Алексей Иванович Мусатов. Стожары
страница №6
...мени в запасе у них было много.- Иди, иди! Расцелуйся со своим Муромцем.
Санька подошел к табуну.
Лошади с мерным хрустом жевали влажную траву, точно зубрили урок.
Недалеко два палевых голенастых сосунка, вздрагивая и суча ногами,
торопливо сосали мать.
Лиска, по обыкновению, ходила в стороне от других лошадей и косила
глазом в поле, прикидывая, как бы незаметно улизнуть поближе к хлебам.
Санька отыскал Муромца и потрепал его по вздрагивающей бугристой шее.
Тот, не отрываясь от травы, лениво повел лиловым прозрачным глазом,
словно хотел сказать: "Видишь, завтракаю... И не мешай, сделай милость".
Но Санька не обиделся. Ведь это на нем Санька впервые обучался ездить
верхом. Бывало, упадет с него на всем скаку, а Муромец стоит и ждет,
когда Санька отлежится и вновь взберется на его спину.
А сколько возов сена, снопов хлеба, картошки перевезли они с Муромцем
для колхоза!
Санька развязал вещевой мешок, отломил полкаравая хлеба и положил
перед Муромцем.
Затем его потянуло к кузнице. Петька поморщился и посмотрел на
солнце.
Милая старая кузница! Как Санька любил старого Евсеича, который,
казалось, всю жизнь стучал у наковальни, любил вздохи твоего горна,
звонкий перестук молотов, запах угля, окалины.
От кузницы Санька пошел в поле.
- Смеешься, Коншак! - вышел из себя Петька. - Мы же так к поезду
опоздаем.
Но как не посмотреть последний раз на хлеба! Вот и материна делянка.
Пшеница поднялась сизой, почти вороненой стеной. Она закрывала узкую
тропу, и Санька. как волнорез, разрезал гладь поля, оставляя за собой
зыбкий, быстро утихающий след.
"Пожалуй, сам-десят придет, а то и больше", - подумал он про хлеб.
И вдруг его точно обожгло. Что же он делает? Если бы отец был жив...
если бы он знал... Мальчик долго перебирал колосья. В хлебах что-то
зашуршало.
На земле сидела серенькая мышь-полевка и старательно перегрызала
стебелек пшеницы. Вот стебелек наклонился, мышь ловко подтянула к себе
колос и принялась лакомиться зернами. Санька, как копьем, нацелился
удочкой, метнул в полевку, но та как ни в чем не бывало юркнула в нору.
- Вот вредина! - выругался Санька и принялся тыкать удочкой в землю.
- Защитим колхозный урожай! - засмеялся Петька.
- Смотри, сколько хлеба загубила! - кивнул Санька.
Петька оглядел кучки обгрызенных колосков:
- Да-а... разделано под орех. Почище, чем мы с тобой вчера.
Санька нахмурился. Вчерашний день! Лучше бы его и не было. И зачем
только они затеяли эту игру в лапту!
Санька поднял удочку, вылез из хлебов.
Теперь он нигде больше не останавливался, никуда не заглядывал.
Глава 28. БОЙ С ПЕТУШКОМ
До большака было совсем недалеко. Оставалось только обойти стороной
"хозяйство Векшина".
Чтобы, не ровен час, не встретить кого-нибудь из ребят или самого
деда Захара, Санька свернул в кустарник, примыкавший к участку.
В кустарнике паслось стадо коров.
Неожиданно кусты затрещали, словно сквозь них продирался сам леший, и
на дорогу вышел холеный, черный, как воронье крыло, бык Петушок с белым
пятном на лбу. В ноздри ему было продето железное кольцо, на лбу
курчавились мелкие завитки. За быком следовало несколько коров, как
видно отбившихся от стада.
Девяткин потянул Саньку в кусты:
- Замри! Лучше быку дорогу не переходить!
Но Петушок не заметил мальчишек.
Он степенно обогнул пруд, затянутый ряской, точно зеленым чесаным
одеялом, подошел к изгороди участка. Удивляясь, как это ему посмели
перегородить путь, бык уперся своим чугунным лбом в старенькую изгородь;
та крякнула и повалилась на землю. Петушок перемахнул через нее и,
скосив на коров глаза, протяжно замычал, словно приглашая всех зайти на
участок.
Коровы - рыжие, черные, палевые - неуклюже перепрыгнули через
поваленную изгородь, разбрелись по грядкам. Они с хрустом разгрызали
зеленые вилки капусты, губами выдергивали за ботву розовые хвостики
моркови, надкусывали огурцы, недоверчиво обнюхивали помидоры.
Петушок же, как и полагается хлебосольному хозяину, сам ни к чему не
притрагивался, а важно шагал через гряды все дальше, в глубь участка.
- Я коров задержу... А ты за пастухом беги. Быстро! - Санька сбросил
с плеч вещевой мешок.
Глаза у него сузились, весь он подался вперед и напружился. Так с
Санькой бывало всегда, когда он собирался ринуться в драку или навстречу
какой-нибудь опасности.
Петька схватил приятеля за гимнастерку:
- Куда?! Там же Петушок!
- Кому говорю! - прикрикнул Санька. - Коровы тут весь огород пожрут.
Зови пастуха!
Но Петька крепко держал Саньку за плечи и не трогался с места.
- С ума сошел! Закатает тебя Петушок, на рога поднимет. Помнишь, как
деда Векшина... Два ребра ему переломил. Не связывайся, Саня! Нам же на
станцию пора...
Неожиданно мальчишки услыхали знакомый голос:
- Ах, окаянные, ах, обжоры! Вот я вас!
Из дальнего угла участка, перепрыгивая через гряды и размахивая
пустой лейкой, мчалась Маша.
Она врезалась в коровье стадо. Но коровы не обратили на нее никакого
внимания.
Санька вырвался от Петьки и побежал девочке на помощь. Маша кричала,
как в барабан била кулаком в жестяную лейку. Санька пронзительно
свистел, улюлюкал, хлестал коров ореховым удилищем, пока оно не
превратилось в короткую расщепленную палку.
От такого энергичного натиска коровы смешались и отступили за
изгородь.
И вдруг трубный рев оглушил Саньку и Машу. Они оглянулись. На них
двигался Петушок. С губ его тянулась стеклянная слюна, глаза горели. Он
низко опустил голову, и ноздри, как мехи, выдували из земли две струйки
пыли. Бык словно предлагал помериться силами.
- Бежим скорее! - испуганно вскрикнула Маша.
Но бежать было поздно: бык находился всего в нескольких шагах. Санька
заслонил девочку своей спиной и, грозя Петушку обломком удилища, начал
медленно отступать назад.
Из-за кустов вынырнули Степа с Федей.
Через участок стремглав бежала Маша, а огромный черный Петушок, как
танк, надвигался на Саньку. Мальчик пятился назад, не сводил глаз с
быка, грозил ему обломком удилища и все продолжал уговаривать - то
строго, то просительно, как уговаривают злую цепную собаку:
- Ну-ну, Петушок, цыц, назад!.. Не сметь!
