофер.
- Ну, чего стоите? Помогите! - цыкнул старший лейтенант на
растерянно топтавшегося юношу. - Крови не видали? Привыкайте,
посмотреть придется... Вот они, охотнички-то, их работа.
Водитель оказался живым. Он тихонько постанывал, не открывая глаз.
Ран у него не было видно, но, очевидно, когда подбитую снарядом машину
с полного хода занесло в канаву, он грудью толкнулся о руль, а обломки
кабины притиснули его к баранке. Старший лейтенант приказал поднять
его в кузов. Он подстелил под раненого свою новую, еще не надеванную
щегольскую шинель, которую вез бережно завернутой в кусок коленкора.
Сам сел на дно кузова и голову раненого положил себе на колени.
- Гони что есть мочи! - скомандовал он шоферу.
Бережно поддерживая голову раненого, он заулыбался чему-то своему,
далекому.
Уже вечерело, когда грузовик влетел на улицу небольшой деревеньки,
где опытный глаз сразу угадал бы командный пункт небольшой авиационной
части. Несколько ниток проводов тянулось по запыленным ветвям черемух,
по тощим яблонькам, торчавшим в палисадниках, обвивало серые рогатки
колодезных журавлей, столбы тынов. Возле домов под соломенными
навесами, где обычно стоят крестьянские телеги да лежат плуги и
бороны, виднелись помятые "эмочки", "виллисы". То тут, то там за
тусклыми стеклами маленьких окошек мелькали военные в фуражках с
голубыми околышами, трещали пишущие машинки, а в одном домике, куда
стекалась вся паутина проводов, слышалось мерное потрескивание
телеграфного аппарата.
Деревушка эта, лежавшая в стороне от больших и малых дорог,
сохранилась в унылой, забурьяненной пустыне будто заповедник,
долженствующий показывать, как хорошо и привольно жилось в этих краях
до вступления немцев. Даже небольшой, заросший желтоватой ряской пруд
был полон воды. Прохладным пятном сверкал он в тени старых плакучих
ив, и, прокладывая себе путь в зарослях ряски, охорашиваясь и
обливаясь, плавала пара белоснежных красноносых гусей.
Раненого сдали в избу, на которой висел флаг с красным крестом.
Затем грузовик пробежал деревеньку и остановился около аккуратненького
здания сельской школы. Тут по обилию проводов, собиравшихся в разбитое
окошко, да по солдату, стоявшему в сенях с автоматом на груди,
угадывался штаб.
- К командиру полка, - сказал старший лейтенант дежурному,
решавшему у раскрытого окна кроссворд в журнале "Красноармеец".
Юноша, следовавший за ним, заметил, как перед входом в штаб тот
механическим движением одернул на себе гимнастерку, большими пальцами
расправил ее под поясом, застегнул пуговицы воротника, и тотчас сделал
то же. Теперь он старался во всем походить на своего немногословного,
очень понравившегося ему спутника.
- Полковник занят, - ответил дежурный.
- Доложите, что со срочным пакетом из отдела кадров штаба ВА.
- Обождите: у него на докладе экипаж воздушной разведки. Просил не
мешать. Вон посидите в садике у дома.
Дежурный снова углубился в кроссворд, а приезжие вышли в садик и
уселись на старенькую скамейку над заботливо обложенной кирпичом, но
теперь запущенной и заросшей травой клумбой, где перед войной в такие
вот тихие летние вечера, наверно, сиживала, отдыхая от трудов,
старушка учительница. Из распахнутых окон отчетливо долетали два
голоса. Один, хриплый, возбужденно докладывал:
- Вот по этой и по этой дорогам, на Большое Горохово и погост
Крестовоздвиженский, усиленное движение, сплошные колонны грузовиков,
и, заметно, все в одну сторону - к фронту. Вот тут, у самого погоста,
в лощине грузовики или танки... Полагаю, сосредоточилась большая
часть...
- Почему так полагаешь? - перебил тенорок.
- Очень большой заградительный огонь. Еле убрались. Вчера здесь
ничего не было, какие-то кухни дымили. Я над самыми крышами проходил,
пострелял по ним для острастки. А сегодня - куда там! Такой огонь...
Явно тянутся к фронту.
- А в квадрате "зет"?
- Здесь тоже движение, но потише. Вот тут, у леска, большая
танковая колонна на марше. Машин сто. Эшелонами растянулась километров
на пять, так днем и шла, не маскируясь. Возможно, ложное движение...
