Виктор Левашов. Выбор жанра
страница №8
...исоединиться?Пауза.
- Не хочет. Ладно, переживем. Марик, ты ничего не хочешь ему сказать?
- Нет.
- А я скажу. - Римма лениво, как бы нехотя, надела халат и пошла к
мужу. - Ключи от квартиры, быстро! А теперь от машины! Документы на машину!
А теперь пошел вон. К этому дому близко не подходи! Понял?
- Римма! Да я...
- Вон! - рявкнула Римма так, что дрогнули хрустальные висюльки люстры.
- Ухожу, ухожу, успокойся, мы потом поговорим...
В прихожей стукнула дверь. Сразу постарев и будто бы погрузнев, Римма
села на кровать.
- Вот и все, ребятки. Был у меня муж. Козел, конечно, а теперь и его
нету. Идите-ка домой. Живите дружно. И любите друг друга. А что значит
любить? Значит, уметь прощать.
Всю дорогу до Покровки они шли молча. Возле дома Марик сказал:
- Давай начнем все с начала. Попробуем?
Она улыбнулась и сказала:
- Давай.
Через месяц она исчезла. Оставила записку: "Не нужно меня искать".
Через неделю пришло письмо без обратного адреса:
"Пишу в поезде. Скоро Тюмень. Там брошу письмо в почтовый ящик".
Тем временем события в Красноярске разворачивались своим чередом. Римма
подала на развод. Шурик потребовал раздела квартиры и совместно нажитого
имущества. Римма пошла к отцу. Он позвонил в ОБХСС. В поликлинике произвели
обыск, нашли золото. Шурик получил три года общего режима.
От Ирины никаких известий не было. Через год пришло письмо: "Пишу тебе
из Москвы. У меня все хорошо".
Через два года еще одно: "Пишу из Парижа...."
Через три: "Пишу тебе из Нью-Йорка..."
Больше писем не было.
- Вот и все, - закончил Марик свой рассказ. - Где она, что с ней -
ничего не знаю. А я живу. Пустой. Иногда спрашиваю себя: зачем живу? Не
знаю. Нет, не знаю...
Прошло еще много лет. Марик стал известным в Питере режиссером. Его
спектакли отличались изобретательностью мизансцен, но, как отмечали критики,
им не хватало эмоциональности. Об Ирине так ничего и не знали. Иногда я
вспоминал эту девочку, наполненную любовью, как утренняя фиалка росой. Да,
вашу мать, да! Как утренняя фиалка росой. А кому это не нравится, пусть
пойдет и застрелится!
Однажды в парикмахерской на глаза мне попался старый журнал мод. То ли
французский, то ли итальянский. Я лениво листал глянцевые страницы и вдруг
замер: на полосном снимке по подиуму шла тоненькая манекенщица в чем-то
черном шелковом, летящем, скуластенькая, курносенькая, с очень короткой
мальчишеской стрижкой. Господи, не может быть! Но надпись не оставляла
сомнений: "Ирэн, русское чудо".
Поверили, да? Нет, это я соврал. Ну, придумал. Выдумал. Чтобы утешить
сердце счастливым концом. В конце концов, писатель имеет право на вымысел.
Или нет? Даже в ненаписанных рассказах? Нет так нет. Буду придерживаться
правды жизни. А она в том, что чудо любви мы умеем ценить только тогда,
когда ее теряем.
И в мире становится немного меньше любви. И немного больше тоски.
БИЗНЕС ПО-РУССКИ
Центральная часть старых немецких городов так запутана, что не всякий
старожил в ней хорошо ориентируется, что уж говорить о приезжем. У меня было
подробное описание маршрута, но стоило свернуть с "ринга" и въехать во
Франкфурт-на-Майне, как я мгновенно и безнадежно заблудился. Названия улиц
никак не хотели совмещаться с теми, что значились в моем плане, машин была
чертова уйма (примерно как сегодня в Москве), июнь, жара. Часа через полтора
движок моих "Жигулей" перегрелся так, что вентилятор не выключался.
- Может, спросить? - осторожно предложила жена.
- У кого? Как? С моим-то немецким!
Наконец я решился. На светофоре подбежал к полицейской машине,
остановившейся впереди на желтый. Ориентиром был Ледовый дворец спорта -
"Айсшпортхалле". "Рехтс, линкс, нох айнмаль рехтс, - объяснил полицейский. -
Ист эс клар?" "Клар, данке шейн!" - с этими словами я рванул к своей тачке.
В это время рядом остановился длинный черный лимузин, тонированное стекло
опустилось, высунулась какая-то рожа, добродушно посоветовала:
- Не беги, старичок. Ни хуя, подождут!
Стекло поднялось, дали зеленый, лимузин уехал. Я как-то сразу перестал
дергаться. Все-таки приятно встретить земляка на чужбине. Совет полицейского
оказался зер гут, уже минут через двадцать мы подъехали к Айсшпортхалле.
Причина, по которой в июне 1989 года я оказался в ФРГ, была напрямую
связана с политикой. В нормальных странах политика никак не влияет на жизнь
обывателя, не все даже знают, кто у них президент. СССР в этом смысле
никогда не был нормальной страной, и кто там наверху, всегда очень хорошо
знали все. Сталин, Хрущев, Брежнев, Горбачев. При "Меченом", как его стали
ласково называть в народе, политика превратилась в любимый вид спорта. Как
фигурное катание в золотые брежневские времена. Появились кооперативы,
исчезла водка, жеманный плюрализм мнений превратился в гласность, пищи
духовной стало хоть завались, пищи физической куда меньше, слово "купить"
окончательно вытеснилось словом "достать". Перестройка, блин! Евреев начали
пачками отпускать в Израиль и поговаривали, что вроде бы даже неевреям стало
можно выезжать на Запад по частным приглашениям. Последнее меня живо
заинтересовало.
Дело в том, что недавно вышла многострадальная книга воспоминаний
артиллерийского конструктора В.Г.Грабина "Оружие победы" (о ее злоключениях
я рассказывал в быличке "Судьба одной книги"). Я не сомневался, что у
западных немцев она вызовет большой интерес. Как у нас мемуары Мессершмидта
или Круппа. Но даже и попыток не делал найти издателя. Как? Об Интернете
тогда и слыхом не слыхивали. Писать на деревню дедушке? Личные контакты
исключены. И вдруг появилась отдушина. Или лучше сказать - лазейка. Навел
справки, слухи подтвердились. Да, выпускают по частным приглашениям. Даже не
верилось.