"Главное, не спускать с него глаз... главное, не бежать", - вертелось
у него в голове. Но Петушка, как видно, мало трогали Санькины уговоры, и
он подступал все ближе.
Санька нагнулся, схватил горсть земли и швырнул быку в глаза. Потом
сделал резкий скачок в сторону и бросился бежать. Петушок на мгновение
приостановился, потряс головой и вдруг с неожиданной резвостью кинулся в
погоню.
- Убьет он его! Убьет! - взвизгнула Маша и схватилась за голову.
Потом, не помня себя, выдернула из изгороди хворостину, какой впору
гонять только гусей, и побежала к быку.
- Куда?! - нагнал ее Федя и, оттолкнув в сторону, вырвался вперед.
Он бежал изо всех сил, но, как и Маша, тоже не знал, как и чем
остановить разъярившегося Петушка. Неожиданно он споткнулся о большую,
плетенную из прутьев корзину, в какие осенью собирали овощи. Схватил ее
и бросился к Петушку. С другой стороны к быку спешил Степа, волоча по
земле тяжелый кол.
Но Петушок, кроме Саньки, никого не замечал.
Санька хитрил, увертывался от быка, делал резкие скачки то вправо, то
влево, но Петушок, изловчившись, наконец с такой силой наподдал рогом,
что мальчик отлетел в сторону и распластался на земле.
Сгоряча он не почувствовал боли, проворно вскочил и побежал дальше,
но через несколько шагов снова упал. Петушок, храпя и брызгая слюной,
уже нацеливался для нового удара. В этот момент подоспел Федя. Он, как
сетку, с размаху набросил корзину на бычачью морду. Ослепленный Петушок
закружился на месте, замотал головой, потом принялся яростно буравить
рогом землю, но он был уже не опасен.
Прибежал Петька с пастухом. Стреляя, как из ружья, длинным кнутом,
пастух выгнал быка с участка.
Глава 29. НА ОГОНЕК
Маша, Федя и Степа осторожно повели Саньку домой. Девяткин нес сзади
Санькин вещевой мешок и без конца твердил о том, как он предупреждал
Саньку не связываться с Петушком.
Катерина выбежала ребятам навстречу и, побледнев, схватилась за
перила крыльца.
- Горе ты мое!.. Где тебя так?
- Это бык его... - шепнула ей Маша.
Увидев мать, Санька слабо улыбнулся:
- Ничего и не было-то... Он только один раз и боднул...
Катерина раздела Саньку, перевязала рану на боку и уложила его в
постель.
- Тетя Катя, может, доктора позвать? - предложила Маша.
- Сходите, ребята, да побыстрее.
Маша и Федя помчались в Торбеево в больницу. Через час они привели
фельдшера Ивана Ефимовича, сухонького, легкого старичка.
К избе Коншаковых сбежались почти все стожаровские мальчишки. Они
заглядывали в окна, в щели сеней, толкались у крыльца.
- Первое дело - не гомонить, - сказал Иван Ефимович. - Во-вторых,
отступить всем на двести шагов. Раз, два...
Он дождался, когда мальчишки отошли на середину улицы, к бревнам, и
скрылся в сенях.
- Маша! - подошел к девочке маленький, взъерошенный Тимка Колечкин. -
Это правда - беда с Санькой? Ты все видела? Расскажи...
И Маша рассказала, что произошло на участке.
- Вот... я всегда говорил... Санька, он ничего не боится! Он всегда
за других встает! - выкрикнул Тимка и многозначительно оглядел
подошедшего Девяткина. Потом пошептался с мальчишками Большого конца, и
они отозвали Петьку в сторону.
Начался долгий и возбужденный разговор.
Сначала Девяткин только посмеивался. Но кольцо мальчишек сжималось
вокруг него все теснее. Громче всех кричал на Девяткина Тимка.
Необычайно воинственный и решительный, он налетал на него, как молодой
петушок. Мрачно посматривал на Девяткина молчаливый Ваня Строкин.
Наконец мальчишки всей компанией подошли к Маше, Феде и Степе.
- Ребята, - запинаясь, заговорил Тимка, - что мы вам хотим сказать...
про Саньку сказать... Вы думаете, он нарочно пшеницу помял... думаете,
по злобе?.. Это все вот через кого получилось... - И он кивнул Петьке: -
Теперь сам говори.
- Да, Девяткин, - поддержали Тимку ребята, - ты же обещал.
- По-честному признавайся.
- Привык за чужой спиной прятаться.
- Ну, через меня, - посапывая, буркнул Петька, - ну, виноват.
- Ты подробно объясняй... - толкнул его Тимка. - Все равно не
отпустим, пока правду не скажешь.
- Мы в лапту играли вчера, - уныло сказал Петька, - ну, Тимкин мяч и
залетел к вам на участок.
- Не залетел, а ты его запулил, - поправил Тимка.
- Ну, запулил...
- А искать перетрусил. Санька же не побоялся и Петьку заставил с
собой пойти. Ну, и помяли вашу пшеницу.
Федя и Степа переглянулись.
Так вот оно что! А ведь вчера чего они только не передумали! Семушкин
решительно заявил, что Санька помял их лучшую пшеницу из-за мести. И,
что греха таить, "векшинцы" почти согласились с Семушкиным.
Только одна Маша продолжала упорно твердить, что Санька "не такой".
- Эх, вы! - упрекнула Маша мальчишек Большого конца. - Знали - и
молчали до сих пор!
- Мы бы не молчали, - вздохнул Тимка, - мы Девяткина все утро не
могли найти... Нужно, чтобы он сам во всем признался.
Из избы вышел Иван Ефимович, и вслед за ним - Катерина.
Мальчишки моментально окружили их.
- Ну что ж, - прощаясь с Катериной, сказал фельдшер, - пока с вашим
молодым тореадором ничего страшного. Подождем до завтра. Поднимется
температура - привозите в больницу. Держите его в постели. Посторонних,
конечно, никого. - И он выразительно покосился на ребят.
Те еще немного постояли около избы и начали расходиться по домам.
Но в сумерки Маша и Федя вновь прибежали к дому Коншаковых. Они
принесли с собой свежих огурцов и недозревших яблок. У крыльца уже стоял
Тимка и упрашивал Катерину принять для Саньки кузовок лесной малины.
- Ничего он не желает сейчас... Лежит, стонет, - отмахнулась Катерина
и упрекнула ребят: - Наломали вы дров! Охота вам была бугая дразнить!
- А мы не дразнили. - И Маша рассказала, как все случилось.
- Вот оно что! А я думала, созорновал Санька. - Катерина посмотрела
на Федю: - Так это ты его из беды выручил? Ну, спасибо тебе. Теперь
побратимы с ним будете.
Из избы выбежала Феня. Она держала в руках вещевой Санькин мешок,
молоток и пару сапожных колодок.
- Мама, а молоток с колодками зачем? Санька же за рыбой собрался...
Ой, - испуганно шепнула она, - я ж догадалась... он не за рыбой, Санька,
он в город, в сапожники собрался...
Катерина долго держала в руках молоток и колодки. Неужели не
сохранила она семьи, как наказал Егор, не пристрастила мальчика к земле,
к крестьянскому труду, к школе?