Вот тут, тут и потом там засекли артиллерию, у самых передовых. И
склады огнеприпасов. Замаскированы в дровах. Вчера их не было...
Большие склады.
- Все?
- Точно так, товарищ полковник. Прикажете писать рапорт?
- Какой тут рапорт! Сейчас же в армию. Рапорт! Знаете, что это
значит?.. Эй, дежурный! "Виллис" мой! Отправите капитана в штаб ВА.
Кабинет командира полка помещался в просторном классе. В комнате с
голыми бревенчатыми стенами стоял всего-навсего один стол, на котором
лежали кожаные футляры телефонов, большой авиационный планшет с картой
и красный карандаш. Полковник, маленький, быстрый, туго собранный
человек, бегал по комнате вдоль стен, заложив руки за спину. Занятый
своими мыслями, он раза два пробежался мимо стоявших навытяжку
летчиков, потом резко остановился перед ними, вопросительно вскинув
сухое, твердое лицо.
- Старший лейтенант Алексей Мересьев, - отрекомендовался чернявый
офицер, вытягиваясь и стукнув каблуками. - Прибыл в ваше распоряжение.
- Старший сержант Александр Петров, - отрапортовал юноша, стараясь
вытянуться еще прямее и еще звучнее брякая об пол каблуками солдатских
кирзовых сапог.
- Командир полка полковник Иванов, - буркнул хозяин. - Пакет?
Мересьев четким жестом вырвал из планшета пакет и протянул
полковнику. Тот пробежал препроводительные бумаги и быстрым глазом
осмотрел прибывших.
- Хорошо, вовремя. Только что же это они мало прислали? - Потом
вдруг что-то вспомнил, на лице его мелькнуло удивление. - Позвольте,
это вы Мересьев? Мне о вас звонил начальник штаба ВА. Он предупредил
меня, что вы...
- Это не имеет значения, товарищ полковник, - не очень вежливо
перебил его Алексей. - Разрешите приступить к несению службы?
Полковник с любопытством посмотрел на старшего лейтенанта и с
одобрительной усмешкой кивнул головой.
- Правильно!.. Дежурный, отведите их к начальнику штаба,
распорядитесь от моего имени, чтобы их накормили и устроили на ночлег.
Скажите, чтобы оформили их приказом в эскадрилью гвардии капитана
Чеслова. Исполняйте.
Петрову командир полка показался слишком суетливым. Мересьеву он
понравился. Алексею были по душе такие вот быстрые люди, сразу, на
ходу все схватывающие, умеющие четко мыслить и твердо решать. Доклад
воздушного разведчика, который они случайно слышали, ожидая в садике,
не шел у него из ума. По многим приметам, понятным военному человеку:
по тому, как были забиты дороги, по которым они ехали из армии,
способом "голосования" пересаживаясь из машины в машину; по тому, как
по ночам часовые на дорогах строго требовали соблюдать маскировку,
грозя нарушителям стрелять по шинам; по тому, что в березовых рощах, в
стороне от фронтовых путей, было так шумно и тесно от скопившихся там
танков, грузовиков, артиллерии; по тому, что даже над пустынной
полевой дорогой атаковали их сегодня немецкие "охотники", - понимал
Мересьев, что затишью на фронте настал конец, что где-то - и именно в
этих краях - немцы замыслили свой новый удар, что удар этот произойдет
скоро и что командование Красной Армии знает об этом и подготовило уже
достойный ответ.
2
Беспокойный старший лейтенант не дал Петрову дождаться в столовой
третьего блюда. Они вскочили на попутный бензовоз и поехали на
аэродром, устроенный на полянке за деревней. Тут познакомились новички
с командиром эскадрильи гвардии капитаном Чесловым, хмурым,
молчаливым, но, должно быть, до чрезвычайности добродушным человеком.
Он без долгих разговоров подвел их к травянистым подковкам земляных
капониров, в которых стояли новенькие, сверкающие лаком голубые ЛА-5 с
номерами "11" и "12" на вертикальном руле. На них и предстояло летать
новичкам. В душистом березовом леске, где пронзительные птичьи хоры не
заглушал даже рев моторов, приезжие провели возле машин остаток
вечера, болтая со своими новыми механиками и входя в курс жизни полка.