С приглашением все устроилось неожиданно просто. Лет пять назад, во
время туристской поездки писательской группы по ФРГ, нас очень тепло
принимали члены Общества германо-советской дружбы, большей частью глубокие
пенсионеры, выходцы из СССР, занесенные на Запад войной. Во
Франкфурте-на-Майне мы познакомились с Людмилой, кубанской казачкой. Совсем
молоденькой девчонкой ее в начале войны угнали в Германию, работала
санитаркой в военном госпитале в Берлине, вышла замуж за раненого румынского
лейтенанта. После госпиталя лейтенанта отправили на Восточный фронт, он
пропал без вести. В апреле 1945 года, когда в Берлине не стихали сирены
воздушных тревог, возле разбомбленного вокзала Людмилу остановил немецкий
офицер с маленькой дочерью на руках: "Фройляйн, доставьте девочку в Бельгию.
Это приказ!" Дал адрес, посадил на поезд. Это был последний поезд в Бельгию,
на следующий день в Берлин вошли русские. Так Людмила избежала участи
репатриантов и, скорее всего, лагеря, потому что работа в немецком госпитале
расценивалась как измена родине. Через несколько лет офицер нашел дочь и
Людмилу, женился на ней, она родила ему двух сыновей. К моменту нашего
знакомства она уже давно овдовела, сыновья выросли, обзавелись своими
детьми. Жила в уютной двухкомнатной квартире на окраине Франкфурта,
интересовалась Россией, читала русские книги. Уже тогда ей было за
семьдесят, но язык не поворачивался назвать ее старухой, столько в ней было
энергии, доброжелательности и живого интереса к людям.
Мы обменялись адресами, посылали к праздникам поздравительные открытки.
Года через два она появилась в Москве, сопровождала в качестве переводчицы
группу немецких школьников. Встретили ее со всем радушием, ей было о чем
поговорить с моей матерью, тоже родом с Кубани, со стариками из Архангельска
- моими тещей и тестем. Расстались сердечно, и я подумал, что с моей стороны
не будет большой нетактичностью попросить Людмилу прислать нам приглашения.
Она восприняла просьбу с энтузиазмом:
- Натюрлих, я буду очень рада!
Записала паспортные данные мои и жены, удивилась:
- И это все? А мутти, а ваши милые старички? А сыновья? Вы не хотите
взять их с собой? Это очень эгоистично! Разве им не интересно посмотреть
Германию?
Напор ее был так велик, что я продиктовал данные всего моего семейства,
вовсе не намериваясь тащить в Германию ни стариков, которым такое
путешествие не под силу, ни сыновей. Перебьются, какие их годы, еще
наездятся. А потом задумался. Если Людмила пришлет приглашения на семь
человек, значит и валюты обменяют на семь человек? Официальный курс доллара
тогда был 56 копеек (а на черном рынке 15 рублей). Если этот фокус пройдет,
у меня будет сколько же? Больше двух тысяч баксов! Ничего себе! Было за что
бороться.
К великому моему изумлению, фокус прошел. Не буду описывать хождений по
ОВИРам, ночных дежурств с перекличками у отделения Внешторбанка, где меняли
деревянные на валюту. Самое удивительное, что у меня ни разу не потребовали
предъявить членов моего семейства, ни старых, ни малых. Уже по одному этому
можно было заподозрить, что подгнило что-то в Датском королевстве. На
самом-то деле не подгнило, а треснуло, зубья у шестеренок полетели, и весь
государственный механизм вот-вот пойдет вразнос. Но об этом мы узнали только
через два года. Лишь на советско-польской границе в Бресте бдительный
советский погранец, изучив мою валютную декларацию и заглянув в салон, без
интереса поинтересовался:
- А где остальные?
- Едут на поезде, - нахально соврал я.
Мироощущение человека, у которого в кармане три тысячи
западногерманских марок, существенно отличается от мироощущения обладателя
жалких пятисот (законных) марок. Самоуважение человека, который умудрился
так изящно оставить в дураках родное советское государство, увеличивается
как минимум в шесть раз.
Людмила встретила нас, как родных, созвонилась с издательством,
специализирующемся на нонфикшен. Располагалось оно в небоскребе в деловой
части Франкфурта и называлось как-то вроде "Беккер и сын". Принял нас не
Беккер и не его сын. Вежливый молодой человек канцелярской наружности с
уважением полистал увесистый том "Оружия победы". Фамилия Грабин ему ничего
не говорила. Но мне показалось, что ему ничего не говорили и фамилии
Мессершмидта и Круппа. Он пообещал внимательно рассмотреть предложение и
попросил составить библиографическую справку на меня как на одного из
соавторов.
К тому времени у меня вышло книг двенадцать, считая переиздания и
литзаписи. Я перечислил названия, издательства и тиражи. Обычными тогда были
тиражи в шестьдесят пять тысяч, в сто тысяч. Тому, кто не знаком с советской
издательской практикой, тираж в 65000 экземпляров может показаться странным.
Цифра складывалась из нормативного тиража (до 15000) и массового (от 50000
до 100000). Авторский гонорар за нормативный тираж был в среднем 220 рублей
за лист, за массовый - от 300 до 400. Если издательство выпускало книгу
тиражом в 50 тысяч экземпляров, в него автоматически включался нормативный
тираж. А уж коли за него заплачено, то резонно и напечатать лишние 15 тысяч.
Такие вот маленькие хитрости.
Справку отправили "Беккеру и сыну" по факсу. Через неделю оттуда
позвонили, назначили встречу. На этот раз нас принял сам суперинтендант (то
ли хозяин издательства, то ли генеральный директор) в просторном кабинете с
видом на комплекс зданий международной книжной ярмарки. Он признался, что
моя справка вызвала некоторые сомнения, но запрос в московскую Книжную
палату все сомнения развеял. Им приятно иметь дело с таким солидным автором,
он надеется, что наше сотрудничество будет плодотворным. Деловая часть
свелась к тому, что мое предложение кажется очень интересным, но потребуется
некоторое время, месяца два-три, чтобы сделать реферативный перевод книги
Грабина и оценить ее перспективы на книжном рынке Германии.
На протяжении этой встречи я все время чувствовал себя самозванцем.
Суперинтендант явно принимал меня за кого-то другого. Людмила объяснила:
- Чему вы удивляетесь? Тираж ваших книг - больше миллиона экземпляров!
- Ну и что?
- Как что? Значит, вы богатый человек. У нас уважают успешных людей!
Я не стал ее разочаровывать. А про себя горько усмехнулся. Знала бы
она, как живет советский писатель даже при неслыханных на Западе тиражах его
книг! При тираже в сто тысяч экземпляров и цене книги в один рубль автор
получал около пяти тысяч рублей. Иными словами - пять копеек с рубля. Это
служило постоянным источником раздражения у писательской братии. Грабиловка!