- Тима, был у вас такой сговор - в сапожники податься? - спросила
Катерина.
- Ну, был... - потупив глаза, признался Тимка. - Только меня мамка не
пустила.
Лицо Катерины омрачилось.
- А меня вот сынок ни в грош не ставит. Только слава, что под одной
крышей ночуем.
- Тетенька, - разжалобилась Маша, - не говорите так!.. Может, он,
Санька, из-за пшеницы перепугался... А... а теперь мы его никуда не
отпустим...
Катерина устало махнула рукой:
- Идите-ка вы по домам.
"Не отпустим", - вспомнила Маша свои слова, когда вместе с Федей и
Тимкой шагала по улице. Легко сказать, но как это сделать? К Саньке за
последнее время и так не подступишься.
- Колодки сапожные видели? - остановилась Маша.
- Они с Девяткиным давно в сапожники идти надумали. Им Евдокия все
уши прожужжала, - пояснил Тимка.
- Да как он смел из колхоза уйти? - возмутилась Маша. - Тут все
работают я не знаю как... И мать его старается...
- А просто он свои Стожары не любит, - задумчиво сказал Федя. - Был
бы я из вашего села... - Он не договорил и долго смотрел вдоль улицы.
- В самом деле, - не унималась Маша, - а дядя Егор с войны вернется.
"Где мой Санька? - спросит. Как он тут?"
Неожиданно Тимка издал странный звук, словно ему сдавило горло.
Маша удивленно обернулась:
- Ты что, Тимка?
- А то... судите, рядите! А ничего вы... ничего по-правильному не
знаете! А... а если не вернется дядя Егор?
- Как - не вернется?
Тут Тимка вспомнил про свою клятву и замолчал.
Но Маша с Федей, почуяв неладное, не отступились от него.
Тимка подумал, что тайна тайной, но Саньку выручать как-то надо. И он
рассказал про его горе.
Ребята долго стояли молча.
Клочковатые, рваные тучи затягивали небо. Тревожно заскрипели от
ветра старые дуплистые липы. Вдалеке, за лесом, вспыхивали зарницы. В
избах зажигали лампы и коптилки. Вот вспыхнул огонек в оконце у Андрея
Иваныча.
Сколько уж раз в своей маленькой жизни дети приходили на этот огонек!
- Ты куда, Маша? - спросил Тимка, когда девочка круто повернула в
сторону.
- К нам пойдемте, к Андрею Иванычу.
- Я же слово Саньке дал.... - испугался Тимка. - Теперь по всему
свету пойдет...
- Андрею Иванычу можно сказать. Ему все можно.
Глава 30. В НОЧНОЙ ЧАС
Санька лежал в сенях. Боль понемногу утихала. Только когда он
поворачивался или сильно вздыхал, в левом боку поднималась острая,
колющая резь, отчего трудно становилось дышать.
Осторожно ступали через сени мать, Феня, Никитка. За бревенчатой
стенкой сеней шептались мальчишки. Сквозь щели Санька не раз ловил их
любопытные взгляды.
Потом на крыльце мать долго разговаривала с ребятами. О чем, Санька
толком разобрать не мог, но по отдельным словам догадался, что речь шла
о нем. И от этого было неловко и беспокойно.
"Подумаешь, прославился!.. Быку на рога попал", - досадовал он на
себя. Хотелось задремать. Но голова была свежа, сон не шел. В памяти
оживали все события последних дней: игра в лапту, помятая пшеница,
собрание, слова матери: "Осрамил он нас, Коншаковых".
- А это правда, что вся пшеница у вас на участке погибла? - услышал
Санька голос Тимки. - И помочь ничем нельзя? А? Маша?
- Как ей поможешь, если она помята... - ответила Маша.
- Тетя Катя, а вы какого-нибудь такого лекарства не знаете? -
допытывался Тимка. - Только бы в колхозе зла на Саньку не имели.
- Ох, ребята, - вздохнула Катерина, - боюсь, что ничем вы не поможете
пшенице. Вот разве Андрея Иваныча спросить или деда Захара. Может, они
что посоветуют.
Санька закрылся одеялом.
"Только бы зла не имели", - не выходили у него из головы слова Тимки.
Сумерки сгущались.
Ребята с крыльца разошлись.
По улицам с тяжелым топотом прошло стадо. Корова шумно ввалилась во
двор. Мать вышла к ней с подойником и, присев на корточки около тяжелого
теплого вымени, завела с коровой длинный разговор о том, как ей сегодня
гулялось, хороша ли была трава на пастбище, вкусна ли вода на водопое.
Санька приподнялся с постели и охнул от боли. Но потом схитрил - не
стал поднимать левую руку, кое-как оделся и бесшумно вышел на крыльцо.
Ноги сами повели его к дому учителя.
Вот и огонек в окне.
Ноги у Саньки сразу отяжелели, словно дорожку около избы занесло
сыпучим, вязким песком. Что он скажет Андрею Иванычу? Как посмотрит на
него? Уж не вернуться ли обратно? Все же Санька пересилил себя, вошел в
дом и замер.
У книжной полки, освещенной светом лампы, рылись в книгах Тимка, Маша
и Федя. Они с удивлением посмотрели на Саньку. Первый бросился к нему
Тимка:
- Ты почему встал? Тебе же лежать надо!
- Андрей Иваныч где? - растерянно спросил Санька.
- А он... он к вам ушел... Тебя проведать, - сказала Маша и почему-то
переглянулась с Федей и Тимкой. - Вы разошлись, наверное. Ты садись,
Саня, подожди... Тебе не очень больно?
Федя пододвинул ему табуретку. Санька осторожно присел, искоса
поглядел на ребят.
- А нам Андрей Иваныч книжку какую нашел! - сказала Маша. - Про
пшеницу.
- Что - про пшеницу? - вздрогнул Санька.
- Слушай, я тебе прочту... очень интересно. - Федя раскрыл тоненькую
брошюру: - "В конце июля неожиданно прошел ливень с градом, и пшеница у
нас полегла. Что было делать? Но мы не сдались и вышли всей бригадой в
поле. Пять дней поднимали прибитые к земле стебли пшеницы и клали их на
бечевки, натянутые поперек делянки на колышки. Потом пшеницу подкормили,
и она вскоре оправилась и пошла в рост..."
- Это кто пишет? - спросил Санька.
- Колхозница одна... из своего опыта. Андрей Иваныч говорит:
обязательно надо по ее примеру сделать. Может, и наша пшеница
поправится.
- Только вот у нас бечевки нет, - заметила Маша.
- Это пустяки, - оживился Санька. - У нас с Тимкой лыко в пруду
мокнет. Хорошую бечевку можно сплести. Правда, Тимка?
- Само собой... А колышки в роще нарубим.
- Тогда завтра и начнем! - нетерпеливо заговорила Маша, но тут в
дверях показался Андрей Иваныч.
- Здесь он, Катерина Васильевна, не волнуйтесь, - сказал учитель,
выглянув за дверь.