Они так увлеклись, что приехали в деревеньку с последним грузовиком
уже затемно и прозевали ужин. Это их не очень огорчило. В верных
"сидорах" у них хранились остатки сухого пайка, выданного им на
дорогу. Сложнее оказалось с ночлегом. Маленький оазис среди мертвой,
забурьяненной пустыни оказался густо перенаселенным экипажами и
персоналом штабов двух стоявших здесь авиационных полков. После
долгого хождения по переполненным избам, сердитых препирательств с
жильцами, не хотевшими пускать новых постояльцев, после философских
рассуждений с самим собой о том, как жаль, что избы не резиновые и не
растягиваются, комендант втолкнул наконец новичков в первый попавшийся
"дом":
- Ночуйте здесь, а завтра разберемся.
В маленькой избе уже ютилось девять жильцов. Летчики рано
укладываются спать. Керосиновая, сделанная из сплющенного снарядного
стакана коптилка, какие в первые годы войны именовали "катюшами", а
после Сталинграда перекрестили в "сталинградки", тускло освещала
неясные силуэты спавших. Они занимали кровати, лавки, рядком лежали на
полу на ворохе сена, застеленного плащ-палатками. Помимо девяти
постояльцев, в хате жили и хозяева - старуха со взрослой дочерью,
ютившиеся по случаю крайнего переуплотнения на громадной русской печи.
На мгновение новички остановились на пороге, не зная, как
перебраться через все эти спящие тела. С печки кричал на них сердитый
старушечий голос:
- Некуда, некуда! Вишь, набилось. На потолок, что ли?
Петров неловко затоптался в дверях, готовый идти обратно на улицу,
но Мересьев уже осторожно шагал через избу к столу, стараясь не
наступать на спящих.
- Нам бы вот только где поесть, мамаша, целый день не ели. Да
тарелку бы, да пару чашек, а? А ночевать мы и во дворе переночуем, не
стесним. Лето.
Но из глубины запечья, из-за спины ворчливой бабки уже показались
чьи-то маленькие босые ноги. Тоненькая, легкая фигурка молча
соскользнула с печи, ловко пробалансировала над спящими, скрылась в
сенях и тотчас же вернулась, неся тарелки и разномастные чашки,
надетые на тонкие пальчики. Сначала Петрову показалось, что это
девочка-подросток. Когда же она подошла к столу и желтый копотный свет
лампы выхватил из сумрачной мглы ее лицо, он увидел, что это девушка,
и девушка хорошенькая, в расцвете лет. Только уж очень портили ее
коричневая кофта, юбка из мешковины и драный платок, накрест
перехватывающий грудь и по-старушечьи завязанный за спиной.
- Марина, Марина, поди сюда, подлая! - зашипела на печи старуха.
Но девушка и глазом не повела. Она ловко постелила на столе чистую
газету, расставила на ней посуду, разложила вилки, искоса бросая
короткие взгляды на Петрова.
- Кушайте на здоровье. Может, вам порезать что или погреть? Я
мигом. Только вот комендант не велел во дворе таган разводить.
- Маринка, иди сюда! - звала старуха.
- Не обращайте на нее внимания: это она так, не в себе немножко.
Немцы ее напугали. Как ночью увидит военных, все норовит меня
схоронить. Вы на нее не сердитесь: это она только ночью, а днем она
хорошая.
В вещевом мешке Мересьева обнаружились колбаса, консервы, даже две
сухие, с выступившей на тощих боках солью селедки и кирпич армейского
хлеба. Петров оказался менее запасливым: у него были мясо и сухари.
Маленькие ручки Маринки ловко нарезали все это, аппетитно разложили на
тарелках. Все чаще и чаще скользил скрытый длинными ресницами взгляд
ее быстрых глаз по лицу Петрова, а Петров тоже исподтишка стал
посматривать на нее. Когда же взгляды их встречались, они оба
краснели, хмурились, отворачивались друг от друга, причем оба вели
разговор только через Мересьева, друг к другу не обращались. Алексею
было смешно следить за ними, смешно и чуть-чуть грустно; оба они были
такими юнцами - по сравнению с ними он казался себе старым, усталым,
много пожившим.
- Вот что, Маринушка, а огурчиков случайно нет? - спросил он.
- Случайно есть, - тихо улыбнувшись, ответила девушка.
- А картошечки вареной не найдется хоть штучки две?
- Попросите - найдется.
Она вновь исчезла из комнаты, ловко перепрыгивая через спящих,
бесшумная, легкая, как мотылек.
- Товарищ старший лейтенант, как это вы можете с ней так?
Незнакомая девушка, а вы с ней на "ты", огурчиков требуете и...
Мересьев раскатисто расхохотался.