Я вполне разделял всеобщее возмущение, пока не услышал одну историю.
Главным редактором литературно-драматической редакции ЦТ, с которой я
одно время сотрудничал, был Константин Степанович Кузаков. Про него
говорили, что он внебрачный сын Сталина. Не знаю, так ли это, но должности
он всегда занимал серьезные. Одно время был заместителем председателя
госкомитета по кинематографии, по сути замминистра. Особенностью его было
то, что он органически не терпел любую спешку. Если его просили быстро
прочитать пьесу (без его визы нельзя было начать съемки), он ее не читал.
Вообще. Мой приятель, завредакцией Борис Ткаченко, прибегал к такой тактике.
Входил в кабинет Кузакова с пьесой и начинал разговор о посторонних вещах.
При этом вертел в руках рукопись, клал на стол, снова брал. Когда КС, как
называли его в литдраме, спрашивал, что это у него, отмахивался: "Да так,
ничего особенного". "А все-таки?" "Да пустяки". Кузаков наконец не
выдерживал: "Дайте!" Выйдя из кабинета, Борис облегченно говорил: "Теперь
прочитает".
Был Кузаков человеком закрытым, но иногда, под настроение, пускался в
воспоминания. И вот какую историю однажды он рассказал. Для чего-то
понадобились деньги, не заложенные в бюджет, сколько-то миллионов, допустим
100. Косыгин собрал представителей разных ведомств, поставил перед ними
вопрос: как заработать эти деньги. Все предлагали свои варианты, а комитет
по печати предложил: у нас есть свободные типографские мощности, дайте нам
столько-то тонн бумаги, мы издадим книги и продадим. Через какое-то время на
втором совещании у Косыгина оценивались все варианты. Экспертная оценка
предложения госкомпечати была такой: если всю бумагу, которую вы просите,
просто разрезать и продать, то выручка будет не 100 миллионов, а 300.
Вот я и думаю: кто же кого грабил? Издательство автора, автор
государство или государство себя? Так до сих пор и не понял, эта маленькая
загадка безвозвратно канула в Лету вместе с советской Атлантидой.
Опережая события, скажу, что с немецким изданием мемуаров Грабина
ничего не вышло. "Беккер и сын" не дали о себе знать ни через три месяца, ни
через четыре. Я понял, что нужно возобновлять личные контакты. Снова
обращаться к Людмиле было неудобно, через поляков я купил приглашения в
Западный Берлин, рассудив, что добраться оттуда до Франкфурта не составит
труда. Как и в прошлый раз, на все свое семейство. Исхлопотал выездные визы,
поменял валюту по тому же официальному курсу. Но когда отстоял многодневные
очереди в германское посольство, выяснилось, что мои приглашения
недействительны, так как произошло объединение Германии, и Западного Берлина
больше нет. Очень я разозлился. Вечно политика вмешивается в мою жизнь. Еще
в институте я пригласил к себе на лето двух венгерских студентов с условием,
что следующим летом поеду к ним в Будапешт. И поехал бы, если бы следующее
лето не пришлось на 1956 год. Через несколько лет с огромным трудом пробил
командировку на китобойную флотилию "Слава", чтобы написать об испытании
новых глубоководных аппаратов. И уже предвкушал, как прилечу в Бомбей, куда
зайдут китобои. Это был 1962 год, карибский кризис. "Слава" проплыла мимо
морды, как Азорские острова. Но на этот раз мои хлопоты все же не пропали
даром. Халявная валюта осталась у меня, и очень помогла пережить самый
трудный 92-й год.
Между тем три тысячи марок будоражили мое воображение. На улицах
Франкфурта мне на глаза то и дело попадались подержанные "фольгсвагены",
"ауди" и "БМВ", припаркованные у тротуаров. Объявления на лобовых стеклах
гласили, что машины продаются. Цены - от тысячи до четырех тысяч марок, в
зависимости от года выпуска и состояния. Людмила объяснила: старые машины
нет смысла отдавать дилерам, им нужно платить, поэтому оставляют на улицах.
Купят - хорошо, не купят - отвезут на свалку. Машины на свалку? Это не
укладывалось в сознание.
- А "мерседесы" бывают?
- Бывают и "мерседесы".
На следующее утро она принесла пухлую газету "Zweite Hand", и я занялся
изучением объявлений. Подходящий вариант нашелся быстро: "Мерседец-Бенц" 280
SL со 123-м кузовом, шестицилидровый, с автоматической коробкой передач. Год
выпуска 1975-й, пробег 600000 км., цена 2600 марок. Год выпуска меня не
смутил, моя "шестерка" верно служила мне десять лет, и ничего. Смутила цена.
Отдать 2600 значило остаться почти без денег. Людмила заметила: можно
поторговаться. Это решило дело. Созвонились с хозяином, вечером поехали
смотреть машину. Вечером потому, что днем хозяин был на работе.
"Мерседес" покорил меня с первого взгляда. В свете ртутных фонарей он
выглядел мощно, внушительно. Заднее крыло, правда, помято. Но что за беда?
Руки есть, отрихтую, покрашу. Хозяин прокатил нас по "рингу", легко
разгоняясь до ста восьмидесяти. Я проверил: масло не убыло, нигде никаких
подтеков. Поднялись в дом. Я попросил Людмилу: "Скажите ему, что машина мне
нравится, но у меня только две тысячи марок". Хозяин немного подумал и
кивнул: "Абгемахт".
Утром мое приобретение выглядело не так презентабельно. А если быть
откровенным, совсем непрезентабельно. Особенно рядом с новенькими немецкими
тачками, припаркованными у дома. Несколько дней до отъезда мы с женой делали
вид, что не имеем никакого отношения к этой развалюхе. Но уже в Польше
почувствовали себя увереннее, а в России и вовсе с удовольствием ловили
уважительные взгляды. А когда я пригнал машину в ГАИ ставить на учет, ее
сразу окружила толпа автолюбителей. Напомню, шел 1989 год, "мерседесы" даже
в Москве были большой редкостью.
Очень мне нравилась машина, но я уже понимал, что она не моя.
Шестицилидровый движок жрал по 18 литров высокоактанового бензина на 100
километрв, а с горючкой уже тогда были проблемы и в перспективе улучшений не
ожидалось. Погоревав, я позвонил Грише, молодому чеченскому еврею, который
был оформлен у меня литературным секретарем с зарплатой пятьдесят рублей в
месяц. Зарплату платил не я ему, а он мне, ему была нужна запись в трудовой,
чтобы милиция не цеплялась. Занимался спекуляцией мебелью, машинами,
запчастями и всем, на чем можно заработать. Узнав, что я пригнал из Германии
"мерс" и ищу покупателя, он среагировал мгновенно: еду. Так же быстро решил:
- Беру. Сколько?
