Чингиз Торекулович Айтматов. Ранние журавли
страница №3
...ть, большеникак нельзя - весновспашка на носу. Насчет топлива ничего не обещал даже.
Побледнел даже, будто скрутило его изнутри, и говорит: а насчет детишек в
степи, это вы напрасно. И в расчет не возьму ваши слова, хотя в душе
понимаю. Это, мол, фронтовое задание такое. А раз так - хочешь или не
хочешь, не имеет значения. Требуется выполнять. И никаких отговорок. Вот
если бы ваши мужья перед атакой начали бы плакать по дому: того нет, этого
нет, не топлено, не кормлено, куда, мол, нам в атаку! Что бы это было? Кто
кому может позволить на войне такое? А для нас Аксай - это наша атака. И
идем мы в ту атаку с последними нашими силами - с ребятами школьных лет.
Других людей нет.
Вот такой разговор состоялся. И мать жалко и председателя Тыналиева,
его тоже надо понять, не от хорошей жизни задумал такое дело. Просил он
Султанмурата побыстрей выходить на работу. Время, говорит, в самый край.
Как только матери чуть полегчает, так, мол, не задерживайся ни минуты,
скорей берись за дела...
Со вчерашнего дня мать немного лучше почувствовала себя, по дому
начала кое-что делать. Можно было уже вернуться к ребятам на конюшню.
Однако хоть из-под земли, но требовалось добыть топливо. Нельзя оставлять
семью без огня, без тепла...
День стоял предвесенний. Теплый полуденный час. Ни зима, ни весна.
Равновесие сил. Безмятежность. Чисто, умиротворенно, просторно вокруг.
Кое-где уже темнели широкие рваные прогалины среди осевших, ослабевших
снегов. В прозрачном воздухе ослепительно белели громады снеговых гор
вдали. Какая большая земля лежала вокруг и как много забот было на ней
человеку!
Султанмурат приостановился. Попытался разглядеть Аксайское урочище
там, на западе, на степном скате предгорий Великого Манасового хребта. Но
ничего не разглядел в той дали, называемой аксайской стороной. Только
пространство и свет... Вот туда предстояло отправляться днями. Как-то там
будет? Что ждет их в том краю? Тревожный холодок пробежал по спине.
Но день был чудесный. Аджимурат, тот совсем ошалел от радости, от
вольного дня, оттого, что брат рядом и собака преданно бегает возле, что в
целом мире они сами по себе, что едут добывать топливо домой. Сам же на
ишаке. Голосок тонкий, песни поет разные, еще довоенные:
Бер команда, маршалдар
(Дайте команду, маршалы),
Калбай тегиз чыгабыз
(Все, как один, выступим).
Мин-миллион жоо келсе да
(Пусть идет тысяча миллионов врагов),
Баарын тегиз жагабыз
(Всех до единого уничтожим).
Эх глупыш! Дитя несмышленое...
Но Аджимурату дела нет ни до чего. Он самозабвенно продолжал свое:
Бир-эки, да, бир-эки
(Раз и два, раз и два),
Катаранды тюздеп бас
(Держи ровнее строй)...
Султанмурат тоже повеселел. Смешно было смотреть на этого храбреца
верхом на ишаке. А когда проезжали мимо прошлогоднего гумна, поутихли
невольно. В этом укромном месте, среди полуразвалившихся скирд соломы уже
повеяло весной. Тишина полевая. Как отмолотились в прошлом году, так все и
утихло здесь. Пахло мокрой соломой, прелью и духом угасшего лета. Валялось
в арыке поломанное колесо без обода. И пока сохранялся большой шалаш,
крытый обмолоченными снопами. В нем отдыхали от зноя молотильщики. На
припеке, посреди тока, где оставалось отвеянное охвостье, уже зазеленели
густо проросшие стебельки опавших зерен.
Актош засновал, бегал взад-вперед, вынюхивая что-то по гумну, и
вспугнул диких голубей. Они выпорхнули из-под нависающей кручи обледеневшей
соломы. Здесь кормились всю зиму в затишке. Шумно, весело закружили они над
полем, держась плотной стайкой. Актош беззлобно потявкал, побегал вслед и
потрусил дальше. Аджимурат тоже покричал, попугал и быстро забыл о них. А
Султанмурат долго следил за птицами, любовался их гибким стремительным
полетом, их переливающимся на солнце перламутровым блеском перьев и,
заметив, как отделилась от стаи пара сизарей и полетела в сторону бок о
бок, вспомнил молодого учителя математики, ушедшего в армию:
Я сизый голубь, летящий в синем небе,
А ты голубка, летящая крыло в крыло.
