Борис Бондаренко. Пирамида
страница №9
... телом, и мне тут жезахотелось уничтожить эту пустоту и снова обнять Жанну, ведь так хорошо
было мне всего несколько секунд назад, - но я не мог. Я закрыл глаза, -
кажется, ничто на свете не могло бы сейчас заставить меня взглянуть на
Жанну, встретить ее взгляд, - и сказал:
- Я и в самом деле пьян. Смешно, да? Окосеть от двух рюмок...
Жанна промолчала, выпрямилась и отошла от меня. Я услышал, что она ушла
на кухню, с облегчением открыл глаза, встал и направился в спальню. Я
быстро разделся и лег, мне хотелось потушить свет и притвориться спящим, я
боялся снова увидеть Жанну - и в то же время очень не хотелось, чтобы она
уходила. И я обрадовался, услышав ее шаги. Она принесла какие-то таблетки,
стакан крепкого чаю с лимоном, поставила на столик, и я ждал, что она
сядет на постель, но она выключила свет и сказала:
- Спи.
И, склонившись ко мне, положила ладонь на лоб. Я почувствовал, как
сразу напряглось все мое тело, протянул к ней руки, но она уже
выпрямилась, и я, ни о чем больше не думая, ничего не желая, кроме того,
чтобы она не уходила, сказал:
- Не уходи.
Несколько секунд она стояла неподвижно и мягко сказала:
- Нет, тебе надо спать. Если температура не спадет, выпьешь еще
таблетку тетрациклина.
И вышла, осторожно прикрыв дверь. Я слышал, как она одевалась, потом
щелкнул замок, и я еще несколько минут лежал и смотрел на серый, едва
видимый потолок и скоро заснул.
41
Проснулся я от крика и рывком сел на постели, оглохший от стука крови в
висках. Я помнил, что снилось мне что-то страшное, но что? Я повернул
голову к окну, увидел холодный белый шар луны и голубое сияние вокруг
него. Я выругался, задернул штору на окне и включил свет.
Шел второй час ночи.
Я оделся и включил везде свет - на кухне, в прихожей и даже в ванной.
Страх от невспомнившегося ночного кошмара прошел, но какое-то странное
беспокойство овладело мной. Я расхаживал по ярко освещенной квартире и
вдруг подумал, что спокойная жизнь моя кончилась. Но почему? А когда же
она началась, эта спокойная жизнь? И почему должна кончиться сейчас? На
первый вопрос ответить было нетрудно - спокойная жизнь началась с осени
шестьдесят четвертого года, когда мы сидели с Асей в шашлычной, а потом я
до ночи бродил по Москве и, вернувшись, увидел в своей комнате Асю. В ту
ночь пришла уверенность, что кончились мои метания и мне ничего не нужно
больше, кроме Аси, работы, двух-трех друзей. И если что и беспокоило меня,
то это беспокойство не затрагивало главного. Даже когда выяснилось, что с
Асей будет не так гладко, как представлялось, я почему-то верил, что все
обойдется. И с работой тоже. Неудачи уже не доводили меня до отчаянного
состояния, я просто смирился с их необходимостью и неизбежностью. Порой
меня самого удивляла моя уверенность, Я, например, как-то сразу, в один
вечер, решил, что нам не нужно идти в аспирантуру, и потом ни разу не
усомнился в правильности этого решения. Точно так же пришел день, когда я
понял, что работа Шумилова идет по неверному пути, и мне даже в голову не
приходило, что можно как-то изменить это мнение и пойти на какой-то
компромисс. Чутье подсказывало мне, что все будет хорошо, и даже скандал
на заседании Ученого совета не поколебал моей уверенности. Я давно уже не
терзался мыслями о том, что наша работа может закончиться неудачей, и на
прошлой неделе, когда Ольф пришел ко мне со статьей Фейнмана, меня самого
смутило, как мало трогает меня то, что еще несколько лет назад наверняка
надолго выбило бы из колеи...
Я разыскал журнал с этой статьей, нашел на полях пометки Ольфа, еще раз
прочел отмеченные фразы и вспомнил, что говорил Ольф:
- Слушай, что пишет Фейнман в своей нобелевской лекции. "На этом
завершается история развития пространственно-временной трактовки квантовой
электродинамики. Интересно, можно ли чему-либо научиться из нее? Я
сомневаюсь в этом. Наиболее поразительным является тот факт, что
большинство идей, развитых в ходе этих исследований, в конечном счете не
были использованы в окончательных результатах..." Как тебе это нравится?
Ольф выжидающе посмотрел на меня, но я промолчал, и он стал читать
дальше:
- А вот еще. "Поразительно огромное множество различных физических
точек зрения и весьма разных математических формулировок, которые
оказываются эквивалентными друг другу. Поэтому примененный здесь метод,
метод рассуждении на основе физических соображений, кажется весьма
неэффективным. Оглядываясь назад на проделанную работу, я могу чувствовать
только нечто вроде сожаления о том, что такое огромное количество
физических идей и математических формулировок оканчивается простой
переформулировкой того, что было известно ранее..." Тут Фейнман, видимо,
решил позолотить пилюлю: "...хотя и выраженной в виде, который намного
более пригоден для расчета конкретных задач..."
Ольф бросил журнал на стол и тоскливо сказал:
- А ведь эта теория создавалась в течение семнадцати лет. Она всеми
признана, отмечена Нобелевской премией, и на тебе - нобелевский лауреат во
всеуслышание заявляет, что она не слишком-то многого стоит... Что же тогда
нам, грешным, думать?
Я слушал его так, словно он пересказывал сводку погоды. Все это не
трогало меня. И когда он замолчал и начал ходить по комнате, я спокойно
сказал:
- А нам, грешным, надо думать о том, чтобы это как можно меньше
волновало нас. От того, что мы ежедневно будем повторять себе, что наши
знания и возможности ничтожны по сравнению со сложностью проблем, стоящих
перед нами, легче не станет. Работать-то все равно надо.
Ольф в удивлении остановился передо мной, потом насмешливо оскалился:
- Да ты, оказывается, стоик. И давно ты стал таким оптимистом?
Я промолчал, и Ольф серьезно спросил:
- Тебя что, действительно это так мало волнует?
- Да.
- Тогда тебе можно позавидовать, - Ольф вздохнул. - Я, к сожалению, еще
не достиг такого... идиллического состояния. Может быть, заняться
самоусовершенствованием по системе йогов?
Кажется, он все-таки не совсем поверил мне. Но я вовсе не преувеличивал
своего спокойствия. В тот день меня куда больше волновало то, что вечером
должна приехать Ася...
А что же, собственно, произошло сейчас? Вчерашний случай с Жанной?