- Сорок штук.
- Годится.
Я прямо-таки раздувался от гордости. Вся поездка в Германию обошлась
мне тысяч в пятнадцать. Двадцать пять штук чистой прибыли - это как? Кто там
говорил, что интеллигенция не умеет делать дела? Еще и как умеет!
Гриша отогнал "мерседес" каким-то умельцам в Ялту. Когда через два
месяца он появился у меня во дворе, я его не узнал. Это была совершенно
новая машина. Темно-вишневого цвета, фирменной покраски, с тонированными
стеклами, без малейших следов сварки. И что самое поразительное - в салоне
был запах новой машины. Умелец, пригнавший тачку, на расспросы отмалчивался,
усмехался в усы, но секрет запаха все же открыл: нужно все протирать пивом.
Ремонт обошелся Грише в пятнадцать тысяч рублей. Недели через две он
загнал "мерс" какой-то фирме. За 120 тысяч. В договоре стояло 160 тысяч.
Сорок штук вернулись фирмачам откатом.
И тогда я сказал себе: как, ты умеешь делать дела? Вот кто умеет делать
дела! А ты как был лохом, так им и останешься.
Так я им и остался.
ДРУГАЯ ЖИЗНЬ
Знакомство произошло случайно. Позвонила Лена Д., которую я знал еще с
тех пор, когда она была редактором в издательстве "Олимп", поинтересовалась:
- Нет ли у вас чего-нибудь для нас? Условия очень хорошие.
Как оказалось, она перешла в какое-то новое издательство (назвала
-"Пальмира", название мне ничего не говорило) и теперь ищет авторов.
Я было ответил:
- Нет. - А потом спохватился: - Вру, есть. Но у книги... как бы это
сказать... кривоватая судьба.
- Как это - кривоватая?
Я рассказал.
Летом 1999 года, случайно включив телевизор, я наткнулся на сюжет,
который очень меня удивил. В Таллине на мемориальной кладбище Метсакальмисто
состоялось торжественное перезахоронение праха командира 20-й Эстонской
дивизии СС штандартенфюрера СС Альфонса Ребане, единственного эстонца -
кавалера Рыцарского креста с дубовыми листьями, высшей награды Третьего
Рейха, указы о которой подписывал лично Гитлер. Останки Ребане были
перевезены из южнобаварского города Аугсбурга, где он умер в 1956 году при
не вполне ясных обстоятельствах. Первый вопрос, который у меня возник: с
чего вдруг? Лежал себе эсэсовец больше сорока лет и лежал, а тут на тебе -
торжественное перезахоронение, государственное мероприятие. Почему сейчас?
Мы в России тогда не очень присматривались в ситуации в Прибалтике.
Знали, конечно, о дискриминации русскоязычного населения, о стремлении
республик в НАТО (Эстония стала членом НАТО в 2004 году), о робких пока еще
попытках реабилитировать фашизм (Бронзового солдата убрали только через
девять лет). У нас своих хлопот был полон рот: готовящийся импичмент
Ельцину, бомбардировки авиацией НАТО Югославии, отставка премьера Примакова
после того, как он лихо развернул свой самолет над Атлантикой, самый разгар
президентской предвыборной кампании, в которой шансы Ельцина оценивались,
как близкие к нулю. Вероятно, поэтому в Москве никакой заметной реакции эта
эстонская церемония не вызвала.
Но меня, человека досужего и не обремененного никакими политическими
заботами, сюжет заинтриговал. Ну, провокация, это ясно. Антироссийская, тоже
ясно. Цель? Вызвать ноту протеста МИДа России? Не густо. Вызвать взрыв
возмущения русскоязычного населения Эстонии (а русскоязычных там почти 40%,
больше только в Латвии). Допустим, вызвали. И что? Русские побегут в Россию?
Не побегут. Если не побежали после принятия законов о гражданстве и
государственном языке, превративших почти половину Эстонии в граждан второго
сорта (точнее, в "неграждан"), то теперь-то с чего? Кому же охота ехать из
бедной, но сравнительно благополучной Эстонии в нищую Россию, еще не
оправившуюся от дефолта 1998 года? Ну, уедут несколько семей. И ради этого
городить такое сложное и политическое сомнительное мероприятие? Ведь и в
Евросоюзе тоже никого не умилит демонстративная канонизация эсэсовца.
Тогдашний премьер-министр Эстонии Март Лаар писал в сборнике "Очерки истории
эстонского народа": "Эстонцев не вдохновляла принадлежность к СС". В смысле:
ну да, воевали эстонцы в дивизии СС, никто не говорит, что не воевали, но
без всякого вдохновения, можно даже сказать - с отвращением.
Не вытекало. Явная несоразмерность масштаба провокации и политических
рисков с возможными результатами. И тогда мне подумалось: а что если затея с
торжественным перезахоронением праха эсэсовца рассчитана не на внутреннее
потребление, а на реакцию Москвы? Положение Ельцина очень сложное, рейтинги
ниже плинтуса. А что если он, воспользовавшись поводом, решится на оккупацию
Эстонии под предлогом защиты русскозычного населения? Маленькая победоносная
война всегда способствует взлету престижа власти, а потеря независимости
Эстонии издавна была кошмарным сном таллиннских политиков. Пусть даже не
решится, а только пригрозит и приведет 76-ю Псковскую воздушно-десантную
дивизию в состояние боевой готовности. Как отреагирует на это НАТО? А вот
как: Эстонию срочно, в обход всех формальностей, примут в
Североантлантический союз. Что и требовалось доказать.
Даже странно, что подобные рассуждения никому не пришли в голову в
связи с не очень давними событиями в Южной Осетии. И мне в том числе. А ведь
как логично: коварный Саакашвили провокационно нападает на Цхинвали, Россия
приводит в движение 58-ю армию, НАТО срочно, без всяких ПДЧ, заключает
Грузию в свои дружеские объятия. И Медвед с Путей утрутся. Такого варианта
трактовки событий не мелькнуло даже на самых оголтелых сайтах. Что
свидетельствует о постепенной победе здравомыслия в умах и позволяет
смотреть в будущее с осторожным оптимизмом.
Но тогда, возбужденный этой завиральной идеей (в 1999 году она не
казалась такой уж завиральной), я поехал в "ленинку" и полистал газеты. И
уже первые публикации ввергли меня сначала в полнейшее недоумение, а затем в
восторг от загадочности главной фигуры сюжета.