Нет счастья большего на белом свете.
Чем неразлучно вместе быть с любимой...
Захмелел учитель у бозокера*, когда его провожали, и, уезжая на бричке
из аила, долго, пока было слышно, пел о том, что он сизый голубь, летящий в
синем небе, а она - голубка, летящая крыло в крыло... Тогда смешной
показалась Султанмурату эта песенка, и учитель грозный вдруг оказался таким
смешным. А сейчас, провожая взглядом удаляющуюся пару диких голубей, замер,
почувствовав озноб в теле. И понял мальчишка, что то он сам, вон тот
летящий в синем небе голубь, а то она, летящая с ним бок о бок, крыло в
крыло, и дух захватило от желания быть немедленно рядом с ней, с Мырзагуль,
чтобы лететь вот так, как эти голуби, выводящие над зимним полем широкий
наклонный круг. Вспомнил о письме для нее и решил, что слова песни про
голубей "Аккептер" тоже должны быть в письме... Все дело теперь заключалось
в том, как ей его вручить. Он понимал, что при ребятах она никогда не
возьмет от него письма. Ведь даже на переменах она избегала его. А теперь и
в школу он не ходит. Домой к ней не пойдешь, семья строгая... Да и как,
даже если прийти, что сказать, как объяснить? Почему, спрашивается, надо
вручать письмо, живя в одном аиле?
______________
* Бозокер - человек, изготовляющий хмельной напиток - бузу.
Но чем больше он думал, тем сильней хотелось, чтобы она знала о том,
как он думает о ней. Очень важно, чрезвычайно важно, неодолимо важно было,
чтобы она знала об этом.
Всю дорогу думал он то о ней, то о предстоящем выезде на Аксай, то об
отце на фронте и не заметил, как добрались до балки Туюк-Джар. Кто-то уже
здесь побывал, похозяйничал. Но и того курая, который оставался в овраге по
обочинам замерзшего ручья да среди колючей поросли облепихи, и того было
предостаточно. Приходилось беспокоиться не о том, как взять курай, а как
увезти. Недолго думая, принялись за дело. Ишака Черногривого отпустили
попастись по прошлогодним травам, пробившимся из-под снега. Актош не
требовал заботы, он сам по себе шнырял по балке, вынюхивая что-то. Братья
работали споро. Серпами сжинали сухостой, складывали срезанные стебли в
кучу, чтобы потом собрать все это в вязанки. Работали молча.
Вскоре стало жарко, разделись - сбросили овчинные кожушки. Хорошо жать
курай серпом, когда он стоит густо и когда он твердостеблистый. Вокруг аила
такого не найти. Где там! А здесь одно удовольствие, выжинаешь пучками под
самый корень. Курай шуршит и позванивает в коробочках, в стручках сухими
семенами, густо осыпает снег. И снова остро пахнет горькой пыльцой, как
будто летом, как будто в августе. Спину разогнуть трудно. Но курай здесь
отменный, жар от него будет сильный. Мать, сестренки останутся довольны.
Когда в доме хорошо горит печь, и настроение хорошее...
Они уже сделали немало, собирались было передохнуть, когда вдруг
отчаянно и дико залаял Актош. Султанмурат поднял голову и закричал, роняя
серп:
- Аджимурат, смотри, лисица!
Впереди по балке, по отвердевшему за зиму насту бежала от собаки
вспугнутая лисица, оглядываясь и приостанавливаясь на бегу. Лиса бежала
свободно, легко, как бы скользя по снегу. Она была довольно крупная, с
черными торчком ушами и дымчато-красной спиной и таким же дымчато-красным
длинным хвостом. Актош яростно и беспорядочно преследовал ее, но чем больше
он рвался к добыче, тем больше проваливался в снегу.
- Лови ее! Держи! - завопил Аджимурат, и они бросились навстречу,
размахивая серпами.