Я вспомнил все до мельчайших подробностей: как целовал ее руки, что
говорил ей, как просил ее не уходить. А если бы она и в самом деле не
ушла, что тогда? И как это могло случиться после всего, что было у нас с
Асей? Ведь я люблю ее, Асю, а что у меня к Жанне? Да ничего, ничего! Разве
что идиотское тщеславие мужчины, которому льстит, что красивая женщина
предпочитает его всем остальным.
Я передернулся от отвращения к самому себе. Если в этой циничной мысли
и была доля правды, то очень небольшая. И если бы было только тщеславие -
в этом не было бы ничего страшного. В том-то и дело, что я никогда не
смотрел на Жанну такими циничными глазами. И за эти два года, что мы
знакомы, ее красота не вызывала во мне никаких чувственных желаний...
Почти никаких...
Я все быстрее и быстрее ходил по комнате, и вдруг мой взгляд скользнул
по рисунку Ольги. Мне захотелось посмотреть и другие ее рисунки, и я
торопливо залез на стул и вытащил один из чемоданов, где в беспорядке были
сложены старые бумаги, конспекты, записные книжки - все, что оставалось у
меня со студенческих времен. Здесь я и отыскал рисунки Ольги, разложил на
полу и долго разглядывал их.
Я вспомнил, как видел Ольгу в последний раз. Это было весной шестьдесят
пятого, она была в компании каких-то юнцов - красивая, смеющаяся, веселая.
Они прошли рядом со мной, и мне показалось, что Ольга увидела меня, но
нарочно отвернулась и стала что-то быстро говорить патлатому парню с
физиономией прохвоста. А может быть, она действительно не заметила меня?
Прохвост все пытался положить руку на плечо Ольге, но она каждый раз
сбрасывала ее.
Вскоре Ольга ушла из университета и вовсе исчезла с нашего горизонта -
куда? Что было с ней потом? Где она сейчас? Почему мы ничего не знаем о
ней? Есть ли у нее хоть один человек, на которого она может положиться?
Жива ли она вообще? Как же мы могли забыть, что она безнадежно больна? Как
я вообще мог забыть это прошлое? Ведь это - моя жизнь...
И тут я понял, что должен немедленно поехать в Москву и разыскать
Ольгу.
Я сел прямо на пол перед раскрытым чемоданом, привалился спиной к стене
и взглянул на часы. Без четверти три. Первая электричка в 5:34, та самая,
с которой Ася уезжает по понедельникам. Теперь нужно только разыскать
телефон Ольги или ее адрес, и уже сегодня утром я буду все знать.
Я собрал все записные книжки и стал просматривать их, боясь, что
телефон Ольги затерялся. Но телефон нашелся, я переписал его в записную
книжку, затолкал все обратно в чемодан и положил его на место. Теперь
оставалось только ждать электрички.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
42
Была пятница, двадцать пятое апреля, - первый из предстоящих пятнадцати
дней ожидания. Вчера были сделаны последние расчеты для экспериментаторов
и вычислительного центра, окончательно согласованы самые что ни на есть
распоследние неувязки и назначена дата эксперимента - 10 мая, начало в
16:00, окончание в воскресенье, в 14:00, и эти двадцать два часа должны
будут подвести итоги почти трех лет работы. Вчера Дмитрий собрал своих
людей и с удовольствием объявил им, что уважаемый сектор может
отправляться куда ему заблагорассудится и неделю не появляться в
институте. Сектор крикнул "ура", последние месяцы они постоянно
перерабатывали, засиживаясь в институте до вечера, и теперь решили
наверстать упущенное по части отдыха, как объявил Игорь Воронов и
предложил высказать пожелания. Пожеланий оказалось даже больше, чем людей
в секторе, но все закончилось так, как и должно было, - сектор рассыпался
на отдельные личности и решил развлекаться всяк по-своему.
Сегодня Дмитрий приехал в институт только к одиннадцати, в полной
уверенности, что не застанет никого из своих, и удивился, застав сектор в
полном составе. Дмитрий словно мимоходом осведомился, зачем они явились на
работу. Сектор замешкался с ответом, потом кто-то наивно спросил:
- А что, нельзя?
Дмитрий ответил, что, конечно, можно, но разве они не устали, и как же
их роскошные планы на отдых, и вообще - чем они намерены заниматься, если
уж явились сюда? Майя Синицына, округлив красивые глаза, невинным голосом
спросила:
- А зачем вы приехали, Дмитрий Александрович?
- Я начальник, мне по службе положено, - отговорился Дмитрий, и кто-то
мигом парировал:
- А мы - подчиненные, нас дисциплина обязывает.
- Ладно, я пас, - сдался Дмитрий, и Игорь Воронов удовлетворенно
хмыкнул:
- Один - один, товарищ начальник.
Дмитрий еще немного посидел с ними и пошел к себе в кабинет. Он понял,
почему они явились сегодня на работу: слишком многое связывало их...
Когда создавался сектор, Дмитрий очень убоялся, что повторится история
с лабораторией Шумилова - каждый будет сидеть в своем уголке, решать
какую-то частную задачу и не знать, что творится за соседним столом. Он
совершенно не представлял, что должен делать с этой оравой свежеиспеченных
теоретиков и в чем должны заключаться его функции как руководителя. Они
явились к нему все почти одновременно, и Дмитрий первые дни присматривался
к ним и смущался, когда его называли по имени-отчеству. Он даже пытался
намекнуть им, что еще не настолько стар, чтобы стоило величать его так, но
намека не поняли.
Надо было как-то приступать к руководству, и Дмитрий решил, что самое
лучшее и необходимое - чтобы все поняли, в чем заключается их задача. Он
выложил все факты, имеющиеся к тому времени, и не только не скрыл слабых
сторон и сомнительных мест, но сделал наибольший упор именно на это и
предложил им высказывать свои соображения. Результаты такой откровенности
оказались несколько неожиданными для него - ребята растерялись. Они
беспомощно тыкались со своими примитивными предложениями и, взявшись за
какую-нибудь задачу, то и дело приходили к нему с вопросами. А так как
Дмитрий слишком часто говорил "не знаю" - иногда он действительно не знал,
что нужно делать, - они обескураженно отходили от него и даже поглядывали
с каким-то недоумением. Однажды Ольф с досадой сказал:
- Ты, брат, слишком надеешься на их самостоятельность. Не забывай, что
они еще почти студенты. А ты их - трах по голове... Этак недолго и мозги
набекрень.
- Ничего, очухаются, - буркнул Дмитрий.
И ребята постепенно "очухались". Они быстро "раскусили его" и поняли,
что от них требуется. Однажды Лешка Савин, несдержанный, баламутный
парень, в восторге от того, что сам додумался до решения, на которое
чуть-чуть намекнул ему Дмитрий, брякнул:
- А вы жук, Дмитрий Александрович...
И смутился от собственной дерзости.
Дмитрий сделал удивленное лицо:
- Это как надо понимать?