- Старик, ты где находишься? Это тебе фронт или что?.. Бабка,
хватит ворчать, слезай, есть будем, ну?
Бабка, кряхтя и все еще сердито бубня что-то себе под нос, полезла
с печки, тотчас же пристроилась к колбасе, до которой, как выяснилось,
в мирное время была великая охотница.
Вчетвером они сели за стол и под разноголосый храп и сонное
бормотанье остальных жильцов с аппетитом и вкусно поужинали. Алексей
болтал без умолку, трунил над бабкой, смешил Маринку. Попав наконец в
родную атмосферу бивачной жизни, он наслаждался ею вполне, чувствуя
себя очутившимся в родном доме после долгого скитанья по чужим краям.
К концу ужина друзья узнали: деревня сохранилась потому, что тут
стоял когда-то немецкий штаб. Когда Красная Армия стала наступать, он
удрал так быстро, что не успел уничтожить деревню. Бабка повредилась в
уме после того, как гитлеровцы при ней изнасиловали ее старшую дочь,
которая потом утопилась в пруду. Сама Маринка восемь месяцев
пребывания немцев в этих краях жила, не видя солнца, на задворках, в
пустой риге, вход в которую был завален соломой и рухлядью. Мать по
ночам носила ей и подавала через волоковое оконце еду и питье. Чем
больше разговаривал Алексей с девушкой, тем чаще и чаще посматривала
она на Петрова, и во взглядах ее, задорных и робких, было
трудноскрываемое восхищение.
Незаметно ужин был съеден. Остатки Маринка хозяйственно завернула и
сунула в мешок Мересьеву: дескать, солдату все пригодится. Потом она
пошепталась с бабкой и решительно сказала:
- Вот что: раз вас сюда комендант поставил, тут и живите. Лезьте на
печку, а мы с мамой в каморе переспим. Отдыхайте пока с дороги. А
завтра найдем вам местечко.
Так же легко ступая босыми ногами через спящих, она принесла со
двора охапку яровой соломы, щедро разбросала ее по просторной печи,
подмостила в изголовье какие-то одежонки, и все это быстро, ловко,
бесшумно, с кошачьим изяществом.
- Хороша, старик, девушка! - заметил Мересьев, с таким
удовольствием растягиваясь на соломе, что захрустели суставы.
- А, кажется, ничего, - деланно равнодушным тоном отозвался Петров.
- И как на тебя смотрела!..
- Уж и смотрела, скажете! Она все с вами разговаривала...
Через минуту уже слышалось его ровное сонное дыхание. Мересьев не
спал. Он лежал, вытянувшись на прохладной, сытно пахнувшей соломе. Он
видел, как из сеней вошла Марина, прошлась по комнате, что-то ища.
Время от времени она украдкой посматривала на печку. Поправила на
столе лампу, опять оглянулась на печь и тихо-тихо пошла через спящих к
двери. Вид этой тоненькой, красивой, одетой в рубище девушки наполнил
почему-то душу Алексея грустным покоем. Вот и на квартиру устроились.
На утро назначен их первый боевой полет - в паре с Петровым. Он,
Мересьев, - ведущий. Петров - ведомый. Как-то получится? Славный,
кажется, парень! Вон и Маринка в него с первого взгляда влюбилась. Ну
спать так спать!
Мересьев повернулся на бок, повозился в соломе, закрыл глаза и
тотчас же забылся каменным сном.
Проснулся с ощущением чего-то страшного. Он не сразу понял, что
случилось, но военная привычка заставила его тотчас же вскочить,
схватиться за пистолет. Он не помнил, ни где, ни что с ним. Едкий,
чесночного запаха дым обволакивал все, а когда порыв ветра отодвинул
дымовое облако, Алексей увидел над головой странные, ярко мерцающие
огромные звезды. Было светло, как днем, и видны были разметанные, как
спички, бревна избы, сшибленная набок крыша, оскалившаяся стропилами,
и что-то бесформенное, загоравшееся невдалеке. Он услышал стоны,
волнисто рокочущий рев над головами и знакомый противный, до самых
костей пронизывающий визг падающих бомб.
- Ложись! - крикнул он Петрову, который, очумело оглядываясь, стоял
на коленях на печи, возвышавшейся среди развалин.
Они бросились на кирпичи, прильнули к ним, и в это время большой
осколок сшиб печную трубу, обдав их красной пылью и запахом сухой
глины.