- Тревога ты моя! - Катерина вбежала в комнату и всплеснула руками. -
Куда тебя понесло такого! Полдеревни обыскала...
- Андрей Иваныч! - поднялся Санька. - А это правда - пшеницу спасти
можно? Вы только скажите, я что угодно сделаю.
- Ну-ну, дружок! -остановил его учитель. - Ты пока об этом и не
думай. Все, что надо, ребята сами сделают. Иди-ка домой с матерью,
ложись в постель. Бык - это не шутка.
Он проводил Катерину и Саньку до угла и вернулся к ребятам.
Дома Катерина уложила Саньку в свою постель, напоила липовым цветом,
закутала в одеяло и по привычке принялась прибирать избу. Но все
валилось у нее сегодня из рук. Пол она подмела только наполовину и,
оставив веник посредине избы, начала переставлять у печки какие-то
горшки, крынки, чугуны.
"Что за напасти на мою голову! - думала Катерина. - Молчит, давно и
упорно молчит Егор. И, видно, неспроста... Теперь это несчастье с
Санькой. Что, как он останется на всю жизнь калекой?"
В избу вошла Евдокия Девяткина. Постояла около задремавшего Саньки,
повздыхала, поохала, потом присела к столу:
- Давно бы ему в город уйти. Не угодил бы быку на рога.
- Так это ты моему парню голову вскружила? - с изумлением спросила
Катерина. - От дома подался... Спасибо, соседушка!
- Малый не чета тебе, посговорчивее. Да и в разум входит, смекает,
как к жизни надо прививаться. И ты его, Катерина, не держи. Я вот по
Петьке сужу. Охоты нет, насильно их за книжку не усадишь. Пусть уж
верному делу обучаются, время такое. - Евдокия оглядела потемневшую от
солнца Катерину. - Ты бы и о себе подумала. Приросла к этой делянке,
извелась вся, щепка щепкой стала... Говорят, с сорняками никак не
справишься?
- Одолевают, Евдокия, - пожаловалась Катерина. - Только выполешь, они
опять лезут.
- То-то вот... Сил кладешь много, а хлеба достанется - ребят не
прокормишь.
- К чему ты речь ведешь? - насторожилась Катерина.
- А к тому... На сторону тебе с семьей подаваться надо.
-Да что ты говоришь такое! - вздрогнула Катерина. - Егор тут жизнь
прожил, а я вдруг кину все, уеду невесть куда, как безродная. Он ведь
какой наказ мне, Егор, оставил: "Катерина, сказал, двух грехов не прощу:
ребят потеряешь и от земли если отступишься". Да нет! Как можно!
- Егору Платоновичу сейчас про наши дела и думать недосуг, -
вздохнула Евдокия. - Война - это тебе, голубушка, не колхоз Пушкина: и
гремит и воет...
Катерина в замешательстве вскинула голову:
- Да что ты, право, и так на душе неспокойно.
Посидев еще немного, соседка ушла.
Ночью Катерине приснился сон. Высокий небритый солдат в порыжевшей,
заскорузлой шинели стучал в окно, протягивал узелок с бельем и просил
постирать.
"К чему бы это?" - проснулась Катерина в холодном липком поту,
поднялась с постели и долго всматривалась в ночную улицу.
Потом постояла над Санькой, потрогала его лоб и вновь прилегла. Но
сон не шел.
"Все Евдокия виновата. Наговорила с три короба - бессонницу наклика-
ла", - с досадой подумала Катерина и, поднявшись, бесцельно бродила по
избе, не зная, как скоротать время до рассвета. Потом решила, пока
ребята спят, посмотреть их одежду. Собрала рубахи, кофты, штаны, где
поставила латку, где пришила пуговицу. Дошла очередь до Санькиной гимна-
стерки. Карман на груди был разорван и заколот булавкой. Катерина выта-
щила булавку, и из кармана выпали записная книжечка, какие-то бумажки,
огрызок расчески и маленькое щербатое зеркальце.
"Растет, прихорашиваться начинает", - усмехнулась Катерина, сложила
вещи в отдельную кучку, аккуратно расправила бумажки. Одна из них
оказалась конвертом с отпечатанным на машинке адресом: "Колхоз имени
Пушкина, Коншаковой Екатерине Васильевне".
Катерина с недоумением повертела конверт в руках. Был он засален,
надорван, протерся на сгибах. Похолодевшими пальцами Катерина вытащила
из него узкую полоску бумаги. Прочла... И тут ей показалось, что пол
дрогнул под ногами, лампа покачнулась, застлалась туманом. Катерина
тяжело осела на лавку, ухватилась за угол стола...
Сидя в полутьме, боясь пошевельнуться, она пыталась собраться с
мыслями. "Как же, как же это?.. Что ж теперь делать?! Неужто конец
всему?"
Похоронная смутно белела в руке. Она жгла руку. Катерина еще раз
посмотрела на бумажку. Вот и число и месяц. Значит, это случилось уже
давно... И она ничего не знала. Санька все скрыл от нее... Но зачем? И
Катерине многое стало понятным. Так вот почему сын так изменился за
последнее время, стал не по годам серьезен...
Санька вдруг задвигался, судорожно замахал рукой, словно отбивался от
кого, и хрипло забормотал:
- Цыц, Петушок, цыц! Не сметь!
Катерина вздрогнула, поспешно сунула в карман гимнастерки похоронную
и подошла к сыну. Мальчику стало хуже, лицо его горело, он тяжело дышал.
Катерина, смочив в холодной воде полотенце, положила его Саньке на лоб,
посидела у изголовья, затем вновь потянулась к гимнастерке. Но тут
заворочалась в постели Феня, Никитка спросонья попросил пить. Катерина
вдруг представила себе, как сейчас ребята проснутся все разом, увидят ее
лицо, поймут, что случилось, заревут в три голоса, а вместе с ними
взвоет и она.
"Нет, нет... Разве горю поможешь?.. Будь пока все по-старому, -
подумала Катерина. - Пусть пока и ребята ничего не знают".
Она вложила в карманы остальные Санькины вещи, осторожно подсунула
гимнастерку на старое место - Саньке под голову. И, роняя скупые слезы,
долго всматривалась в обветренное, шершавое лицо мальчика: "Печальник
мой... мужичок... Вот и детству конец. А тебе бы еще играть да бегать".
Начинало светать. Катерина вышла во двор, машинально подоила корову,
по звуку пастушьего рожка выпустила ее на улицу и, с трудом передвигая
ноги, побрела на конюшню за подводой, чтобы отвезти Саньку в больницу.
Глава 31. "МЫ НЕ СИРОТЫ!"
Через неделю Саньку выписали из больницы.
- Ох, Саня, перемучилась я! - только и нашлась сказать мать. - Ну,
как теперь? Подправили, здоров? Пройдись, Саня, я посмотрю.
Санька неловко прошелся от окна до порога, потом пристально посмотрел
на мать - так она изменилась за эти дни. Глаза запали, спина
ссутулилась, и вся она стала сухая, маленькая, черная, как цыганка.
- Еще неизвестно, кому из нас в больнице надо бы лежать, - хмуро
сказал Санька.