Увидев бегущих навстречу людей, лисица круто повернула назад, забежала
за колючий кустарник и, когда Актош проскочил мимо по ее прежнему следу,
побежала в обратную сторону. Конечно, лиса запросто обвела бы своих
преследователей и ушла, но беда ее была в том, что она очутилась в
изголовье балки как в мешке, здесь овраг кончался крутыми, обрывистыми,
непреодолимыми стенами. Казалось, деваться ей было некуда. Не будь этой
шумливой, неугомонной собаки, затаилась бы лиса в зарослях облепихи,
попробуй достань ее из сплошных колючек, но собака хоть и дурная, хоть и
дворняга, однако оказалась выносливой и настырной. Лай ее не смолкал ни на
минуту, и именно лай собачий страшил лису.
А братья, захваченные внезапным событием, бежали за ней сломя голову,
потные и разгоряченные, оглушенные собственными криками и азартом
преследования. Оставалось лисице или сдаваться на милость собаки, или
прорываться мимо людей к выходу из оврага.
И лисица огляделась и, вместо того чтобы убегать от людей, пошла к ним
навстречу лоб в лоб. Ребята остановились от неожиданности. Лисица почти не
торопясь приближалась по гребню снежного вала на дне балки, точно рассчитав
возможности идущего по следу и задыхающегося, то и дело проваливающегося в
сугробах Актоша. Бедный Актош совсем одурел от лая и бега. Он уже не
замечал, как хитро повела его лиса по глубокому насту.
Да и братья оказались не более сообразительными. Оба остановились,
завороженные подбегающим чудом, - настолько красива была лиса на бегу, как
лодка, стремительно пущенная по течению. Лисица шла точно между ними, как
бы стараясь пройти посередке, чтобы никому не было обидно. Но затем она
взяла чуть левее и проскочила со стороны Султанмурата, в двух-трех шагах от
него. За это короткое мгновение он разглядел ее всю как во сне, веря и не
веря тому, что видит. Пробегая мимо с напряженно вытянутой головой, лиса
посмотрела ему в лицо черными блестящими глазами. Султанмурат успел
подивиться этому мудрому звериному взгляду. Такой она и осталась в его
памяти - с поднятой головой и так же ровно поднятым пушистым хвостом, с
белесым подбрюхом, черными быстрыми лапами и умным, все оценивающим
взглядом... Она знала, что Султанмурат не тронет ее.
Он опомнился, когда Аджимурат, швырнув серпом в лисицу, завизжал:
- Бей ее! Бей!
Султанмурат же не успел сделать даже этого, как лисица юркнула в
курай, за ней помчался Актош, и они быстро удалились вниз по балке.
- Вот это да! - вырвалось у Султанмурата.
Братья побежали, потом остановились. Лисы и след простыл. Только Актош
взлаивал то там, то тут.
- Эх ты, - сказал потом Аджимурат. - Упустил такую лису. Стоишь, даже
рукой не шевельнешь.
Султанмурат не знал, что и ответить. Брат был прав.
- А зачем она тебе? - пробормотал он.
- Как зачем? - И, не объяснив, что хотел сказать, махнул рукой.
Потом они молча собирали накошенный хворост в общую кучу. Надо было
еще немного накосить, чтобы сделать вязанки побольше. И тут Аджимурат
заговорил обиженно:
- Зачем, зачем, говоришь! Отцу сшили бы лисью шапку, как у дяди
Нургазы, а ты стоял!
Султанмурат опешил: значит, вот о чем он думал, гоняясь за лисицей. И
теперь пожалел, что не удалось поймать такую красивую лисицу, и представил
себе отца в пушистом теплом малахае, как у дяди Нургазы. Такая шапка очень
пошла бы отцу. Мысли Султанмурата прервались всхлипываниями Аджимурата.
Братишка сидел на куче хвороста и горько плакал.
- Ты что? Что с тобой? - подошел к нему Султанмурат.
- Ничего, - ответил тот сквозь слезы.
Султанмурат не стал особенно допытываться. Он сразу догадался,
вспомнив, как недавно плакал Аджимурат, когда приезжал дядя Нургазы. Понял
он, что мальчик расплакался с тоски по отцу. Лисица и лисий малахай были
лишь напоминанием...
Не знал Султанмурат, как помочь братишке. Он и сам загрустил.
Проникаясь жалостью и состраданием к брату, он решил поделиться с ним самым
сокровенным.
- Ты не плачь, Аджике, - сказал он, присаживаясь возле. - Не плачь.
Понимаешь, я хочу жениться, когда вернется отец.
Аджимурат перестал плакать, удивленно уставился:
- Жениться?
- Да. Если ты мне поможешь в одном деле.
- Какое дело? - сразу заинтересовался Аджимурат.
- Только ты никому ни слова!