- Ни с места, лежать! - командовал Мересьев, подавляя и в себе
неудержимое стремление вскочить и бежать, бежать неведомо куда, лишь
бы двигаться, - стремление, какое всегда испытывает человек при ночных
бомбежках.
Бомбардировщиков не было видно. Они кружили в темноте, выше
подвешенных ими осветительных ракет. Зато в белесом мерцающем свете
было отлично видно, как врывались в освещенную зону и неслись вниз,
стремительно вырастая на глазах, черные капли бомб и как затем красные
взметы полыхали во тьме летней ночи. Казалось, раскалывается на части
земля и гремит протяжно: "Р-рыых! Р-р-рыых!"
Летчики, распластавшись, лежали на печи, качавшейся и
подпрыгивавшей от каждого разрыва. Они прижимались к ней всем телом,
щекой, ногами, инстинктивно стремясь вмяться, врасти в кирпич. Потом
рокот моторов удалился, и сразу стало слышно, как с шипеньем догорают
низко опустившиеся на своих парашютиках осветительные ракеты и как
гудит пламя пожара, занявшегося на развалинах по той стороне улицы.
- Ну, вот нас и освежили, - сказал Мересьев, с видимым спокойствием
отряхивая с гимнастерки и брюк солому и глиняную пыль.
- А они, те, что там спали? - с ужасом воскликнул Петров, стараясь
утихомирить нервно дергающуюся челюсть и подавить навязчивую икоту. -
А Маринка?
Они спустились с печи; у Мересьева нашелся фонарик. Осветили
заваленный досками и бревнами пол разметанной избы. На нем никого не
было. Как потом оказалось, летчики, услышав звуки тревоги, успели
выбежать во двор и скрыться в щели. Петров и Мересьев облазили все
развалины. Маринки и бабки нигде не было. На крики никто не
откликался. Куда они делись? Убежали, успели спастись?
По улицам уже ходили комендантские патрули, наводя порядок. Саперы
гасили пожар, разбирали развалины, вынося трупы и откапывая раненых. В
темноте сновали посыльные, выкликая фамилии летчиков. Полк быстро
перебрасывался на новое положение. Летный состав собирали на аэродром,
чтобы с рассветом сняться на своих машинах. По предварительным
сведениям, потери в личном составе были, в общем, невелики. Ранило
летчика, убило двух техников и нескольких часовых, оставшихся во время
налета на посту. Предполагалось, что погибло много местных жителей, но
сколько - из-за темноты и суматохи установить было трудно.
Под утро, отправляясь на аэродром, Мересьев с Петровым невольно
задержались у развалин домика, где ночевали. Из хаоса бревен, теса
саперы выносили носилки, на которых лежало что-то прикрытое
окровавленной простыней.
- Кого несете? - спросил Петров, весь побледнев от тягостного
предчувствия.
Усатый степенный сапер, напомнивший Мересьеву Степана Ивановича,
неся передок носилок, обстоятельно ответил:
- Да вот бабку какую-то да девчонку откопали в подвале. Каменьями
пригрело. Наповал. Девчонка то или девка, не поймешь: махонькая такая;
видать, пригожая была. Камнем в грудь хватило. Дюже пригожа, точно
дитя малое.
...В эту ночь немецкая армия перешла в свое последнее большое
наступление и, атаковав укрепления советских войск, начала роковое для
нее сражение на Курской дуге.
3
Солнце еще не поднялось, был самый темный час короткой летней ночи,
а на полевом аэродроме уже ревели прогреваемые моторы. Капитан Чеслов,
разложив на росистой траве карту, показывал летчикам эскадрильи
маршрут и точки нового положения.
- Смотрите в оба. Зримого взаимодействия не терять. Аэродром у
самых передовых.
Новая точка была действительно у линии фронта, обозначенной на
карте синим карандашом, на языке, вдававшемся в расположение немецких
войск. Летели не назад, а вперед. Летчики радовались: несмотря на то,
что немцы снова взяли инициативу, Красная Армия не только не
готовилась к отходу, а собиралась наступать.
С первыми лучами солнца, когда по полю еще тянулся волнистый
розовый туман, вторая эскадрилья поднялась вслед за своим командиром,
и самолеты, не теряя друг друга из виду, взяли курс на юг.
Мересьев и Петров в первом своем общем полете так и шли тесной
парочкой. За те немногие минуты, что они провели в воздухе, Петров
сумел оценить уверенную и поистине мастерскую манеру полета своего
ведущего, а Мересьев, нарочно сделавший на пути несколько крутых и
неожиданных виражей, подметил в ведомом хороший глаз, смекалку,
крепкие нервы и, что было для него главным, - еще неуверенный, но
хороший летный почерк.