- Мне-то с какой стати! - деланно удивилась Катерина. - Солнышко меня
припекло, жара-то какая стоит... - И она принялась кормить Саньку
завтраком.
Потом достала из сундука мешочек с прошлогодни ми лесными орехами,
насыпала их горкой на стол:
- Щелкайте тут, отдыхайте... - И, что-то шепотом наказав Фене, ушла
на работу.
Но, как только за Катериной захлопнулась калитка, Феня запрыгала
вокруг брата на одной ножке и все выболтала. Он, Санька, теперь как
раненый в госпитале, а она вроде санитарки, и раненый должен ее во всем
слушаться, тяжелого ничего не поднимать, из дому не отлучаться и лежать
в постели.
- Я вам покажу раненого! - обиделся Санька. - Выходи на одну руку,
всех поборю! - И, ухватив Феню с Никиткой, повалил их на кровать.
В избу заглянула Евдокия. Она расспросила Саньку о здоровье,
больнице, пожурила за отчаянный характер.
- Мыслимое ли дело - с быком схватился! Он бы тебя насмерть закатать
мог. Петька-то мой до чего перепугался - до сих пор во сне бугаем
бредит. И зачем вам Петушок спонадобился? Шли бы да шли с Петькой своей
дорогой. - И Евдокия заговорщически подмигнула: - А теперь когда по
рыбку-то соберетесь?
Санька сделал вид, что не расслышал.
Евдокия заглянула за ситцевый полог, на кухню, где хозяйничала Феня,
помогла ей загрести угли в печке, потом, порывшись в карманах, достала
розовую паточную конфетку и сунула девочке в руку:
- Все одни, все сами... сироту вы горемычные...
- Мы не сироты! - обиделась Феня. - У нас и тятька есть и мамка!
Евдокия погладила Феню по волосам, покачала головой, потом отозвала
Саньку в сени и шепнула:
- Ты поскорей поправляйся. Рыбка, она ждать не будет. Говорила я с
мачехой - она тебя не держит, иди теперь хоть на все четыре стороны.
- Говорила? - оторопел Санька.
Так, значит, мать знает о его сборах и не хочет его останавливать.
Но эта новость не принесла Саньке облегчения.
- "Бедные, горемычные"! - передразнила Феня Евдокию, когда та наконец
ушла. - Какие мы горемычные!
Вон у Тимки родная мать, а спуску не дает. А меня мамка только один
раз за уши подергала, когда я в сметану пальцем залезла. И то не больно.
А тебя и совсем никогда не дергает.
Феня вдруг разжала ладонь и положила на стол липкую конфету:
- Вот! Не нужно мне. Пусть мухи лижут. - И она печально посмотрела на
брата. - И что это с мамкой нашей стало? Как неживая ходит. И по ночам
не спит.
- Из-за тятьки, поди, все?
- Из-за тятьки, само собой. И через тебя еще.
- Через меня?
- Знаешь, как она расстроилась, когда мешок твой разбирала! А там и
белье, и полотенце, и колодки сапожные... Ты от нас уйти хотел? Да?
- Куда уйти?! Мы с Петькой рыбу ловить собирались. - Санька низко
наклонился над скатертью, словно впервые заметил, какие интересные на
ней цветы и узоры.
- С колодками-то за рыбой! - вздохнула Феня. - Так не бывает. Мамка
сразу догадалась, что ты задумал. "Ни в грош он меня не ставит, - это
мамка про тебя так говорила, - только слава, что под одной крышей
живем".
"Как это ни в грош?" - хотел было запальчиво вскрикнуть Санька, но
Феня смотрела с такой укоризной, что он еще ниже склонился над столом.
- "И жизнь, говорит, ему наша неинтересная, - продолжала Феня. - И не
поговорит никогда по-людски. Все швырком да броском". А знаешь, мамке
одной как трудно! Вчера пришла с поля, села на порожек разуваться, да
так и заснула. Уж мы ее будили с Никиткой, будили... - Феня вдруг
прижалась к брату и горячо зашептала: - Ты просто глупый, Санька...
совсем глупый... Она же, мамка наша, самая хорошая!
Пожалуй, впервые в жизни Санька не нашелся, что ответить сестренке.
Он не фыркнул на нее, как обычно, не засмеялся, а только освободил руку
и молча направился к двери. У порога остановился и, не глядя на
сестренку, тихо спросил:
- Как там с пшеницей на участке у Векшина... не слыхала?
- Сказывала Маша... Они ее поднимать начали, а потом перестали.
- Почему?
- Дедушка, говорят, запретил.
"Так я и знал - засыплются!" - с досадой подумал Санька и вышел на
улицу.
Утром прошел дождь, и вода стояла во всех ямках и выбоинах, будто
земля продырявилась от старости, и в дырках виднелось голубое небо.
Мальчишки били по лужам, длинными жердями, обдавая друг друга
брызгами воды.
Стараясь не попасть им на глаза, Санька юркнул в огород и огляделся.
Погреб в дальнем углу огорода завалился, зарос высокими цветами
иван-чая, молодыми березками; огородная изгородь покосилась, бурьян и
крапива подступали к самым грядкам.
Санька достал косу и принялся за работу.
Крапива была высокая, старая, жилистая и, падая на землю, все
старалась задеть Саньку своими злыми зубчатыми листьями. Но мальчику
казалось, что в руках у него уже не коса, а дивный меч-кладенец, а
крапива - полчище злых врагов и он бьется с ними не на жизнь, а на
смерть.
Вскоре в огород заглянула Феня.
- Брось косу, брось! - закричала она, бегая вокруг брата. - Мамка что
наказывала? Ты больной, тебе лежать надо!
Но Санька так широко и яростно размахивал косой, что подступиться к
нему было невозможно.
- Запустили тут без меня, - ворчал он. - Не огород - лес дремучий.
Феня посуетилась, покричала, потом отыскала грабли и принялась
сгребать крапиву в яму около изгороди.
Разделавшись с крапивой, Санька взялся за бурьян.
Неожиданно Феня оглянулась и заметила Федю и Машу. Перегнувшись через
изгородь, они с таким видом смотрели в огород, словно видели там что-то
необыкновенное.
Позади Маши стояла Долинка и жевала подол ее платья. Но девочка
ничего не замечала.
- Косит, косит, - шепнула она Феде и полезла через изгородь.
Трухлявая перекладина не выдержала тяжести, переломилась, и Маша
полетела в яму, набитую крапивой.
Феня прыснула в рукав. Маша мигом вскочила и, как ни сильно обожгла
ее крапива, тоже рассмеялась. Потом подбежала к Саньке и схватила его за
руку:
- Косишь? Да? И не болит ничего? Теперь все можно?
- Можно, - кивнул Санька, - хоть завтра на сенокос.
- Вот хорошо, Саня! А мы-то думали!.. Федя, да иди же сюда!.. Ну что
вы, какие... А еще тореадоры! Ну, поздоровайтесь!
Мальчики встретились глазами, потом неловко шагнули навстречу друг
другу и крепко, по-мужски, пожали руки.