- Никому! Никому не скажу!
Теперь Султанмурат заколебался. Говорить или не говорить? Он молчал в
растерянности, Аджимурат начал приставать:
- Ну скажи, какое дело, скажи, Султан. Честное слово, никому ни слова.
Султанмурат покрылся испариной и, не глядя в лицо брату, с трудом
проговорил:
- Надо передать письмо одной девушке. В школе.
- А где письмо, какое письмо? - живо придвинулся к брату Аджимурат.
- Потом я тебе покажу. Не здесь же письмо.
- А где?
- Где надо. Потом увидишь.
- А кому, какой девушке?
- Ты ее знаешь. Потом скажу.
- Так скажи сразу!
- Нет, потом.
Аджимурат приставал. Он становился невыносимым. Тяжело вздохнув,
Султанмурат вынужденно сказал, запинаясь:
- Письмо надо... это... передать Мырзагуль.
- Какой Мырзагуль? Той, что в вашем классе?
- Да.
- Ура! - заорал то ли от радости, то ли от озорства младший брат. - Я
ее знаю, она такая, воображает, что очень красивая! С младшими классами не
разговаривает.
- А ты что кричишь? - рассердился старший.
- Ладно, ладно! Не буду! Ты ее любишь, да? Как Айчурек и Семетей*, да?
______________
* Айчурек и Семетей - герои эпоса "Манас".
- Перестань! - прикрикнул на него Султанмурат.
- А что? Говорить нельзя? - вредничал младший.
- Ну и кричи, залезь вон на те горы и кричи на весь свет!
- Вот и залезу и буду кричать! Ты любишь эту Мырзагуль! Вот! Вот! Ты
любишь...
Нахальство младшего вывело из себя старшего брата. Размахнувшись,
Султанмурат дал ему крепкого подзатыльника. Тот скривился сразу и заревел
на весь овраг:
- Когда отец на войне, ты меня бить? Ну подожди! Подожди! Ты еще
ответишь! - орет во все горло.
Теперь надо было успокоить его. Вот морока! Когда они помирились,
Аджимурат говорил, все еще судорожно всхлипывая, все еще размазывая кулаком
слезы по лицу:
- Не думай, я никому не скажу, даже маме не скажу. А ты из-за этого
драться... А письмо передам. Я тебе сразу хотел сказать, а ты сразу
драться... На перемене отдам, отзову в сторону. А ты за это, когда отец
вернется с войны, когда отец приедет на станцию и когда все побегут
встречать его, ты меня возьми с собой. Мы вдвоем сядем на Чабдара и первыми
поскачем впереди всех. Ты и я. Чабдар ведь теперь твой. Ты впереди, а я
сзади на коне, и поскачем. И мы сразу отдадим Чабдара отцу, а сами побежим
рядом, а навстречу мама и все люди...
Так говорил он, жалуясь, обижаясь и умоляя, и до того растрогал
Султанмурата, что тот сам едва удержался от слез. Погорячился, а теперь
очень раскаивался, что ударил мальчишку.
- Ладно, Аджике, ты не плачь. Мы с тобой на Чабдаре поскачем, только
бы отец вернулся...
Когда собрали весь скошенный курай и когда начали вязать, получились
три добрые вязанки. Султанмурат мастерски умел увязывать хворост. Вначале
куча кажется большая, как гора, даже боязно становится, что не унесешь. А
потом, если умеючи стянуть веревки, куча раза в три станет меньше. Хорошо
стянутая вязанка плотно и ровно лежит на спине, ее и нести удобней. В этот
раз ребята сделали две вязанки для вьюка, на то они привели с собой
Черногривого, а одну дополнительную вязанку Султанмурат решил тащить сам.
Далековато было нести, но лучше уж сразу притащить домой побольше топлива.
Да и оставлять такой курай жалко. Отменного хвороста набрали они в балке
Туюк-Джар.
Черногривого навьючили так, что ни ушей, ни хвоста не видно. Его повел
на поводу Аджимурат. Султанмурат шел следом, сгибаясь под вязанкой,
притороченной к плечам особым перекрестным способом - веревка пропускается
из-под левой подмышки через грудь на правое плечо, захлестывается с правой
стороны у затылка на скользящую петлю, конец которой носильщик держит в
руках. При таком способе носильщик может постоянно подтягивать на ходу
ослабшие узлы вязанки.