Новый аэродром размещался в районе тылов стрелкового полка. Если бы
немцы открыли его, они могли бы обстреливать его артиллерией мелких
калибров и даже крупными минометами. Но им было не до какого-то там
аэродрома, появившегося у них под носом. Еще в темноте они обрушили на
укрепления советских войск огонь всей своей стянутой сюда в течение
весны артиллерии. Красное пульсирующее зарево поднялось высоко в небе
над укрепленным районом. Разрывы сразу закрыли все, точно мгновенно
поднявшийся густой лес черных деревьев. И когда взошло солнце, на
земле не стало светлей. В гудящей, ревущей, сотрясаемой мгле трудно
было что-нибудь различить, и солнце висело в небе, как тусклый
грязновато-красный блин.
Но недаром советские самолеты за месяц до этого ползали в небесной
вышине над немецкими позициями. Намерения немецкого командования были
давно раскрыты, позиции и центры сосредоточения нанесены на карту,
изучены квадрат за квадратом. Немцы думали, по обычаю своему
размахнувшись в полную меру своих сил, вонзить нож под лопатку спящему
предутренним сном противнику. Но противник только притворялся спящим.
Он схватил нападающего за руку, держащую нож, и рука эта захрустела,
сжатая стальными, богатырскими пальцами. Еще не отшумел шквал
артиллерийской подготовки, бушевавший на фронте в несколько десятков
километров, как немцы, оглохшие от грома собственных батарей,
ослепленные пороховым дымом, заволакивавшим их позиции, увидели
огненные шары разрывов в своих траншеях. Советская артиллерия била
точно и не по площади, как немцы, а по целям, по батареям, по
скоплениям танков и пехоты, уже подтянувшимся к рубежам атаки, по
мостам, по подземным погребам боеприпасов, по блиндажам и командным
пунктам.
Артиллерийская подготовка немцев перешла в мощную огневую дуэль, в
которой с обеих сторон участвовали десятки тысяч стволов самых
разнообразных калибров. Когда самолеты эскадрильи капитана Чеслова
коснулись аэродрома, земля дрожала под ногами летчиков, а разрывы
гремели так часто, что сливались в один сплошной клокочущий шум, как
будто по железному мосту тянулся гигантский поезд, шел, шел, шел, гудя
и гремя, шел и не мог пройти. Бурно клубящийся дым опоясал весь
горизонт. Над маленьким полковым аэродромом то гусем, то журавлиными
косяками, то развернутым строем плыли и плыли бомбардировщики; и
разрывы их бомб глухими рокочущими раскатами выделялись в равномерном
грохоте артиллерийского боя.
По эскадрильям была объявлена готовность э 2. Это означало, что
летчики должны были не покидать кабин своих самолетов, с тем чтобы по
первой же ракете подняться в воздух. Самолеты вывели на опушку
березового леска, замаскировали ветками. Из леса тянуло прохладной,
душистой грибной сыростью, и неслышные за грохотом боя комары отчаянно
атаковали лица, руки, шеи пилотов.
Мересьев снял шлем и, лениво отмахиваясь от комаров, сидел,
задумавшись, наслаждаясь густым ароматом утреннего леса. В соседнем
капонире стоял самолет его ведомого. Петров то и дело вскакивал с
сиденья и даже вставал на него, чтобы поглядеть в сторону боя или
проводить взглядом бомбардировщики. Ему не терпелось скорее взмыть в
воздух, чтобы первый раз в жизни встретить настоящего врага, направить
острые паутинки пулевых трасс не в надутый ветром полотняный пузырь,
который тащит за собой на веревке самолет Р-5, а в настоящий вражеский
самолет, живой и верткий, в котором, как улитка в раковине, сидит,
может быть, тот самый, чья бомба сегодня убила эту худенькую красивую,
точно в хорошем сне приснившуюся девушку.
Мересьев смотрел, как суетится и волнуется его ведомый, и думал:
годами они почти ровесники - тому девятнадцать, а Мересьеву двадцать
три. Что для мужчины значит разница в три-четыре года? Но рядом со
своим ведомым он чувствовал себя стариком, опытным, уравновешенным,
усталым. Вот и теперь Петров вертится в кабине, потирает руки,
смеется, что-то кричит вслед проползающим ИЛам, а Алексей удобно
развалился в кожаном сиденье машины. Он спокоен. У него нет ног,
летать ему неизмеримо труднее, чем любому летчику на свете, но даже и
это не волнует его. Он твердо знает свое мастерство и верит в свои
искалеченные ноги.