- Хорошо надо понимать, - стал было оправдываться Лешка, но Дмитрий
прервал его:
- Ну, тогда ладно. Иди работай.
Он с самого начала решил добиваться полной откровенности и взял за
правило не скрывать затруднений, то и дело возникавших на первых порах, и
признаваться в своих ошибках, даже если они незначительны. Раз в неделю
они устраивали коллективное обсуждение всей работы, на котором каждая
частная задача подвергалась самому тщательному анализу и ожесточенной,
далеко не всегда объективной критике. Допускалось любое сомнение, если для
него было хоть какое-то основание. И будь тут посторонний человек, хоть
мало-мальски смыслящий в физике, через пятнадцать минут такого обсуждения
ему наверняка показалось бы, что все, чем занимается группа Кайданова, не
стоит и выеденного яйца - с такой страстью и видимой легкостью разносилось
вдребезги все, что создавалось в течение недели. Но посторонние на эти
обсуждения не допускались. Даже Дубровину, однажды пожелавшему прийти на
такое "бостонское чаепитие", Дмитрий прямо сказал, что делать этого не
стоит.
- Почему? - удивился Дубровин.
- Вы для них - шишка, - несколько смущенно улыбнулся Дмитрий, - и перед
вами они постараются показать товар лицом. Ну, а цель этаких "чаепитий",
как вы сами понимаете, несколько иная.
- Ясно, - коротко одобрил его Дубровин и не пошел.
"Чаепития" продолжались обычно несколько часов кряду, и в конце концов
многое из разбитого вдребезги и похороненного заживо чудесным образом
воскресало. Конечно, оказывалась и оппозиция, упрямо продолжавшая
отстаивать разбитые теории. Ей дозволялось упорствовать в своих
заблуждениях, - естественно, в пределах разумного. И если порой в адрес
"иноверцев" в сердцах срывалось не слишком вежливое слово, обижаться было
не принято. Для этого был термин - "издержки производства". И когда
оппозиция наконец выкидывала белый флаг, "правоверные" великодушно
раскрывали свои объятия и дальше жили по принципу - "кто старое помянет,
тому глаз вон". Самой популярной была в группе такая поговорка: "Не
ошибается тот, кто ничего не делает". Если судить по количеству ошибок, за
первые полгода работы они сделали вчетверо больше, чем за два следующих.
Когда они подводили итоги этого полугодия, настроение у "чаевников" было
похоронное. Они виновато посматривали друг на друга, на Дмитрия, и Лешка
Савин спросил:
- А что, Дмитрий Александрович, мы окончательно бездари или еще есть
какая-нибудь надежда?
Дмитрий помедлил с ответом, оглядывая их. Все, кроме Ольфа и Валерия,
смотрели на него и словно ждали, когда он заверит их, что они не бездари.
А он не нашел ничего лучшего, как повторить слова, сказанные когда-то
Ольфу:
- А что, не выдать ли вам заодно и патент на гениальность?
Шутка не получилась - кто-то, нехотя улыбнулся, кто-то изобразил
вежливый смешок. Дмитрий недовольно сказал:
- Так не пойдет. Чего вы всполошились? Ну, наломали мы дров, но не так
уж и много, я ожидал худшего, - чуть-чуть покривил он душой. - Со временем
научитесь работать по-настоящему.
В таком духе он говорил еще минут десять. Слушали его вежливо - но и
только - и разошлись удрученные. Дмитрий чертыхнулся на свою
педагогическую несостоятельность, пожаловался Ольфу и Жанне и больше таких
проповедей уже не читал, решив, что лучшим, если не единственным,
лекарством от неудач может быть только удача. И когда получилось что-то
чуть-чуть похожее на маленькую удачу, он постарался, чтобы каждый как
следует осознал это, и на все лады превозносил их достижение, разумеется,
только в узком кругу, на "чаепитии". Хитрость удалась - ребята сразу
почувствовали себя увереннее.
Они четверо считались, да и в самом деле были ими, основателями всей
работы, и в шутку их называли "олигархами". А вот относились к "олигархам"
не одинаково. Мелентьева недолюбливали за небрежную снисходительность и
заносчивость, которую он далеко не всегда мог скрывать, с Жанной пытались
было флиртовать, но тут же, получив вежливый холодный отпор, отступали. А
Ольф сразу стал безоговорочно своим, у него занимали трешки до получки,
шли к нему со всякими, порой самыми незначительными вопросами, выпивали с
ним, "подначивали" - и любили все. А Дмитрий долго не мог понять, как же,
в сущности, относится к нему группа. С уважением? Бесспорно. Его мнение
нередко оказывалось решающим и порой сразу прекращало всякие споры, что
иногда тяготило его и заставляло особенно тщательно взвешивать свои слова.
На одном из первых "чаепитий" Дмитрий сказал:
- Вот что, друзья. Давайте немного поговорим о том, как мы дальше жить
будем. Я предоставляю вам довольно большую свободу действий, но, как сами
понимаете, свобода эта не может быть бесконечной. Пока что вы больше
будете учиться и ошибаться, но ведь и работа должна как-то двигаться.
Надеюсь, я не очень обижу вас, если скажу, что пока она будет двигаться в
основном за счет усилий нас четвертых. Но и вы должны внести свою
посильную лепту. Пока что она, по-видимому, будет выражаться только в том,
что вы поможете вести нам всякие расчеты. Работа, как сами понимаете, не
очень приятная, но нужно и ее делать. Давайте договоримся так: когда
кому-то из нас понадобится ваша помощь, мы подходим к вам и просим сделать
вот это и это к такому-то времени. Если вы очень увлечены своей идеей и не
хотите отвлекаться, вы вежливо, не вдаваясь в объяснения, отвечаете "не
могу", и мы просим другого...
Веселое оживление в группе заставило его немного помолчать, и потом он
продолжал:
- Я могу обещать, что мы не будем злоупотреблять вашей добротой, но и
вы, со своей стороны, должны хорошенько понять, что, если каждый из вас
ответит "не могу", расчеты придется делать либо нам самим, что не
слишком-то разумно, либо искать какие-то другие формы нашего мирного
сосуществования. Я надеюсь, что работать вместе нам придется долго, и
хочу, чтобы отношения у нас были наилучшими. Ну что, устраивает вас такое
житье?
- Еще бы! - хором сказало несколько человек.
Разумеется, их ото устраивало. Но Валерию и Ольфу такая речь очень не
понравилась. Мелентьев разразился тирадой о "гнилом либерализме некоторых
горе-руководителей", а Ольф мрачно изрек:
- Смотри, сядут они тебе на шею.
- Не сядут, - ответил Дмитрий не очень уверенно. Он и сам не был
убежден в успехе своего "либерального" эксперимента и решил посмотреть,
что из этого выйдет.