Маша перевела дыхание:
- Ну вот, давно бы так!
Долинка, точно догадавшись, что между ребятами полный мир и согласие,
скакнула в огород и, лихо взбрыкивая ногами, принялась бегать вокруг
ребят. Не стояла на месте и Маша. Крапива давала себя знать. Девочка то
пританцовывала, то, поджав, как журавль, одну ногу, другой старалась
потереть обожженное крапивой колено.
- Голы ноги не казать! - засмеялся Санька. - А ты поплюй, где болит,
или землей потри.
Потом все они присели под тополем, и Санька узнал от Маши, что нового
произошло в деревне за эту неделю.
А нового было немало.
Андрея Иваныча назначают директором семилетки. Недавно они вместе с
Татьяной Родионовной собирали на беседу всех ребят, которые оставили
школу, и их матерей. Разговор был долгий. Почти все матери согласились,
что детям нужно вновь садиться за парты. Сейчас Тимка Колечкин, Ваня
Строкин и другие ребята уже ходят к учителям заниматься. Занимается и
Федя.
Санька растерянно заморгал глазами: ребята возвращаются в школу. Вот
это новость!
- Ты, Саня, хорошо шел по русскому языку, - шепнула Маша, - помог бы
Феде, трудно ему очень.
- Какой я помощник... сам все перезабыл, - смутился Санька и попросил
рассказывать дальше.
- Андрея Иваныча в колхозе членом правления избрали, - продолжала
Маша. - На днях собрание было. О Старой Пустоши говорили. Твоя мать
колхозникам какую-то тетрадочку читала - в ней много чего про Пустошь
написано.
- Это тятькина тетрадь, я знаю, - сказал Санька. - И что решили?
- Решили всю Пустошь целиком поднять. Татьяна Родионовна с учителем в
район поехали, с планом.
- Это да! Это по-стожаровски! - одобрительно сказал Санька. Ему очень
хотелось спросить о пшенице на пятой клетке, но он не решался.
Вдруг Федя сам заговорил об этом:
- На пятую клетку поглядеть хочешь?
Санька нахмурился. Разве это по-дружески - напоминать о том, что
хотелось бы забыть навсегда, как дурной сон?
Санька поднялся и взял косу. Нет, никогда ребята не простят ему
гибели пшеницы. И взрослые не простят, и Андрей Иваныч...
- Почему ты молчишь? - допытывался Федя. - Я серьезно спрашиваю.
- А о чем говорить! Не удалось ведь поднять пшеницу...
- Да он же не знает ничего! - Маша всплеснула руками. - Как с луны
свалился... - И она потянула его за собой: - Пойдем на участок скорее,
сам все увидишь.
- А дед Векшин... он же меня...
Но Маша только махнула рукой и рассмеялась.
Глава 32. "КОНШАКОВКА"
На участке ребята шумной гурьбой окружили Саньку.
- Здоров, тореадор?
- Как боевое ранение?
- Поправился ты на казенных харчах...
- Подождите, ребята, дайте ему прежде с пшеницей поздороваться. -
Маша растолкала мальчишек, подвела Саньку к пятой клетке. -
Здравствуйте, колоски, здравствуйте, зернышки! Это вот Саня Коншаков.
Скажите ему, что вы живы, здоровы.
В другое время Санька, может быть, и посмеялся бы над таким странным
разговором, но сейчас он молча опустился перед посевами на корточки.
Каждый смятый стебелек пшеницы был поднят с земли, расправлен и привязан
лыком к тонкой хворостинке. Кое-где колоски увяли, сморщились. Но таких
было немного. Большинство стебельков стояли бодро, крепко вцепившись в
землю корешками.
На второй половине клетки хворостинок уже не было, но и там пшеница
была прямая, сильная, словно никогда Санькины колени не приминали ее к
земле.
- Вы что, поднимали ее или нет? - вполголоса спросил Санька.
- Немножко поднимали, а потом бросили, - сказал Федя.
- А почему же она вся выпрямилась?
- За это твоего отца благодарить нужно.
- Тятьку? - Санька ничего не понимал.
- Его... Такой уж он сорт вырастил. - И Федя рассказал:- Отвезли тебя
в больницу, а мы - на участок. Колышков наготовили, Тимка с Ваней
Строкиным нам бечевок наплели из лыка. Начали мы каждый примятый
стебелек поднимать да к хворостинке привязывать. Поднимем, подкормочку
сделаем, польем. А стебельков этих знаешь сколько! Одну тысячу подняли,
другую, третью, а им конца-краю нет. Поясницы у всех онемели. Семушкин -
так тот заболел даже. Тебя мы честили - поди, каждую минуту икалось. А
на третье утро выходим на участок и видим: пшеница сама начала
выпрямляться. Дедушка с учителем обрадовались и говорят нам: "Не надо
теперь никаких хворостинок, это неполегающая пшеница. Сама встанет". И
правда, на пятый день вся она и поднялась.
- А знаешь, как мы ее назвали? - спросила Маша.
- "Неполегающая"?
- Нет.
- "Стожаровка"?
- Опять не угадал. "Коншаковка"!
- "Коншаковка"?! - вздрогнул Санька.
- Теперь твоего отца люди никогда не забудут, - тихо сказал Федя.
Санька низко склонился над посевами. Он вдыхал запах влажной земли,
стеблей пшеницы, у него щемило сердце, и хорошие, благодарные слова к
товарищам роились в его голове. Но Санька не умел говорить таких слов.
Он только вытащил из кармана горсть орехов и принялся оделять всех по
очереди:
- Берите, берите, у нас дома много.
- Дед Захар идет! - подбежал вдруг Семушкин. - Как с Санькой-то быть?
- Он с нами работать будет, - ответила Маша. - Так дедушке и
скажем... Правильно, ребята?
- Правильно-то правильно, - неопределенно протянул Семушкин, - только
он ведь такой, дед Захар... кто его знает...
Невдалеке мелькнула белая дедова рубаха.
- Я ему потом покажусь... - Санька подался за куст.
Но было уже поздно. Дед Захар подошел к ребятам, потянул носом:
- Чую, каким духом пахнет, чую. Ну-ка, гроза плодов и злаков, выходи
на свет божий, держи ответ!
Санька вышел из-за куста и неловко одернул гимнастерку.
Маша бросилась к деду Захару, повисла у него на руке:
- Дедушка, голубчик! Мы же вам про все сказывали... Не стращайте вы
Саньку!
- Цыц вы, заступники! - отмахнулся старик. - Раз парень с быком в
единоборство пошел, такого не застращаешь. А вот спросить - я его
спрошу... Иди-ка ближе, Александр... - Захар пошевелил мохнатыми
бровями, проницательно оглядел мальчика. - По какую такую ты рыбку с
сапожными колодками собрался? Ась?
Санька молчал.