Полк так и просидел до вечера в готовности э 2. Его почему-то
держали в резерве. По-видимому, не хотели преждевременно раскрывать
его расположение.
Под ночлег были отведены маленькие землянки, построенные еще
немцами, стоявшими здесь когда-то, обжитые ими, оклеенные сверх досок
картоном и желтой оберточной бумагой. Сохранились на стенах даже
открытки каких-то кинокрасавиц с огромными, хищными ртами и олеографии
колючих пейзажей немецких городов.
Артиллерийский бой продолжался. Земля дрожала. Сухой песок осыпался
на бумагу, и вся землянка противно шуршала, как будто кишела
насекомыми.
Мересьев и Петров решили лечь на воздухе, на расстеленных
плащ-палатках. Приказ был: спать не раздеваясь. Мересьев только
ослабил ремни протезов и, лежа на спине, смотрел на небо, которое,
казалось, дрожало в красноватом мерцанье разрывов. Петров сейчас же
заснул. Во сне он храпел, что-то бурчал, жевал и чмокал губами и весь
поджимался в клубочек, как ребенок. Мересьев набросил на него свою
шинель. Чувствуя, что ему не заснуть, он встал, поеживаясь от сырости,
сделал несколько резких гимнастических упражнений, чтобы согреться, и
сел на пенек.
Артиллерийский шквал уже схлынул. Только изредка то здесь, то там
батареи скороговоркой возобновляли беспорядочный огонь. Несколько
шальных снарядов прошелестело над головами и разорвалось где-то в
районе аэродрома. Этот так называемый беспокоящий огонь на войне
обычно никого не беспокоил. Алексей даже и не оглянулся на разрывы. Он
смотрел на линию фронта. Она была отлично видна во тьме. Даже сейчас,
в глухой час ночи, она жила напряженной, незатухающей тяжелой борьбой,
отмеченная на спящей земле багровыми заревами огромных, расплывшихся
на весь горизонт пожаров. Трепетные огни ракет маячили над ней:
синевато-фосфорические - немецкие и желтоватые - наши. То там, то
здесь подскакивало стремительное пламя, на мгновение приподнимая над
землей покров темноты, и после этого доходил до слуха тяжелый вздох
разрыва.
Вот послышался гуд ночных бомбардировщиков. Вся линия фронта сразу
покрылась разноцветным бисером трассирующих пуль. Как капли крови,
брызнули вверх очереди скорострельных зениток. Опять задрожала,
загудела, застонала земля. Но жуков, что басили в кронах берез, это не
беспокоило; в глубине леса человеческим голосом, накликая беду, ухал
филин; внизу, в лощине, в кустах, оправившись от дневного страха,
сначала робко, точно пробуя голос или настраивая инструмент, а потом в
полную силу засвистал, защелкал, запел соловей, захлебываясь в звуках
своей песни. Ему ответили другие, и скоро весь этот прифронтовой лес
звенел и пел, полный несшихся со всех сторон мелодичных трелей.
Недаром славились на весь мир знаменитые курские соловьи!
И вот теперь они неистовствовали в лесу. Алексей, которому завтра в
бою предстояло держать экзамен не перед комиссией, а перед лицом самой
смерти, не мог заснуть, слушая соловьиную перекличку. И думал он не о
завтрашнем дне, не о грядущем бое, не о возможной смерти, а о далеком
соловье, певшем для них когда-то на камышинской окраине, об "их"
соловье, об Оле, о родном городке.
Небо на востоке уже белело. Постепенно соловьиные трели вновь
заглушила канонада. Солнце медленно поднималось над полем сражения,
большое, багрово-красное, едва пробивая плотный дым выстрелов и
разрывов.
4
Битва на Курской дуге разгоралась. Первоначальные планы немцев -
коротким ударом мощных танковых сил взломав наши укрепления южнее и
севернее Курска, сжать клещи и, окружив всю курскую группировку
Красной Армии, устроить там "немецкий Сталинград" - были сразу спутаны
стойкостью обороны. Немецкому командованию в первые же дни стало ясно,
что обороны ему не прорвать и что, если бы это даже и удалось, потери
его при этом были бы так велики, что не хватило бы сил сжать клещи. Но
останавливаться было поздно. Слишком много надежд - стратегических,
тактических, политических - было связано у Гитлера с этой операцией.