А вышло все очень неплохо. Ребята, как правило, беспрекословно
выполняли все их просьбы и отказывались всего несколько раз. И почему-то
случалось это всегда с Мелентьевым. После первого такого отказа он сказал
Дмитрию, недовольно морщась:
- Слушай, это все-таки не дело. Вы как хотите, а мне просто нужен
постоянный человек, который помогал бы мне делать расчеты. И без всяких
этих "не могу". Так, в конце концов, везде заведено.
- А у нас пока что этого не будет, - сухо сказал Дмитрий. - Один сказал
"не могу" - попроси другого.
- Ну, смотри, - сказал Мелентьев и ушел просить другого.
Кто-то сделал ему расчеты, и он как будто успокоился. Но потом ему
отказали во второй раз, в третий, и наконец он взорвался. Он пришел в их
рабочую комнату, швырнул на стол пачку бумаг и накинулся на Дмитрия:
- Слушай, Кайданов, ты когда-нибудь наведешь порядок в своем хозяйстве?
- А что случилось?
- А то! Мне надо срочно посчитать вот эту муру, - кивнул он на бумаги.
- Подхожу к Полынину, а он - извините, Валерий Васильевич, не могу.
Мальцев - то же самое. И Савин, видите ли, тоже не может. А кто может? Я
что, должен всех обходить и как нищий клянчить, чтобы мне ради Христа
сделали одолжение? Или самому прикажете сесть за эту, с позволения
сказать, работу?
- Не кричи, - прервал его Дмитрий. - Дай сюда, я сам попрошу
кого-нибудь.
- Во-во, нашел выход, - зло кинул Валерий. - Тебе-то они, конечно, не
откажут, ты все-таки начальник.
- Ольф не начальник, но ему не отказывают. И Жанне тоже. Значит,
просишь не так, как нужно.
- А! - взбеленился Мелентьев. - Я, видите ли, прошу не так. А как нужно
просить? Я должен расшаркиваться перед ними: "Будьте добры, голубчик,
пожалуйста, не можете ли вы, если вам не трудно..." - издевательским тоном
тянул Мелентьев. - Так, что ли?
- Расшаркиваться не надо, а вот слово "пожалуйста" еще никому не
мешало.
- Ну еще бы... Они же, все как один, в институте благородных девиц
воспитывались...
- Прекрати! Я же сказал, что сам попрошу кого-нибудь.
- А в следующий раз они снова скажут "не могу"? Так не пойдет. Я еще
раз предлагаю тебе: выдели мне одного человека, и чтобы без никаких "не
могу".
- Нет, - сказал Дмитрий.
Мелентьев несколько секунд молча смотрел на него, повернулся и хлопнул
дверью. Дмитрий взял его бумаги и пошел к Майе Синицыной.
- Если ты не очень занята, посчитай эти интегралы.
- Хорошо, Дмитрий Александрович, - сразу согласилась Майя.
Валерий вернулся через час, и Дмитрий, не поднимая головы от стола,
сказал ему, что его выкладки у Майи. Мелентьев пробурчал что-то и до
вечера просидел молча, не вставая из-за стола.
Но история на том не кончилась. Через два дня Мелентьев пришел
взбешенный и, сунув руки в карманы, остановился перед столом Дмитрия и
сказал хриплым, придушенным от злости голосом:
- Я только что от твоей любимицы, Кайданов. Я попросил ее посчитать еще
один вариант, вот этот. - И он сунул под нос Дмитрию бумагу. - Здесь
работы-то всего на час. И что, ты думаешь, она ответила мне?
- Что? - спокойно спросил Дмитрий.
- Что она _не хочет_! Не не может, а именно не хочет.
- А то, что я давал ей, она сделала?
- Да! Сделала! - сорвался на крик Мелентьев. - И не преминула мне
заявить, что сделала не для меня, а для Дмитрия Александровича! Для вас,
сударь!..
- Перестань! - резко сказал Дмитрий, и Мелентьев замолчал. - Я сам с
этим разберусь.
- Да уж сделайте одолжение, Дмитрий Александрович, - язвительно сказал
Мелентьев.
И Дмитрий пошел разбираться. Майя сидела за своим столом с
покрасневшими от слез глазами, и в комнате было необычно тихо. Увидев его,
она шмыгнула носом и виновато поднялась, комкая платок.
- Идем поговорим, - сказал Дмитрий.
Майя молча пошла за ним в кабинет и, когда Дмитрий закрыл дверь, села
на диван и всхлипнула.
- Ну, успокойся, пожалуйста, - Дмитрий присел рядом.
Мелентьев назвал Майю его любимицей, что было верно только отчасти,
потому что она была любимицей всей группы. Веселая, жизнерадостная, она
смотрела на мир ласковыми, порой изумленно-радостными глазами. И помогать
она была готова всем, даже когда ее не просили об этом. Видно, очень уж
обидел ее Мелентьев, если она так сказала ему.
Майя все еще всхлипывала, и Дмитрий, погладив ее по вздрагивающему
плечу, повторил:
- Ну ладно, Маечка, успокойся... Что случилось?
- Так, Дмитрий Александрович, - она подняла на него огромные влажные
глаза. - Мне нетрудно посчитать эти интегралы, и я сделаю, если хотите...
Но пусть он скажет по-человечески, а то... Вошел как какой-то хан, не
поздоровался, бросил мне листок и цедит сквозь зубы: "Это к тому, что ты
делаешь, и поскорее". И с другими он тоже так. А потом еще обижается, что
ему помогать не хотят...
Она снова всхлипнула и спросила:
- Вы не сердитесь, Дмитрий Александрович? Может, я и неправильно
поступила, но ведь...
- Да нет, Майя, я не сержусь... Иди работай.
- А это, - она потянулась за листком, - я сейчас посчитаю.
- Не нужно.
Дмитрий вернулся к себе. Валерия не было. Жанна посмотрела на него и
спросила:
- Что там?
Дмитрий сел за стол и невесело сказал:
- А то, что наш гений Мелентьев иногда ведет себя как хам самой высшей
категории.
Ольф хотел было что-то сказать, но Дмитрий не обратил на него внимания
и уткнулся в бумаги Мелентьева. Он решил сам посчитать эти интегралы.
Заняло это действительно меньше часа, и, когда Мелентьев пришел, Дмитрий
протянул ему листки и, словно ничего не случилось, сказал:
- Получи свои расчеты.
Мелентьев, конечно, сразу увидел, что расчеты сделаны Дмитрием,
пристально посмотрел на него и усмехнулся:
- Это что, надо понимать как воспитательную методу?
- Воспитаешь тебя, как же...
Мелентьев закурил, пододвинул свой стул к стулу Дмитрия и прочно
уселся, готовясь к долгому разговору. Дмитрий безучастно ждал, пока он
начнет. И Мелентьев начал:
- А тебе не кажется, что это не самый лучший выход из положения?