"Новые известия", 29.06.99. А.Смирнов, "Витязь в эсэсовской шкуре":
"На таллинское кладбище Метсакальмисту - эстонское Новодевичье, где
хоронят особо выдающихся людей, - доставили из Германии прах
штандартенфюрера СС Альфонса Ребане, закончившего войну в качестве командира
20-й Эстонской дивизии СС. Решение о перезахоронении "выдающегося эстонского
офицера и военачальника ХХ века", как охарактеризовал его премьер-министр
Эстонии Март Лаар, приняло правительство. Формальным предлогом для перевоза
в Эстонию праха эсэсовца послужило якобы обращение немцев: "Заберите своего,
за могилой некому ухаживать". Но в эту версию в Эстонии мало кто верит.
Во-первых, все немецкие кладбища содержатся в образцовом порядке, за
"ничейными" могилами ухаживает муниципалитет. Во-вторых, немецкие
организации ветеранов войны находят время и средства поддерживать в порядке
захоронения "камратов" даже за пределами Германии, а уж в ее пределах могилу
штандартенфюрера, кавалера Железного Рыцарского креста и Рыцарского креста с
дубовыми листьями, в запустение привести и подавно не дали бы. Наконец,
эстонские власти сами себя высекли, забрав на родину лишь прах эсэсовского
комдива, разлучив его с покоившейся рядом супругой Агнией...
Рыцарским крестом с дубовыми листьями Гитлер наградил Ребане в 1944
году. А вручил дубовые листья "лисице", как переводится фамилия Ребане,
последний вождь Третьего рейха - гросс-адмирал Дениц - 9 мая 1945 года, уже
после подписания капитуляции...
Отшумели знамена добровольной национальной гвардии "Кайтселийт",
государственные флаги, отговорили свои речи старики "камраты" и
представители молодого поколения, могилу завалили венками и цветами, и все
время я не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. Так пышно
хоронить эсэсовца, начавшего свою карьеру у немцев в 1941 году в эстонском
конвойном батальоне, "конвоировавшего" на тот свет евреев и коммунистов в
Эстонии, а потом прославившегося кровавыми акциями против населения
оккупированных Псковской и Новгородской областей, могли в сегодняшнем мире
разве что в двух заповедниках прошлого: в Эстонии и Латвии..."
Газета "Эстония", 29.06.99. И.Никифоров, "Неоконченная война Альфонса
Ребане":
"В субботу на Метсакальмисту нашел свое последнее пристанище человек,
из которого на наших глазах творится очередная неуклюжая легенда о борце за
свободу, выдающемся эстонском офицере, полководце и разведчике...
Приняв в 1941 году присягу на верность фюреру, Ребане дослужился до
майора вермахта, а потом, уже в 20-й дивизии СС, и до штандартенфюрера...
После войны Ребане жил в Англии, организовал с помощью Сикрет интеллидженс
сервис засылку агентов в Эстонию и возглавил эстонское движение
сопротивления советской власти. Однако бывший офицер КГБ ЭСС Валдур Тимуск
утверждает, что Альфонс Ребане был завербован НКВД еще в 1941 году и
продолжал оставаться на крючке у советской разведки и после войны. Возможно,
поэтому "движение сопротивления" в Эстонии всегда находилось под колпаком у
МГБ. Тимуск уверяет, что знает это доподлинно, хотя уличающих Ребане
документов в руках у журналистов или историков на сей момент нет..."
"Baltic News Servis", дайджест. "Штандартенфюрер Ребане - полковник
Исаев?":
"На следующий день после того, как отгремел салют над могилой командира
20-й Эстонской дивизии СС, взорвалась "бомба". Газета "Постимеес"
опубликовала интервью с бывшим сотрудником КГБ Эстонии. Он утверждает, что
герой борьбы с большевизмом с 1941 года был агентом НКВД и оставался на
службе советской госбезопасности всю свою активную жизнь.
Штандартенфюрер СС А.Ребане руководил в 40-е - 50-е годы засылкой
агентов в Эстонию по заданию английской разведки, предварительно
согласовывая все операции со своим московским начальством. Всех шпионов
советская контрразведка "вела" с первых их шагов по прибалтийской земле.
Конфуз был так велик, что англичане отправили Ребане на досрочную пенсию.
Сомнения в "чистоте" эстонского героя возникали и раньше. Ему одному из
немногих кадровых офицеров эстонской армии удалось избежать расстрела или
Сибири в 1940 году после аннексии Советским Союзом Эстонии. По официальной
версии, ему просто очень повезло. Старший лейтенант Ребане, сняв погоны,
спокойно работал строительным рабочим в Таллине вплоть до самого прихода
немцев в 1941 году. Статья в "Постимеес" дает этому чудесному избавлению от
репрессий другое объяснение.
Был ли штандартенфюрер Ребане агентом НКВД или просто враги эстонских
патриотов пытаются замарать грязью одну из немногих имеющихся в их
распоряжении икон, уже вряд ли станет точно известно..."
Ну, это газетчики должны опираться на установленные факты, а нам,
литераторам, они ни к чему. Чем меньше фактов, тем свободнее полет фантазии.
Я настрочил заявку, заключил с издательством "Олимп" договор и засел за
роман. Но уже через полгода понял, что сюжет в одну книгу ну никаких не
влезает, нужна вторая. Генеральный директор "Олимпа" Каминский идею дилогии
одобрил, я сдал первую часть и принялся за вторую. Но тут позвонили из
издательства:
- Зайдите в АСТ, у менеджера по продажам есть замечания.
("Олимп" тогда входил в состав АСТ на правах агентства - работали с
авторами, готовили рукописи, делали оригинал-макеты. АСТ издавало книги и
главное - продавало. Отдел продаж играет в книгоиздании главную роль.)
Прихожу. Старший менеджер по продажам, холеный молодой человек в синем
блейзере от Хуго Босса или Гуччи, с золотым "Роллексом", разговаривает по
мобильнику. На столе флажок на круглой подставке: "Ударник
капиталистического труда". Так надо понимать, для прикола. Увидел меня,
бросает в трубку:
- Перезвоню через три минуты, ко мне тут писатель пришел.
Стало даже интересно: что он успеет мне сказать за три минуты? Однако,
успел:
- Роман ничего. Но у вас все события происходят в Эстонии. Русский
читатель это не купит. Перенесите действие в Россию.
- В Россию - куда? - удивился я. - В каком русском городе могут
устроить торжественное перезахоронение эсэсовца?