- Та-ак... Крыть нечем. Из деревни, значит, в сторону вильнул, на
другую стежку задумал переметнуться. Тут батька твой каждую делянку
выхаживал, потом поливал, артель нашу на крепкие ноги ставил, а тебе не
по сердцу все... Ну, скажем, ты уйдешь, Степа, потом Алешка, Маша... А
кто пожилым да старым на замену встанет? Кто за плугом ходить будет,
хлеб растить, землю ублажать? Земля - она ведь не каждого примет, ей
радеющие люди нужны, заботники, мастера первой руки... - Захар прикрыл
ладонью глаза, посмотрел на небо. - Ты вот гляди, примечай. Вон тучка
над бором зароилась. Тебе оно невдомек, а я слышу - дождиком от нее
тянет. Спорым, мелким. Такой дождь дороже золота, он все богатство наше
растит. А вон пшеничка колос нагуливает, лен-долгунец на высоту тянется,
овсы в трубку пошли. Тут немец, чугунная его башка, повытоптал все,
запоганил, а мы через два года столько доброго повыращивали! А подожди,
солдаты к домам вернутся - не такая благодать будет. Чудо у нас земля
какая! Уважительный человек от нее нипочем не оторвется.
Санька смотрел себе под ноги.
- Про пшеницу я тебе слова не говорю, - продолжал Захар. - Пока ты в
больнице был, ребята грешок твой покрыли. Да и пшеничка свое показала,
спасибо Егору Платонычу. - Он достал из-за пазухи грушу, протянул
Саньке: - Отведай вот... За мир, так сказать, да согласие!
Санька бережно взял грушу и сунул ее в карман:
- Спасибо, Захар Митрич!
- Ты при мне кушай, при мне! А семечки верни. Да не проглоти
ненароком какое, зубом не повреди.
- Не спорь с ним, - шепнула Маша. - Он всех так угощает.
Санька быстро съел грушу и ссыпал коричневые скользкие семечки деду
Захару на ладонь.
- Ну как?
- Вкусная!
- То-то! - довольно сказал Захар. - Теперь буду ждать, когда ты меня
такими же угостишь.
Потом дед вспомнил, что его ждут дела, и ушел. Федя с Машей повели
Саньку по участку, объясняя, где у них какой сорт посеян, чем он
знаменит, откуда получены семена. Санька слушал молча, внимательно.
Остановился у клетки с горохом, густо обсыпанным кривыми пузатыми
стручками, под зеленой кожицей которых угадывались крупные горошины.
- Сорт "отрадный", - пояснил Федя. - В локтевском колхозе выпросили,
у бригадира. Очень высокоурожайный и засухоустойчивый.
- Сладкий-пресладкий! Попробуй! - шепнула Маша.
- Конечно, сорви, - разрешил Федя. - Один стручок - это можно.
- Раз опытный, зачем же... - отказался Санька.
Глава 33. МЕЧТА-ДУМА
На участке показался Андрей Иваныч.
Ребята побежали ему навстречу.
- А, Саня! - заметил его учитель. - Вернулся? Как чувствуешь себя?
- Совсем здоров, Андрей Иваныч.
- Вот и ладно. Сейчас болеть не время. Я как раз добрые новости из
района привез. Где там Захар Митрич? Позовите его, ребята!
Но старик и без того спешил к учителю.
Андрей Иваныч протянул ему газету:
- Читайте, Захар Митрич, что о Стожарах пишут.
Санька заглянул деду через плечо.
Районная газета "Ленинский путь" горячо поддерживала патриотическое
начинание колхоза в Стожарах - поднять Старую Пустошь и расширить
посевную площадь. Она призывала другие колхозы подхватить почин
стожаровцев, чтобы дать стране больше хлеба. На страницах газеты
подробно было рассказано о бригаде Катерины Коншаковой, которая уже
делом доказывает, какие богатые хлеба можно вырастить на заброшенной
земле.
- В запевалы, значит, выходим, - повеселел Захар. - Весь район
всколыхнули.
- И еще порадую, Захар Митрич, - сказал учитель: - я там, в районе,
"коншаковку" нашу показывал. Заинтересовались люди. Судя по всему,
придется этот сорт не только для себя размножать, а для всего района.
- Давно бы Стожарам так жить! - Захар покосился на ребят, потом на
грядку с клубникой: - Чего ж ягоды не собираете? Переспеют. Вы бы ее
того... Да и Андрея Иваныча угостить не грех.
- Пойду Катерине Васильевне новость сообщу, - сказал учитель и позвал
с собой Саньку.
Они направились в поле.
Андрей Иваныч задумчиво смотрел по сторонам, потом остановился:
- Смотри вперед, Саня, - вон туда, где Старая Пустошь. Представь, что
там будет через несколько лет, Хлеба стеною стоят, высокие, густые и с
таким удивительным колосом, что все, кто ни проходит мимо,
останавливаются и спрашивают: "Что это за пшеница такая диковинная?" -
"А это "коншаковка", - отвечают людям и рассказывают, как и откуда
появилась на земле эта пшеница. Смекаешь, Саня?
- Смекаю, Андрей Иваныч, - прошептал мальчик.
- А теперь сюда посмотри. - Учитель показал на деревню с ее
разномастными избами, крытыми дранью и соломой, на приземистые землянки,
обложенные дерном. - Здесь наши Стожары раскинулись. Новые дома с
широкими окнами, электрический свет повсюду, сады кругом, тротуары на
улицах. Вон там на пригорке свой клуб, театр, там почта, радиоузел. И
живет в этом новом селе Александр Коншаков, мастер высоких урожаев,
бригадир или агротехник... как ему будет угодно. Бороды у него еще нет,
но человек он в селе уважаемый, старики с ним за руку здороваются, из
города к нему ученые приезжают, по радио о его работе по всей стране
рассказывают.
- Что вы, Андрей Иваныч! - смутился мальчик. - Очень уж высоко
поднимаете.
- А ты высоко не хочешь? Предпочитаешь пониже? - Учитель пристально
посмотрел на Саньку. - А вот мать твоя большие дела начинает, не
страшится. Чем же ты думаешь заняться?
Санька потупился и, сняв пилотку, долго тер рукавом алую эмалевую
звездочку.
- Еще не решил? А я вот для тебя подыскал работу.
- Подыскали?
- Самую пока неотложную. Учиться будешь. В седьмой класс пойдешь.
- Андрей Иваныч!.. - задохнулся Санька.
- Спокойно, Саня. - Учитель положил ему на плечо руку. - Знаю про
твое горе. Твои друзья мне все рассказали...
- Тимка?!
- Он. И Маша с Федей все знают. Но ты не сердись на них. Они должны
были так поступить. Я теперь понимаю, почему ты ушел из школы: думал
матери помочь. А вышло наоборот. Обидел ты ее. Она хочет, чтобы все
кругом было, как при Егоре Платоныче. Чтобы никто его мечту-думу не
забыл. И тебя она хочет видеть таким же, как при отце: добрым сыном,
хорошим учеником в школе, первым человеком на селе в будущем. А ты вроде
сам себе крылья подбил, школу бросил...
- Андрей Иваныч, - признался Санька, - у меня же с математикой
неладно.
- Знаю, запустил. Остановить было некому. Но это дело поправимое.
Федя Черкашин побольше твоего горя хлебнул, а школу не забывает. Мне
твой характер, Саня, известен: возьмешься - нагонишь. Сейчас с
отстающими по математике занимается Надежда Петровна. Будешь ходить к
ней. Нужно - и я помогу.