- Возможно, - согласился Дмитрий, разглядывая его. - Даже наверняка
нет. Лучший выход из этого положения - если бы ты извинился перед Майей за
свою грубость, и она досчитала бы твои интегралы. Но так как я еще ни разу
не слышал, чтобы ты перед кем-то извинялся, то решил, что и сейчас не
будешь.
- Правильно решил.
- Вот видишь...
- Отдаю должное твоей проницательности. Ну, а что дальше будем делать?
- А именно?
- Опять мне придется упрашивать их? А если они вдруг все откажутся?
- И это возможно.
- Ну, и что дальше?
- А как ты думаешь?
- Никак... Пока что, - с значительным видом сказал Мелентьев.
- Ну, так я за тебя подумал... Будешь отдавать свои листки мне, а я уж,
так и быть, попрошу за тебя.
- А ты, оказывается, Соломон, - криво улыбнулся Мелентьев.
- Тебя и этот вариант не устраивает?
- Не очень-то устраивает.
- А чего же ты хочешь?
- Я уже говорил. Выдели мне кого-нибудь.
- Нет.
- Почему?
- Это настолько очевидно, что и объяснять не хочется... И знаешь что -
хватит об этом. Тебе не хочется просить - не надо, я уже сказал, что сам
буду.
Мелентьев в раздражении громыхнул стулом и встал.
- Нет уж, давай поговорим еще немного. Ты нее ставишь меня в дурацкое
положение... Воображаю, как они сейчас там хихикают.
- В это дурацкое положение ты сам себя поставил.
- Если бы ты не распустил их, ничего бы и не было. Не пойму я, какого
дьявола ты так цацкаешься с ними? Они же чепухой занимаются, а ты смотришь
и помалкиваешь.
- Это для тебя чепуха, - возразил Дмитрий, стараясь быть спокойным. - А
для них это настоящие открытия. И я тебя не заставляю цацкаться с ними. У
тебя есть своя задача - вот и делай ее.
- А они что - будут штаны просиживать да зарплату получать? Вместо
своих открытий, которые и выеденного яйца не стоят, они вполне могут
заниматься делами более нужными.
- Считать твои интегралы?
- Да, считать мои интегралы? И твои тоже! - огрызнулся Мелентьев. -
Должно же быть какое-то разделение труда. Пусть каждый делает, что может,
а не что хочет. Это же, в конце концов, аксиома всякой сферы деятельности,
в том числе и научной. Что, неправ я?
- Прав, разумеется, - холодно сказал Дмитрий. - Когда-нибудь так и
будет.
- Когда же это, интересно?
- Когда выяснится, кто из них на что способен, что может делать, а чего
нет.
- А тебе еще не ясно?
- Нет, не ясно. Да, пока они только и умеют, что считать интегралы и
решать самые элементарные задачи. А ты многое умел, когда начинал
работать?
- Уж во всяком случае больше, чем они! - отрезал Мелентьев.
- Возможно, - устало согласился Дмитрий, его все больше раздражал этот
разговор. - Даже наверное так. Но из этого еще не следует, что они не
смогут делать того, что делаем мы. Их надо еще многому учить.
- А у нас что, ликбез?
- Если хочешь, да, - сухо сказал Дмитрий. - Нравится тебе или нет, но,
пока я руководитель группы, будет так, как я наметил. А вот когда я
окончательно уверюсь в том, что кто-то способен на что-то большее, чем
брать интегралы и рассчитывать кривые, - заниматься _только_ этими
интегралами и кривыми он не будет. Если ты исходишь из того, что все они
потенциальные чернорабочие от науки, - это твое дело.
- А ты, надо полагать, считаешь, что все они потенциальные гении? -
насмешливо осклабился Валерий.
- Нет. Но если ты думаешь, что наша группа будет состоять из элиты и
обслуживающего персонала, то ты ошибаешься. Этого уж точно не будет, -
твердо сказал Дмитрий. - И хватит об этом.
- Он не так уж неправ, - вмешался Ольф. - Кто-то должен делать черновую
работу.
Дмитрий недовольно покосился на него.
- Они и делают.
- Мало, - упрямо продолжал Ольф. - Могли бы и больше.
- Могли бы, конечно, - нехотя согласился Дмитрий. - Но они и так
работают как одержимые. Они очень много делают - пусть пока вхолостую, но
не вижу, как иначе они могут чему-то научиться. Поймите вы наконец, что я
хочу только одного - дать им возможность как можно полнее проявить себя.
Это же, в конце концов, важно не только для них, но и для нас, нашей
работы. Вы же видите, что мы влезли в такую проблему, что пробьемся над
ней не один год. Да и почему мы должны думать только о себе? Кто о них-то
будет думать, кто их будет учить?
- Добренький ты человек, Кайданов, - усмехнулся Валерий, - всем угодить
хочешь. Да только не мешало бы помнить, что науку движет не массовый
энтузиазм, а личности, таланты. И уж кому господь бог этого таланта не
отмерил - волей-неволей быть ему чернорабочим.
Молчавшая до сих пор Жанна сказала:
- Ты вот назвал Диму добреньким, но, я думаю, чуть-чуть в слове ошибся.
Он не добренький, а добрый. Но если уж на то пошло, лучше даже добреньким
быть, чем таким, как ты.
- Вот оно что... - протянул Валерий, заметно меняясь в лице. - Что же
я, по-твоему, злой?
- Не знаю, - уклончиво ответила Жанна. - Но то, что ты в этом случае
думаешь только о себе...
- Я не о себе, а о работе думаю! - вспылил Валерий. - Посчитайте, что
мы сделали за эти три месяца. А сколько можно сделать, если бы они как
следует помогали нам, а не изобретали велосипеды!
- А вот мне очень жаль, что у меня в свое время не было возможности
изобретать эти велосипеды. Ты у нас, конечно, талант-самородок, -
насмешливо кинула Жанна, - и уж не знаю, как ты там начинал, но мне
пришлось после университета два года на побегушках быть и делать иногда
то, с чем и десятиклассник справился бы. А потом с боем отвоевывать себе
право на хоть сколько-нибудь самостоятельную работу. И если уж говорить
откровенно, то я только сейчас, в этот последний год, почувствовала, что
такое настоящая научная работа. Не поздновато ли для тридцати лет? И Дима
все очень правильно делает. Пусть мы потеряем какое-то время, но оно в
конце концов с лихвой окупится...
Ольф, чувствуя, что вот-вот может вспыхнуть ссора, взял правую руку
Дмитрия, поднял ее вверх и шутливо бросил:
- Два - два в вашу пользу. Валерка, пойдем пивка тяпнем. Ну их,
благородных...
Валерий промолчал, и Ольф подтолкнул его к двери:
- Идем, идем.
43
Вечером, когда Ольф зашел к нему, Дмитрий не выдержал и снова заговорил
об этом:
- Вот уж не думал, что ты заодно с этим... суперменом окажешься...