- Отказываетесь переделывать?
- Не отказываюсь. Но хочу понять. Куда перенести действие? В Смоленск?
В Мухосранск? В деревню Парашино Калязинского района? Мне нетрудно, только
скажите куда.
- Тогда мы не будем издавать книгу.
- Да и хрен с вами.
В советские времена это было бы для автора катастрофой. Издательств -
раз-два и обчелся, в каждом многолетние очереди из своих. Но, слава Богу,
времена уже были другие. Я распечатал рукопись в трех экземплярах и отвез в
три издательства. Через неделю все три сказали "Берем", а еще через месяц
первая книга дилогии под названием "Заговор патриотов" вышла в "Вагриусе". В
серии "Сделано в России", где уже были изданы "Банк", "Кафедра",
"Супермаркет" и еще несколько романов а ля Хейли. Я не понимал, какое
отношение к этой серии имеет моя эстонская история, но хозяин - барин:
несерийные книги очень неохотно берет торговля.
Месяца через три я сдал вторую книгу дилогии и случайно оказался
участником совещания в узком кругу под председательством коммерческого
директора "Вагриуса" Ильницкого. Обсуждалась проблема: почему серия "Сделано
в России" плохо продается. Присутствовали главный редактор, зав. редакцией и
ведущий редактор серии. Валили, как всегда, на плохую рекламу, даже на
задержку зарплат бюджетникам, из-за чего бедные бюджетники не имеют
возможности покупать книги. И черт меня потянул за язык. "Мы не о том
говорим, - поделился я своими соображениями. - Начинать нужно с другого
конца. Парадокс в том, что из всех присутствующих только один человек читал
все книги серии. Это я". Так оно и было: штатные редакторы читали книги,
которые они вели, зав. редакцией просматривал рукописи после нештатной
редактуры, а коммерческий директор довольствовался устными отзывами.
- Вы хотите сказать, что прочитали все четырнадцать книг?- усомнился
Ильницкий.
- Все шестнадцать, - подтвердил я, даже не подозревая, какую яму рою
самому себе.
- А не затруднит вас сделать по ним что-то вроде рейтинга?
- Не затруднит.
Через два дня рейтинг был готов. Никаких трудностей это не составило.
Незадолго до этого, занявшись жанровой литературой, я обнаружил, что забываю
содержание большинства книг едва ли не раньше, чем дочитываю. Поэтому взял
за правило фиксировать парой строк. Типа: "Толстой, "Анна Каренина". Дама из
высшего общества влюбилась в офицера, он к ней охладел, она бросилась под
поезд. Талантливо, но длинновато". По этим записям я и рассортировал
"Сделано в России":
***** - очень интересно. (Пять звезд получила только одна книга -
"Большая пайка" Дубова, которую на самом деле по материалам Дубова написал
один из редакторов "Вагриуса". По ней был позже снят фильм "Олигарх". Фильма
не видел, но роман в своем роде замечательный.)
**** - интересно.
*** - любопытно.
** - можно читать, можно не читать.
* - лучше не читать.
Своему роману из присущей мне скромности я дал четыре звезды, но честно
оговорился, что он в серии - не пришей кобыле хвост. Из шестнадцати книг
серии интересными были штук шесть. Но весь фокус состоял в том, в каком
порядке они выходили. Вот в каком:
**
**
*
****
*
Когда рейтинг лег на стол коммерческому директору, мне даже не пришлось
спрашивать его, понимает ли он теперь, почему серия не продается. Ильницкий
сухо поблагодарил меня и скрылся в кабинете генерального директора
Скарондаева. (В одном из романов Пелевина он фигурирует как Сракондаев.)
Понимал. Читателю, не знающего тонкостей книгоиздания, нужны объяснения.
Редакторы "Вагриуса" люди очень профессиональные, а серия провалилась,
потому что была допущена идиотская ошибка в стратегии. Что нужно, чтобы
серию читали (и покупали)? Начать с самых лучших книг, хотя бы
четырехзвездных. Потом можно дать трехзвездную. И лишь когда серия
прижилась, можно разбавлять тем, что есть. Если же начать с говна, как это и
было сделано, уже третью книгу никто не купит.
На следующее утро позвонила моя редактрисса:
- Что вы наделали, Виктор?!
- Что я наделал?
- Серия "Сделано в России" закрыта, все рукописи из плана выброшены!
- То есть как?
- А вот так!
- А как же вторая книга моей дилогии?
- Так же! О чем я вам и толкую!
На этом мое сотрудничество с "Вагриусом" кончилось. Смотрели на меня в
издательстве, как на врага. Потому что, кроме "Сделано в России", были
закрыты и еще какие-то серии, а редакторов обязали каждую новую книгу
сопровождать бизнес-планом, в чем они ни уха, ни рыла не понимали. Дальними
последствиями моей самодеятельности (или просто так совпало) была ревизия
коммерческой деятельности "Вагриуса", которая обнаружила неликвидных книг на
18 миллионов долларов. Скарондаева уволили тут же, позже ушли и Ильницкого.
А моя рукопись так и зависла. Что доказало верность правила "Инициатива
наказуема".
Об этом я и рассказал Лене Д. из нового издательства "Пальмира".
- Пришлите книги, - попросила она. - Перешлем хозяину в Торонто. Он
всегда сам решает, что издавать.
- Почему в Торонто?
- Там штаб-квартира его компании. "Пальмира" - международный холдинг.
Издательство часть компании. Далеко не главная.
Послал, почему нет? И как в болото, без всплеска. А между тем время
шло, жизнь подбрасывала мелкие сюжеты. В один прекрасный вечер неизвестные
злоумышленники до полусмерти избили в лифте старшего менеджера по продажам
АСТ и раскроили ему кастетом череп. Насчет кастета они, конечно,
погорячились, как-то негуманно, можно было бы и без этого. "Ударник
капиталистического труда" надолго попал в больницу. Этим воспользовался
"Олимп" и еще раз подсунул АСТ первую книгу моей дилогии. На этот раз место
действия никаких возражений не вызвало.
- Давай вторую книгу, - распорядился Каминский. - Сразу запускаем в
работу.
Помятуя об очень хороших условиях "Пальмиры", я тянул сколько мог.
"Пальмира" упорно молчала. Наконец сдался, отправил рукопись в "Олимп". И
надо же было так случиться, что буквально в тот же вечер позвонила Лена и
радостно сообщила:
- Живову книги понравились, будем издавать. Завтра утром он прилетает в
Москву, хочет встретиться с вами.
- Кто такой Живов?
- Хозяин "Пальмиры".