Так они шли - впереди Аджимурат, на поводу у него Черногривый, за ним
Султанмурат с ношей на спине, замыкал это шествие дворняга Актош, уже
порядком уставший и потому плетущийся позади.
Когда несешь курай, очень важно долго не позволять себе отдыхать.
После первого привала интервалы переходов сокращаются - второй привал
вполовину первого перехода третий вполовину второго и так далее.
Султанмурат хорошо знал это, потому, рассчитывая силы, шел размеренным
шагом, широко расставляя ноги. Теперь он ничего не видел вокруг, смотрел
только вперед, под ноги. Чтобы долго не уставать и не ждать скорого отдыха,
неся вязанку, лучше всего думать о чем-нибудь постороннем.
Шел он и думал, как завтра с утра выйдет на работу на конный двор и
снова вступит в свои обязанности командира десанта. Поторапливаться пора.
Впереди считанные дни до выхода на Аксай. Лошади вроде бы уже справные,
залеченные, плуги и запасные лемеха готовы, сбруя тоже, а все равно
двинешься на поле - что-нибудь да обнаружится, это ведь всегда так. Слова
бригадира Чекиша. Бригадир Чекиш говорит: глаз - трус, а рука - храбрец,
надо смело выходить в поле, а там по ходу дела видно будет как и что, всего
не предусмотришь. Может быть, он и прав.
Думал Султанмурат, как сделать, чтобы матери облегчить житье. Совсем
замоталась она. И на ферме доит, кормит коров, и дома продыху нет. Все сама
да сама. Топи, вари, стирай. Девчушки еще малы. А с Аджимурата тоже какой
особо спрос. Сам он теперь уже отрезанный ломоть, вот-вот уедет на Аксай, и
кто его знает, когда вернется. Сколько надо вспахать, заборонить... А их
всего пять упряжек. А остальное тягло и плуги все на старых землях будут
работать. Здесь роботы еще больше, куда больше. Но тут хотя бы поблизости
от аила. В случае чего женщины смогут встать за чапыги. Совсем не женское
дело. Но теперь они и арыки копают по пояс глубиной, и воду ведут на поля,
и плотины поднимают...
Как быть, как облегчить жизнь матери? Так ничего и не придумал...
Но больше всего думал о том, что завтра передаст письмо, вот только
надо дописать слова из песни "Аккептер". Пытался представить себе Мырзагуль
читающей его послание, то, что она подумает при этом. Эх, как трудно,
оказывается, писать письмо о любви! Получается совсем вообще-то не то, что
хотел бы сказать, никакая бумага не уместит в себе то, что на душе.
Интересно, а что она скажет? Она тоже должна написать ответное письмо. А
как же иначе? Как он узнает, согласна она или не согласна, чтобы он ее
любил? Вот ведь задача. А что, если она не захочет, чтобы он ее любил?..
Тогда как?..
Балка Туюк-Джар давно осталась позади. Заходящее солнце светило теперь
спереди и сбоку, в одну сторону лица. Земля сохраняла все то же зимнее
спокойствие и величие. Обычно так бывает перед бурей - умиротворенность,
покой, затишье, чтобы все это в миг столкнуть, сбить, смешать, разнести
вдребезги. В таких случаях надо прошептать: "К добру, к спокойствию!" -
чтобы упредить злые силы. Иногда помогает. "К добру, к спокойствию!", -
сказал про себя Султанмурат, высматривая впереди удобное место для первого
привала.
Место приходится выбирать с горочкой, такое, чтобы затем легко встать
на ноги. Сначала носильщик курая раскачивается на спине, лежа на вязанке,
раскачивается вместе с вязанкой не очень сильно, если больше, чем следует,
вязанка перекатится через голову, а носильщик растянется, как лягушка.
Раскачавшись, надо упасть на колени, потом с колен встать на ногу, на
вторую и затем с заклинанием "о, пирим!" выпрямиться, насколько позволит
груз. Зато проще простого отдыхать - надо смело падать навзничь.
Султанмурат упал навзничь на вязанку и на миг зажмурил глаза. Ах, как
хорошо было распустить веревки на груди! Он лежал, блаженствуя, прикидывая,
где будет следующий привал. Когда он сможет, отдыхая после тяжкого
перехода, думать только о ней?
- Только ты быстрей ответь на мое письмо, слышишь? - сказал он
беззвучным шепотом, улыбаясь себе. И прислушался.
Огромная, прекрасная тишина покоилась на земле в светлом, незаметно
смеркающемся предвечерье.