- Почему же заодно? - невозмутимо сказал Ольф. Он готов был к
продолжению разговора. - У меня и своя голова на плечах есть.
- И ты считаешь, что он прав?
- Кое в чем - да.
- В чем же это?
- Учить их, конечно, надо, но вполне можно сделать и так, чтобы они
больше помогали нам. В конце концов, главное-то работа.
- Работа? - переспросил Дмитрий таким тоном, что Ольф остановился
посреди комнаты, он часто во время разговора расхаживал из угла в угол, и
повернулся к нему. Дмитрий пристально смотрел на него и наконец медленно
сказал: - А может быть, главное все-таки не работа?
- А что же?
- Люди.
Ольф не сразу понял его и торопливо согласился:
- Ну, разумеется, люди.
Дмитрий засмеялся каким-то насильственным, вымученным смехом и,
заметив, что Ольф снова принялся расхаживать по комнате, сердито сказал:
- Да сядь ты, не маячь перед глазами!
И когда Ольф молча уселся в кресло и с тревожным недоумением посмотрел
на него, Дмитрий заговорил:
- Разумеется, люди, как же иначе? Мы же сплошь все гуманисты...
- А чего ты злишься?
- А вот то и злюсь, что на словах-то мы все очень хорошо усвоили, что
люди - главное, хотя бы потому, что они занимаются этой работой. А как
доходит до дела, о людях-то меньше всего и думаем...
Голос у него сорвался, и Ольфу даже показалось, что Дмитрий сейчас
может заплакать. Ольф встал и подошел к нему, положил руки на плечи:
- Димка, у тебя что-то случилось... С Асей что-нибудь?
Дмитрий резко дернул плечами, и Ольф убрал руки.
- Ничего у меня не случилось... Но мне, откровенно говоря, просто
непонятно, как ты можешь поддерживать Валерку... Неужели ты считаешь, что
я все это делаю зря?
- Нет, - мягко сказал Ольф и сел. - Конечно, нет. Я только думаю, что
ты... перебарщиваешь.
- В чем?
- Ну, хотя бы с Полыниным. Он уже три недели носится с этой бредовой
идеей о позитронной аннигиляции, а ты ни слова не говоришь ему, а тем
самым поощряешь и дальше заниматься этой чепухой.
- А что я, по-твоему, и сам не знаю, что идея бредовая? Но ты не
думаешь, что такая бредовая идея могла прийти в голову только человеку,
мыслящему оригинально и незаурядно?
- Допустим...
- Уже хорошо. Ну и что, по-твоему, я должен сделать? Приказать ему,
чтобы он не думал об этом? Так он все равно будет думать. Пусть уж лучше
сам убедится в том, что его идея - бред. Он парень бесспорно талантливый и
очень неглупый, через неделю или две сам придет и скажет, что все это
чепуха. И кстати, пока он убедится в этом, научится очень многому, чего не
дадут ему никакие лекции и наши наставления.
- Но ведь мог бы он и нам помогать. Хотя бы тому же Валерке.
- "Мог бы"! - сердито сказал Дмитрий. - А если не может? Ты что, не
видишь, что он фанатик и ни о чем другом не способен думать, пока эта идея
сидит у него в голове? А мы с тобой не такие? Вспомни-ка, сколько раз мы
увлекались идеями, которые сейчас-то, с высоты нашего сегодняшнего роста,
можно назвать бредовыми! Но тогда-то они казались нам чуть ли не
гениальными...
- Ну, допустим, тут ты прав, - неохотно согласился Ольф. - А другие?
Тебе не кажется, что они... иногда слишком уж зарываются?
- Возможно, - не сразу сказал Дмитрий, закуривая. - Может быть, я и в
самом деле кое в чем перебарщиваю. Но, понимаешь... Я уже тебе говорил,
что чувствую себя ответственным за этих ребят... И если уж честно
признаться, иногда меня пугает эта ответственность. Я дал себе слово, что
постараюсь оградить их от всех возможных тяжелых последствий... Но как это
сделать? Конечно, проще всего решить, что вот это им по плечу, а об этом
не смей и думать. Ну, а если ошибемся? Пусть уж сами ищут, пробуют,
испытывают себя... Конечно, мы теряем время, но я уверен, что эти потери
не напрасны. А когда на первом плане только работа - волей-неволей
начинаешь пренебрегать интересами людей. А я не хочу этого. У нас и без
того уже есть кое-какие жертвы того времени, когда мы ничего не хотели
знать, кроме работы.
- Жертвы? - переспросил Ольф.
- Да. Вспомни хотя бы Ольгу.
- Ольгу? Но ведь она сама ушла от нас.
- Сама, конечно, - с горечью сказал Дмитрий. - А что еще оставалось ей
делать? А мы-то на что? Повздыхали, посожалели, что все так получилось, и
забыли. Ничего, мол, не поделаешь. А пытались мы что-нибудь сделать? Да
ничего. А как мы были нужны ей тогда, Ольф.
Дмитрий сжал руками голову и застонал.
- Если бы ты знал, как мы были нужны ей... Какое у нее было лицо, когда
она увидела меня...
- Когда?
- Этой зимой, в январе... Я отыскал ее, но слишком поздно.
- Как поздно? - тихо переспросил Ольф, еще не понимая его, и со страхом
выкрикнул: - Что значит поздно?
- Она умерла, Ольф... Одиннадцать дней назад, в два часа, как раз в то
время, когда мы так весело ели шашлык и пили вино...
- Почему ты мне ничего не сказал? - с какой-то бессмысленной яростью
спрашивал Ольф, вцепившись руками в подлокотники кресла. - Когда ты узнал
об этом? Почему зимой ничего не говорил?
- Что толку? Я видел ее всего один раз, потом она не велела пускать
меня.
- Почему?
- Потому что было уже поздно, слишком поздно...
- Что значит "поздно"? Димка, что ты говоришь? Почему раньше ничего не
сказал? Когда ты узнал о ее смерти?
- Четыре дня назад.
- Почему молчал?
- Я не мог, Ольф... Я все еще не могу до конца поверить этому...
- Кто тебе сообщил?
- Врач. Он переслал ее рисунки и письмо.
Дмитрий дал ему оба письма - врача и Ольги - и толстую кипу рисунков, и
Ольф стал читать. А Дмитрий в изнеможении опустился в кресло, закрыл
глаза. Все эти четыре дня его не покидала тяжелая усталость, от которой он
едва волочил ноги, и такими ненужными казались сейчас споры с Мелентьевым
и Ольфом, так неприятно было, что они не понимают самых элементарных
вещей. С этой непонятной усталостью он вставал по утрам и весь день ощущал
ее, словно какой-то тяжкий груз, ложился с ней, и по ночам просыпался в
пустой квартире, и иногда зажигал свет, и сидел на постели, не понимая,
почему он должен быть один. Прошло уже три недели после отъезда Аси, а он
все еще не мог привыкнуть к тому, что в пятницу она не приедет, не нужно
идти встречать ее, и старался не думать о том, что так будет еще почти
целый год... И что-то странное было в том, что это чувство одиночества
предельно обострилось именно с того дня, когда он узнал о смерти Ольги.