- Он прилетает специально, чтобы встретиться со мной?
- Нет, что вы. Он бывает в Москве примерно раз в месяц. Заодно решает
издательские дела. Завтра в шестнадцать. Сможете приехать?
- Смогу, почему не смогу...
Ехать мне в "Пальмиру" было не с чем, но у меня язык не повернулся
сказать об этом. Ладно, подумал, потом скажу. Познакомимся, а там, глядишь,
какие-нибудь совместные идеи возникнут. И я поехал, не подозревая, что
вступаю в совершенно новую для меня полосу жизни.
"Пальмира" арендовала офис у приборостроительного завода недалеко от
Комсомольского проспекта. Никакого строительства приборов я не заметил, от
завода осталась только проходная с вертушкой и вахтером, который строго
требовал пропуск, но пропускал и так. Офис тесноватый, но вполне
современный: евроремонт, вышколенная секретарша. Пока мы с Леной курили
перед совещанием в темном предбаннике, она рассказала, что знала, о
владельце "Пальмиры". Вадим Живов. Коренной москвич. В Канаде давно.
Компания очень серьезная - оптовая торговля обувью, какими-то лекарствами.
Издательство создал года два назад. Говорили, сначала хотел купить
"Вагриус", но почему-то не получилось. Платит редакторам хорошо, но работать
с ним трудно. Современную литературу знает плохо, никогда нельзя сказать,
что ему понравится, а что нет. Даже не понятно, на кой черт ему
издательство.
Живов оказался худощавым моложавым человеком, как мне показалось - лет
тридцати пяти. Потом я узнал, что ошибся - ему было тридцать девять.
Сдержанный, довольно закрытый. Кроме меня и Лены, в кабинете был еще один
маленький человек по фамилии Урушадзе (сейчас он занимает странную должность
генерального директора литературной премии "Большая книга"). А тогда в
отсутствии Живова руководил издательством.
- Мне понравилась ваш книги, - благожелательно сказал Живов. - Надеюсь,
вы станете нашим автором.
- Хотелось бы, - ответил я. - Но права на дилогию я уже отдал "Олимпу".
От его благожелательности не осталось и следа.
- Почему я узнаю об этом только сейчас?
Вопрос был обращен к Урушадзе, тот суровым жестом переадресовал его
Лене. Она сидела ни жива, ни мертва. Пришлось поспешить ей на помощь:
- Я ждал вашего решения два месяца. Больше не мог. Вы опоздали на три
часа.
- Понял. Извините за беспокойство. Спасибо.
На этом совещание закончилось. На Лену было жалко смотреть. Но уже на
следующее утро она позвонила с радостным изумлением:
- Что происходит? Вчера я была уверена, что Урушадзе меня уволит.
Сегодня он сама любезность, благодарит, что привела такого интересного
автора. В чем дело?
Я отшутился:
- Наверное, он понял за ночь, что вы привели действительно интересного
автора.
На самом деле причина была в другом. При всей краткости нашего
знакомства Живов меня заинтересовал. Человек жесткий, очень успешный
предприниматель, зачем ему связываться с таким неверным делом как
книгоиздание? Ответ напрашивался сам собой: бизнес приелся, душа просит
чего-то другого. В тот же вечер я послал ему е-мейл:
"Вадим, у меня создалось впечатление, что прежние жизненные приоритеты
утратили для Вас привлекательность, и Вы ищете возможности реализоваться в
интеллектуальном плане. Почему бы Вам не написать книгу о себе? У меня
немалый опыт работы с такими книгами. Уверен, что Вам есть что рассказать.
Как Вы на это?"
Ответ пришел через полчаса:
"А что, забавно. Писатель из меня никакой, но рассказчик вроде бы
ничего. Давайте попробуем".
И почти на два года я погрузился в чужую жизнь.
С чем это сравнить? С тем, как после 91-го года мы проснулись в другой
стране и выживали, как во внезапной оккупации или вынужденной эмиграции?
Нет, пожалуй. Все выживали, кто как мог, но в общем похоже, ничего нового я
рассказать не смогу. Как меня захватили в плен инопланетяне и вот,
вернувшись, я рассказываю, какие у них усики и присоски? Тоже нет. Два года
я прожил жизнью другого человека, не похожего на меня, как инопланетянин, не
похожего на всех людей, которых я узнал за свои немалые годы. Но он не был
инопланетянином, он был наш, рожденный той же землей, что и я, выросший в
той же Москве, но в генах его как-то не так повернулась какая-то хромосома,
и получился характер, который я даже не знаю, с кем сравнить. С Демидовым, с
Морозовым? Такие характеры русская земля рождала постоянно. Но в советские
времена они глохли, как семена на асфальте. Но вдруг попали на влажную
почву, взрыхленную перестройкой, и дали новую генерацию людей, без которых
невозможно представить нынешнюю Россию. Они не покупают футбольных клубов и
стометровых яхт, их имена не значатся в списках "Форбса", их состояния не
измеряются миллиардами долларов. В лучшем случае - миллионами. Они -
предприниматели. В прямом смысле этого слова. Предприимчивые люди, с нуля
создавшие свое дело, умело им управляющие, твердо противостоящие всем
угрозам свободного российского рынка - от бандитских наездов до чиновничьего
произвола. Вот таким человеком и был Вадим Живов.
Чтобы написать книгу, ее нужно сначала придумать. У меня в жизни был
забавный эпизод, который так и лежал в памяти, дожидаясь своего часа.
Однажды мы, писательская группа туристов, ждали в аэропорту
Франкфурта-на-Майне, когда объявят регистрацию на рейс до Москвы. Шла
посадка на Нью-Йорк. Какие-то иностранные люди уплывали по эскалатору вниз.
Вдруг дама из нашей группы в ужасе закричала:
- Смотрите-смотрите! Это Левашов! Куда он?!
И верно: на эскалатор ступил человек, так похожий на меня, что я чуть
было не поверил, что это я: с такой же прической, в таком же кожаном
пиджаке, с таким же кейсом.
- Он в Нью-Йорк! - заходилась дама. - Остановите его! Что же вы стоите?
Остановите!
В группе заволновались. Год был 85-й. Времена вегетарианские, но все же
невозвращение писателя грозило руководителю группы крупными неприятностями,
а рядовым членам мелкими. Между тем "Левашов" спокойно себе скрылся из виду.
- Успокойтесь, - сказал я даме. - Это не я. Я вот он, тут.
- Да? И верно! - обрадовалась она. - Как вы нас напугали!