Лавина тронулась с места. Она неслась теперь под гору, все
увеличиваясь в объеме, наматывая на себя и увлекая с собой все, что
попадалось на пути, и у тех, кто ее стронул, не было силы ее
остановить. Продвижение немцев измерялось километрами, потери -
дивизиями и корпусами, сотнями танков и орудий, тысячами машин.
Наступающие армии слабели, истекая кровью. Немецкий штаб отдавал себе
в этом отчет, но у него уже не было возможности удержать события, и он
принужден был бросать все новые и новые резервы в пекло разгоравшейся
битвы.
Советское командование парировало немецкие удары силами линейных
частей, державших здесь оборону. Наблюдая нарастание немецкой ярости,
оно держало свои резервы в глубине, ожидая, пока иссякнет инерция
вражеского удара. Как узнал потом Мересьев, их полк должен был
прикрывать армию, сосредоточенную не для обороны, а именно для
контрудара. Поэтому на первом этапе и танкисты, и связанные с ними
летчики-истребители были лишь созерцателями великой битвы. Когда враг
всеми силами втянулся в сражение, готовность э 2 на аэродроме была
отменена. Экипажам разрешили спать в землянках и даже раздеваться на
ночь. Мересьев и Петров переоборудовали свое жилище. Они выбросили
открытки кинокрасавиц и снимки чужих пейзажей, ободрали немецкие
картон и бумагу, украсили стены хвоей, свежими березками, и их
земляная нора больше уже не шуршала от падающего песка.
Раз утром, когда яркие солнечные лучи уже падали через незапахнутый
полог входа на устланный хвоей пол землянки, а оба друга еще
потягивались на сделанных в стенах нишах-койках, наверху по дорожке
торопливо протопали чьи-то шаги и послышалось магическое на фронте
слово: "Почтарь!"
Оба разом сбросили одеяла, но, пока Мересьев пристегивал протезы,
Петров успел догнать почтаря и вернулся, торжественно неся два письма
для Алексея. Это были письма от матери и Оли. Алексей вырвал их из рук
друга, но в это время на аэродроме часто забарабанили в рельс. Экипажи
вызывались к машинам.
Мересьев сунул письма за пазуху и, тотчас же забыв о них, побежал
вслед за Петровым по протоптанной в лесу дорожке, ведущей к месту
стоянки самолетов. Он бежал довольно быстро, опираясь на палку и лишь
слегка раскачиваясь. Когда он подбежал к самолету, мотор был уже
расчехлен, механик, рябой и смешливый парень, нетерпеливо топтался у
машины.
Мотор заревел. Мересьев посмотрел на "шестерку", на которой летал
командир эскадрильи. Капитан Чеслов выводил свою машину на поляну. Вот
он поднял в кабине руку. Это означало: "Внимание!" Моторы ревели. От
ветра белела прибитая к земле трава, зеленые кроны плакучих берез
стлались в воздушных вихрях и трепетали, готовые оторваться вместе с
сучьями от деревьев.
Еще по дороге кто-то из обогнавших Алексея летчиков успел крикнуть
ему, что "танкачи" переходят в наступление. Значит, летчикам сейчас
предстояло прикрывать проход танкистов через разбитые и перепаханные
артиллерией вражеские укрепления, расчищать и охранять воздух над
наступающими танкистами. Стеречь воздух? Все равно. В таком
напряженном сражении и это не могло быть пустым вылетом. Где-то там, в
небе, рано или поздно встретится враг. Вот она, проба сил, вот где
Мересьев докажет, что он не хуже любого другого летчика, что он
добился своего!
Алексей волновался. Но это не был страх смерти. Это не было даже
ощущением опасности, свойственным и самым храбрым, хладнокровным
людям. Его заботило другое: проверили ли оружейники пулеметы и пушки;
не отказал бы мегафон в новом, не опробованном в бою шлеме; не отстал
бы Петров, не зарвался бы он, если доведется ввязаться в драку; где
палка - не потерялся ли подарок Василия Васильевича; и даже: не стянул
бы кто-нибудь из землянки книжку - роман, дочитанный вчера до самого
интересного места и впопыхах забытый на столе. Он вспомнил, что не
попрощался с Петровым, и уже из кабины помахал ему рукой. Но тот не
видел. Лицо ведомого в кожаной рамке шлема пылало красными пятнами. ...