Почему? Может быть, потому, что в каждой строчке ее письма чувствовалось
то безмерное одиночество, в котором умирала она? Он посмотрел на письма,
брошенные Ольфом на столике. И, помедлив, взял их и снова стал читать.
Сначала письмо Емельянова, лечащего врача, - короткое, сухое, словно
упрекавшее его в чем-то:
"Здравствуйте, Дмитрий Александрович! Должен сообщить Вам тяжелое
известие - Ольга умерла, четыре дня назад, в субботу, в два часа дня. Не
сообщил об этом сразу, как Вы просили, по одной причине - таково было
желание Ольги. Она просила написать Вам только после кремации. О последних
днях ее могу сказать немногое - умирала она очень тяжело, в полном
одиночестве, не допуская к себе даже мать. Держалась с редкостным
мужеством. Я видел немало смертей, зрелище это всегда тягостное, очень
многие, по обычным понятиям люди совсем не слабые, перед лицом смерти
необыкновенно теряются, но Ольга держалась до конца с достоинством
поразительным.
Выполняю просьбу Ольги и пересылаю ее письмо и все рисунки, оставшиеся
после нее, кроме тех, которые она подарила мне незадолго до смерти.
Рисовала она почти до последнего дня.
Вот и все. Ваш В.Емельянов".
И письмо самой Ольги, написанное, видимо, в несколько приемов,
крупными, неровными буквами, стоявшими иногда отдельно друг от друга.
"Дорогие мои.
Пишу вам обоим - и верю, что вы всегда будете вместе. Может быть, на
свете нет ничего важнее, как быть с кем-то рядом и делить все неудачи и
беды. Радость можно разделить почти с каждым, а вот беду - с немногими,
м.б., только с одним. И сейчас, когда мне осталось жить так немного, ни с
кем, кроме вас, я не хотела бы делить свои беды. Как жаль, что это
оказалось невозможным. Мне не надо было тогда уходить от вас, но что
делать, если так получилось. Не вини себя в этом, Ольф. Если кто и
виноват, то я одна. И ты, Дима, не слишком огорчайся, что мы больше не
виделись после того свидания, и ни в чем не обвиняй себя. Если бы ты знал,
какую радость доставил мне своим приездом. В.П., наверное, говорил, почему
мне нельзя было больше видеться с тобой. Я очень хотела, но не могла...
Я знаю, что вы не забыли меня и смерть моя будет тяжела для вас. Что ж,
мальчики, вы же знали, что так будет, знала и я. Умирать - необыкновенно
страшно и больно. Как жить хочется, ребята!
Живите, любите друг друга - и иногда вспоминайте вашу Ольгу, которой
когда-то было так хорошо с вами.
Прощайте, родные мои".
И все. Ни даты, ни подписи. И несколько сот рисунков... У Дмитрия все
еще не хватало духу посмотреть их все, а сейчас над ними склонился Ольф.
Он подолгу рассматривал каждый рисунок, откладывал в сторону, осторожно
брался за следующий - и вдруг быстро сложил их, резко поднялся и сказал
Дмитрию:
- Убери, я не могу...
И, не дожидаясь, пока Дмитрий положит их в шкаф, ушел.
44
На следующее утро Ольф, как обычно, зашел за ним, чтобы вместе поехать
на работу. Дмитрий, завязывая шнурки ботинок, сказал, не глядя на него:
- Можешь передать Валерке, что таких дискуссий, как вчера, я заводить
больше не собираюсь и ему не советую. Не нравятся эти порядки - пусть
убирается. А если будет и дальше по-хамски вести себя с ребятами, я сам
постараюсь, чтобы он ушел.
Ольф промолчал.
Говорил он с Валерием или нет, но дискуссий и в самом деле больше не
возникало. Мелентьев стал обращаться к Дмитрию подчеркнуто вежливо, первое
время почти не приходил к нему по вечерам, на "чаепитиях" демонстративно
отмалчивался - в общем, всячески показывал, что он "умывает руки". И даже
к работе как будто охладел, хотя по-прежнему делал очень много. И с
ребятами почти не разговаривал. Давал Дмитрию листки с заданиями, небрежно
просматривал сделанные расчеты и, если Дмитрий говорил ему, что пока он
никого просить не может, пусть подождет или посчитает сам, - молча забирал
свои бумаги и усаживался за работу. Сегодня Мелентьева не было. Вчера,
когда все с таким воодушевлением строили планы недельного отдыха, он
подошел к Дмитрию и негромко сказал:
- Если не возражаешь, я исчезну на это время.
- Конечно. Поедешь куда-нибудь?
- Да так, проветрюсь.
И он уехал, утром Дмитрий случайно увидел из окна, как разворачивалась
его машина. И сам он не собирался быть в институте, но, неприкаянно
послонявшись по квартире, зачем-то поехал, а спустя полчаса прикатил и
Ольф, хотя Светлана уже третий день лежала с температурой. И все остальные
тоже зачем-то приехали, и сейчас он слышал за стеной взрывы веселого
смеха. А он сидел один, в пустом кабинете, за пустым столом и не шел к
ним. Захотелось еще раз "проиграть" в уме ход предстоящего эксперимента,
поискать слабые места. Их как будто не было - готовились к этому решающему
опыту долго и тщательно, все было проверено и перепроверено, все казалось
надежным и бесспорным... Пришел Ольф и зачем-то спросил:
- Не помещаю?
- Нет, конечно... Чего это они там бесятся? - кивнул Дмитрий на стену.
- Наверно, весна действует, - усмехнулся Ольф.
- Ты чего домой не едешь?
- А ты?
- Ну, меня никто не ждет... Как Света?
- Нормально... Слушай, ты Игорька сможешь взять?
- Смогу, конечно... А ты что собираешься делать? - удивился Дмитрий.
- Схожу на вэцэ, там мне время дали.
- Это еще зачем?
- Надо кое-что посчитать.
- Что именно?
- Хочу еще раз проверить границы рассеивания.
- Зачем? - пристально посмотрел на него Дмитрий.
- На всякий случай... Делать-то все равно нечего, - нехотя ответил
Ольф.
- Мы это уже все рассчитали до мелочей.
- Береженого бог бережет, - усмехнулся Ольф.
- А почему именно это? Тогда надо все заново считать, с начала до
конца.
- Не мешало бы, - серьезно сказал Ольф.
- Зря ты это... Лучше отдохнул бы. Давай завтра отправимся куда-нибудь.
- До завтра еще дожить надо, - без тени улыбки сказал Ольф.