Учитель заметил поднимающуюся по тропинке Катерину Коншакову, пошел
ей навстречу. Санька остался один.
Медлительные сизые волны бесконечной чередой плыли по пшеничному
полю.
Вдали голубели квадраты овса, зеленела картофельная ботва. Усатые
колосья, склонившиеся над дорогой, щекотали Саньке руки; отцветшие травы
роняли на землю свои семена.
Пышное белое облако, закрывшее солнце, как стрелами, было пронизано
его лучами.
Вот она, родная земля! Здесь жил его отец, сейчас трудится мать. И
разве есть для Саньки что-нибудь дороже этих мест!
Высоко в небе парила какая-то птица - не то коршун, не то ястреб.
Санька долго следил за ее сильным полетом.
Он подошел к высокому берегу реки. Плотная волна ветра ударила Саньке
в грудь, отшатнула назад, обдала смешанным запахом сена, речной осоки,
парного молока.
И мальчику вдруг захотелось помериться силой и с ветром, и с рекой, и
еще невесть с чем. Он поднял с земли плоский голыш-камень, разбежался и
ловко, как умеет только мальчишка, метнул его навстречу ветру. Камень,
описав дугу, упал за рекой.
Маша с Федей стояли у черной неподвижной речной заводи и доставали
желтые кувшинки и белые лилии.
Вся заводь была в мелких кружочках: то стрекоза ударит крылом по
воде, то проплывет малек, то упадет семечко с дерева.
Санька прыгнул с обрыва вниз и, увлекая за собой сыпучий песок,
очутился у самой воды.
- Хотите, цветов нарву? - крикнул он.
- И побольше, Саня! - обрадовалась Маша, зная, что никто, кроме него,
так ловко не умеет доставать кувшинки и лилии из самых глубоких заводей.
Санька срезал длинную, как удочка, палку и расщепил ее на конце.
Затем погрузил палку в прозрачную воду, захватив в расщеп стебель лилии,
повел в сторону, подсек, и белый цветок, как плотица, упал на траву.
Затем второй, третий... За лилиями пошли кувшинки. Маша едва успевала
собирать цветы.
- Хватит, хватит! Куда столько! Мне и не донести! - закричала Маша.
Наконец, изловчившись, Санька сорвал последнюю кувшинку.
- И жадный ты, Санька! Всегда тебе много надо, - пожурила Маша, пряча
лицо во влажные, холодящие кожу цветы с дивным запахом свежей воды.
Санька подошел к Феде и вполголоса спросил:
- Как у тебя там насчет русского языка?
- Занимаюсь... Вот только на суффиксах задержался немного.
- Если что нужно, ты спрашивай, без стеснения. Чего помню, подскажу.
Наверху обрыва показался Никитка. По сыпучему песку, как по снежной
горке, он скатился к воде.
- Саня, на нашу избу пчелы сели! Целый рой! - сообщил он с таким
видом, словно рой по меньшей мере уже сидел в улье.
Санька вскочил. Пчелиный рой! Это же прямо счастливая находка!
- И давно сел?
- Порядочно... Я тебя ищу, ищу...
- Тогда бежим!
- А ты умеешь рой снимать? - остановила Саньку Маша.
- Приходилось... Тятька их много ловил.
- А может, дедушку позвать?
- Нет. Тут лови момент. Рой ждать не будет, зараз снимется.
- Тогда и мы с тобой! - И Маша с Федей побежали вслед за Санькой и
Никиткой.
По дороге Никитка все прикидывал, что они теперь сделают на
вырученные от продажи пчелиного роя деньги. Первым делом ему, Никитке,
перетянут сапоги, потом купят Фене новый платок, а Саньке, если хватит
денег, - широкий солдатский ремень с тяжелой светлой пряжкой вместо
неказистого узкого ремешка из сыромятной кожи, который так не подходит к
Санькиной пилотке и гимнастерке.
Показалась изба Коншаковых. Перед нею, как на часах, расхаживала
Феня.
Санька с колотящимся сердцем стал рядом с сестрой, поднял голову и
заметил на тесовом фронтоне избы, в углу под застрехой, темный
шевелящийся комок.
Оставив подбежавшего Никитку сторожить рой, как будто тот мог
помешать ему улететь, Санька бросился в избу. Маше он приказал найти в
сенях пустой кузовок, Феде - намочить веник, сестренке - приготовить
иголку с ниткой.
Сам отыскал старое сито, вырвал из него заржавленную сетку, потом
достал мешок, отрезал нижнюю часть и вместо нее пришил сетку.
Затем он натянул мешок на голову, так что сетка пришлась как раз над
лицом, надел материн ватник, натянул на руки варежки, ноги обул в
валенки.
- Помогать будешь? - спросил он Федю.
Тот кивнул головой.
- Тогда одевайся!
Совместными усилиями девочки снарядили и Федю.
Но второго сита в доме не нашлось, и Федину голову замотали шерстяным
платком.
Толстые, неуклюжие, мальчишки вышли наружу.
Санька приказал Фене, Маше и Никитке отойти подальше от дома - кто
знает, что может случиться! Хотя он не раз видел, как отец снимал
пчелиный рой, но, по правде говоря, его участие при этом выражалось
только в том, что он подавал отцу мокрый веник и ведро.
Девочки послушно отошли в сторону, а Никитка запрятался в щель между
поленницами.
Санька приставил к избе лестницу и начал подниматься по перекладинам.
Федя с ведром воды, березовым веником и пустым кузовком стоял внизу.
Санька ступил на последнюю перекладину лестницы. Теперь до пчелиного
роя можно было достать рукой.
Рой сердито гудел, шевелился, словно пчелы были недовольны, что так
долго задержались у коншаковской избы. От него отлетали черные искорки
и, покружившись в воздухе, вновь присоединялись к темному живому комку.
- Веник! - шепотом скомандовал Санька вниз.
Федя обмакнул веник в ведро с водой и, быстро поднявшись по лестнице,
передал его Саньке. Тот, держась одной рукой за угол избы, другой начал
кропить пчел водой.
Гудение стихло. Крылья у пчел намокли, они больше не могли взлететь.
Федя передал Саньке пустой кузовок. Санька принялся осторожно сметать
пчел из угла на дно кузовка.
Но, как видно, мокрый веник утихомирил не весь рой, и несколько пчел,
вырвавшихся из кузовка, закружились над Санькой, и одна или две из них
нашли даже лазейку в сетке.
Санька глухо вскрикнул, потряс головой и ударил себя сквозь сетку по
виску, потом по щеке.
- Кропи их, еще кропи! - сочувственно посоветовал снизу Федя,
высовывая нос из платка, и в тот же миг вскрикнул от укуса пчелы.
Наконец Санька выгреб из угла последних пчел, закрыл кузовок дерюжкой
и быстро спустился вниз. Побрызгал во все стороны мокрым веником,
отгоняя оставшихся на свободе пчел, к облегченно рассмеялся:
- Попались пчелки, стой, не уйдут в...