Посмеялись, несколько нервно. А мне подумалось: а если бы это был
действительно я? Как бы сложилась моя судьба там, в Нью-Йорке? И как
сочетались бы судьбы моего двойника, преодолевшего притяжение России, и
меня, оставшегося?
- Название книги "Двойник", - объяснил я Живову дня через два, когда мы
снова встретились в офисе "Пальмиры", уже один на один. - Основной сюжет -
ваша судьба со всеми ее перипетиями.
- А кто двойник?
- Тот, кто остался. Может быть, я. Или кто-то еще. Пока не знаю.
- Интересно, - подумав, сказал он. - Как будем работать?
- Да так и будем: вы рассказываете, я слушаю. Знаю, что времени у вас
немного. Но есть электронная почта.
Он не был бы деловым человеком, если бы не спросил:
- Сколько вы хотите получить за свою работу?
- Много, - честно ответил я. - Но об этом говорить рано. Сначала
давайте поработаем. Может, ничего и не получится.
Ответ, похоже, ему понравился.
- Договорились.
Так мы и работали. Бывая в Москве, он приезжал ко мне в Малаховку, в
остальное время обменивались электронными письмами. Рассказчиком он оказался
хорошим, его память хранила неимоверное количество историй, связанных с его
бизнесом и бизнесом его знакомых. Каждый раз после трех-четырехчасового
разговора, на больше меня не хватало, я долго еще переваривал полученную
информацию, отбирая то, что годится для книги.
Судьба этого поколения российских предпринимателей - тех, кому сегодня
сорок или около того, - складывалась по-разному. Общим, пожалуй, была
несмиренность с равенством во всеобщей скудости (чтобы не сказать - в
нищете) советской жизни, которая сегодня многим кажется золотым веком. Эти
ребята рано поняли, что свободу дают только деньги.
Семья Живовых была относительно благополучной. Отец - профессор в
московском ВУЗе, мать - доцент. Отец умер, когда Вадиму было четырнадцать
лет. Зарплаты матери вполне хватало на то, чтобы прокормить и одеть сыновей
- Вадима и его старшего брата Ярослава. Но смерть мужа обострила в ней страх
перед нищетой, пережитой в молодости. В 1932 году родителей матери,
зажиточных псковских крестьян, раскулачили, потом посадили. Она оказалась в
детдоме в Иркутской области, окончила техникум, работала электриком на шахте
"Александровская", где добывали мышьяк. Заболела туберкулезом, чудом
вылечилась, поступила в московский институт, в котором читал лекции
профессор Живов. С замужеством пришла материальная обеспеченность, но
призрак голода преследовал ее всю жизнь. Даже защитив кандидатскую
диссертацию, постоянно занималась разными приработками: шила на продажу
шапки из кроличьего меха, вязала по заказам трикотажные вещи на специальной
машине, сотнями покупала на Птичьем рынке по пять копеек инкубаторских
цыплят и выращивала их на даче. В сыновьях она воспитывала
самостоятельность, как бы приуготовляя их к жестокости лежащей перед ними
жизни.
Вадим сказал, что пойдет работать на "Москабель" - там нужны
прессовщики, он узнал. Мать одобрила. Решение сына ей понравилось, но она и
виду не подала. Детство кончилось. В пять утра требовательно гремел
будильник, с шести до девяти - смена в изолировочном цеху "Москабеля", к
десяти Вадим успевал ко второму уроку в школе. Так и получилось, что
английскую спецшколу он окончил, как тогда говорили, без отрыва от
производства.
Все пять институтских лет (он поступил в МАИ, где учился старший брат),
Вадим получал повышенную стипендию. Для него это был вопрос не престижа, а
материальной независимости. Нельзя было и помыслить попросить у матери денег
на карманные расходы - нарвешься лишь на презрительный взгляд. Зарабатывал
сам - литейщиком, штамповщиком, сортировщиком на "Москабеле", ночным
сторожем, уборщиком. Однажды в случайном разговоре в пивной прослышал про
мытье окон в магазинах, платят вроде неплохо. Взял справочник, начал
обзванивать магазины. В десятом сказали: приезжайте. За два дня заработал
восемьдесят рублей - две стипендии. Сделал инструменты из гидровакуумной
резины, ребята с химфака МГУ подсказали состав моющего раствора. Собрал
бригаду, позвал в нее альпинистов из институтской секции - мытье окон в
"высотках" было самой дорогой работой. Дело пошло. За лето Вадим зарабатывал
по пять-шесть тысяч рублей чистыми. По тем временам, когда зарплата в двести
рублей считалась приличной, деньги немалые. Но взятого в учебе уровня не
снижал. Это было бы расхлябанностью, а расхлябанности он себе не прощал. Уже
тогда понял: если хочешь чего-то в жизни добиться, нужно вкалывать, а не
валяться на диване. Он не мог бы сказать, чего хочет добиться, но твердо
знал, что это будут большие деньги, а не те гроши, которые он зарабатывает
на мойке окон. Такие большие, чтобы о них не думать.
Всегда интересно, как наши успешные предприниматели заработали свой
стартовый капитал. В этом интересе присутствует не то чтобы ревность, но как
бы некий укор судьбе: почему они смогли, а я нет, что за несправедливость?
Ведь начинали одинаково, с нуля, отмена запрета на частнопредпринимательскую
деятельность была для всех, закон о кооперативах тоже для всех. Почему же
они, суки, жируют, а я с трудом дотягиваю от получки до получки? Почему?
Потому. Удача - дама капризная, она не любит ленивых и слабовольных.
Уже через год после окончания института Вадим возглавлял
многопрофильный кооператив "Контингент". В нем были четыре хозрасчетных
участка по мойке окон в магазинах и учреждениях, бригада альпинистов,
обслуживающая высотные здания, четыре ремонтно-строительных подразделения. К
1989 году на счету "Контингента" было два миллиона рублей, свою часть
прибыли Вадим складывал в раскладную тахту, в ящик для белья, он уже
закрывался с трудом.
Но не это принесло главные деньги. Оставив кооператив на брата, вместе
с двумя компаньонами Вадим ввязался в очень рискованную авантюру с
видеокассетами. В Сингапуре кассета стоила два доллара, в московских
комиссионках уходила по 90 рублей, по тогдашним ценам черного рынка - почти
по пять долларов. Навар - три доллара с кассеты. Игра стоила свеч.
Компаньоны взяли в коммерческих банках краткосрочный кредит в сто миллионов
рублей, через СП превратили его в пять миллионов долларов.
Отдельными траншами отправляли валюту в Торонто на счет фирмы
Гольденберга, пять лет назад эмигрировавшего в Канаду, старого друга одного
из компаньонов (в книге я назвал его Тол...