Дмитрий молчал. Он уже не впервые замечал, что Ольф чересчур осторожен.
Чем ближе к концу подходила работа, тем неуверенней становился он, порой
раздражался из-за мелочей и начинал проверять самые очевидные вещи. "Что
это - страх перед неудачей?" - думал Дмитрий, но спрашивать у Ольфа не
решался. И сейчас ему ничего не оставалось, как пожать плечами:
- Дело твое, конечно, только зачем это нужно?
- Мне это нужно, - отрезал Ольф.
- Да чего ты злишься? Иди считай, что я тебе, запрещаю, что ли?
- Значит, Игорька ты возьмешь?
- Ну конечно, я же сказал.
Ольф ушел, а Дмитрий посидел немного и поехал за Игорьком.
Увидев их, Светлана улыбнулась, но как-то нехотя, словно по
обязанности, и молча принялась раздевать Игорька. Она не спрашивала, где
Ольф, и Дмитрий сам сказал:
- Ольф немного задержится, нужно кое-что посчитать.
- Он же вчера говорил, что вся работа закончена, - с раздражением
сказала Светлана.
- Мы сами так думали, но вдруг вылезла одна бяка, - сказал Дмитрий,
отводя от нее глаза.
- И этой бякой, конечно, кроме него, больше некому заняться...
- Ну, не совсем так, - уклончиво ответил Дмитрий. - Просто он сделает
это лучше и быстрее.
- Ну, еще бы...
Светлана молча ходила по комнате, резко хлопала дверцами шкафа, лицо у
нее было злое. Дмитрий смотрел на нее и с трудом верил тому, что это и
есть та самая робкая девочка, которую они с Ольфом увидели впервые шесть
лет тому назад на балтийском побережье. Светлана после родов заметно
пополнела, стала красивее и в первый год замужества выглядела
счастливейшей из смертных. А что случилось потом? - не раз задавал себе
вопрос Дмитрий. Улыбалась Светлана все реже, все чаще в ее голосе
прорывались злые нотки, все чаще Ольф приходил к нему по вечерам
невеселый... Вот и сейчас - то ли не верит Светлана, что ему нужно было
остаться на работе, то ли считает, что не важно, где он и что делает, а
важно то, что его нет...
- Ему действительно очень нужно было остаться, - мягко сказал Дмитрий.
- Ты же знаешь, что значит для нас этот эксперимент. А ведь он отвечает за
всю организационную и техническую сторону опыта.
Светлана промолчала, и Дмитрий подумал, что для нее все это пустые
слова, она просто не представляет, что такое работа Ольфа. Наверно, все
было бы значительно проще, если бы она хотя бы приблизительно знала, чем
он занимается. Но все эти нагромождения формул и уравнений для нее -
сплошная бессмыслица.
Светлана трижды пыталась поступить в институт, в последний раз ей не
хватило всего одного балла, - и потом, видимо, смирилась со своей
неудачей. Сейчас она работала техником на вычислительном центре,
занималась в основном набивкой и проверкой перфолент - занятие нудное и
неинтересное...
- Ну, я пойду, - Дмитрий поднялся.
- Спасибо за Игоря... Ты уж извини, что я... так встречаю тебя, я не
совсем здорова. - Светлана виновато посмотрела на него. - Настроение
такое...
- Ну что ты... я понимаю.
До приезда Аси оставалось еще сорок минут, но Дмитрий все-таки пошел на
станцию. Ходил по платформе, часто смотрел на стрелки вокзальных часов,
дергающихся с отчетливым сухим стуком.
Ася не приехала. Не было ее ни в четвертом вагоне, ни в соседних.
Дмитрий торопливо пошел в конец платформы - Аси не было и там. Следующая
электричка приходила почти через полтора часа, и он спрыгнул с высокой
платформы на пути и пошел домой напрямик, через пустырь, щурясь от
закатного апрельского солнца.
45
Когда он пришел к себе, то увидел в передней ботинки Ольфа, а затем и
его самого, торопливо вышедшего навстречу.
- А где Ася? - спросил Ольф.
- Не приехала.
- Почему?
- Откуда я знаю.
- Наверно, просто опоздала на электричку.
- Может быть, - вяло согласился Дмитрий, закурил и сел в кресло.
Ольф прошелся по комнате и спросил, искоса взглянув на него:
- Мне уйти?
- Сиди, бога ради, - с раздражением сказал Дмитрий. - Сам скажу, если
надо будет... Посчитал?
- Да.
- Ну и что?
- То же самое, что и было, разумеется, - усмехнулся Ольф. - А ты все
еще не перестаешь удивляться, почему я это делал?
- При чем тут "удивляться"? Просто считаю, что не надо было делать - и
все.
- Теперь-то и сам вижу, что не надо было. Но, понимаешь, ночью
проснулся и подумал - вдруг что-то упустили? И все - сна ни в одном глазу.
- Ольф помолчал и вдруг спросил: - Ты знаешь, почему я бросил летать?
- Ну как почему? Ты же сам говорил, что увлекся физикой, поэтому и ушел
из авиации.
- Верно, говорил, и в общем-то это правда. Но летать я бросил не
поэтому... Помнишь, ты как-то спрашивал, не хочу ли я снова летать?
- Помню.
- Я сказал тогда, что уже не хочу, что физика куда интереснее. Вранье
все это. Физика, конечно, интереснее, но летать до сих пор хочется, да
так, что по ночам уже сотни раз снилось, что летаю. Тот, кто хоть раз
самостоятельно в воздух поднялся, на всю жизнь этим отравлен. И летать я
бросил не по своей воле... Понимаешь, какая история была... Мне до выпуска
меньше года оставалось, я уже давно самостоятельно летал. И, надо сказать,
летал неплохо, был в училище не на последнем счету... И приключилось
однажды со мной вот что: пошел я на посадку, уже выпустил шасси и закрылки
- да и задымился, а потом и загорелся самым что ни на есть натуральным
синим пламенем...
Дмитрий с удивлением взглянул на него. Ольф усмехнулся:
- Что, не ожидал, что и со мной могло приключиться... нечто серьезное?
- Ну что ты... Просто... неожиданно как-то. Почему же ты раньше ничего
не рассказывал?
- Погоди, сейчас поймешь... Когда я понял, что запахло жареным, первая
мысль, как и у всех в подобных случаях, - катапультироваться. Да тут же,
слава богу, сообразил, что поздно - высоты не хватает, да и нельзя -
аэродром прямо по курсу, а там - самолеты, заправщики... Хорошо хоть, что
первой-то мыслью была именно та, что поздно, а то, чего доброго, тут же и
надавил бы на катапульту, благо она под рукой. А упади такая головешка на
аэродром - салют был бы отменный... Да и меня, пожалуй, пришлось бы по
частям собирать... Ну, а раз не катапультироваться, остается одно -
садиться. На "МИГе" это и вообще-то задача не...