7
И приближались те дни...
Тревожное, томительное ожидание ответа от Мырзагуль не покидало его
весь день, пока не сваливал его к ночи мертвецкий сон... Он думал об этом
все время, чем бы ни занимался, что бы ни делал. Работал, выкладываясь,
командовал своим десантом, а в мыслях только и ждал, когда наконец прибежит
на конюшню Аджимурат из школы, когда принесет долгожданный ответ. У них с
Аджимуратом были даже свои условные сигналы. Если Мырзагуль дала ответ, то
Аджимурат должен бежать вприпрыжку, размахивая руками, прыг-скок, если нет,
то не бежать, а идти и чтобы руки были в карманах.
Султанмурат все время поглядывал в ту сторону. Но что ни день,
братишка приходил, держа руки в карманах. Огорчался, недоумевал
Султанмурат. Терпение иссякало. Допытывался, спрашивал и переспрашивал
Аджимурата, что она ему сказала при встрече, как он к ней подошел и какой
при этом состоялся разговор. Придя домой, заставал брата уже давно спящим.
А хотелось выспросить еще какие-то подробности. Но выспрашивать-то особенно
было нечего. По словам Аджимурата, эта несносная Мырзагуль-бийкеч вовсе ни
о чем не говорила с ним на переменах, а делала вид, что ничего не знает,
ничего не помнит. Вроде бы никакого письма она не получала. Стоит себе на
переменах, разговаривает с подругами, а его, Аджимурата, не замечает, пока
сам не подойдет, не потянет за руку.
Не понимал Султанмурат, что бы это значило. Если Мырзагуль не желает
иметь с ним ничего общего, почему не ответит, почему не скажет об этом
прямо? Почему молчит, неужели не догадывается она, как мучительно, как
тяжело ждать ответа?
С этими мыслями он засыпал, а утром, начиная день, снова думал об
этом. И уже времени не оставалось ждать. Снега вокруг быстро шли на убыль.
Вот-вот отойдет мерзлота и задышит земля, вот-вот проляжет первая борозда
на поле, а там поспевай только...
Однажды Султанмурат сказал брату:
- Скажи ей, что скоро я уеду в Аксай, надолго уеду...
Ответ вернулся односложный...
- "Знаю", - передала она, и больше ничего.
Терялся он в догадках. Иной раз хотелось побежать в школу, дождаться
перемены, увидеть ее и узнать самому, что все это значит. Но не решался.
Все, что прежде казалось проще простого, теперь стало почти непреодолимым.
Страх, робость, стыдливость и сомнение, как переменчивая погода в горах,
сотрясали его душу...
Да и работу не бросишь. Работы невпроворот. Быть командиром десанта
оказалось не очень-то легко. Все так же с утра и до вечера работа, работа,
и чем ближе подходил срок выхода на Аксай, тем больше всяких забот
наваливалось.
Наступающая весна, однако, не только умножила заботы, но и украшала,
обновляла, будоражила их жизнь. По-весеннему стало на водопое, веселей,
просторней. Лед исчез как дым. Речка открылась и весело бежала, кувыркалась
по каменистому перекату. Каждая галька на дне переливалась светом и тенью в
быстро текущем зеленоватом потоке. Лошади шумно вбегали теперь табуном на
середину речки, поднимая тучи брызг из-под копыт. И ребята верхами туда же,
в ту кучу. Смех, вскрики от холодных брызг, наскоки...
Именно в такой момент, на водопое, увидел ее Султанмурат. На
переступках через речку увидел и обмер. Отчего бы, казалось, обмер?
Мырзагуль была не одна. Четверо было их, девушек. Они возвращались из
школы. Он мог бы их и не увидеть. Мало ли людей ходит по той дороге,
перепрыгивая по переступкам через речку. Но вот же посчастливилось! Глянул
случайно и обмер, придерживая Чабдара на месте, сразу узнал ее. Она шла по
переступкам и тоже узнала его, покачнулась на переходе, балансируя руками,
и, выйдя на берег, приостановилась, еще раз бросила взгляд в его сторону.
И, уходя с подругами, несколько раз оглядывалась. Каждый раз, когда она
оборачивалась в его сторону, он готов был поскакать, полететь за ней, чтобы
сразу, не таясь, не робея, сказать ей, как он любит ее. И что без нее жизнь
не может быть жизнью. И каждый раз не хватало духу, каждый раз, когда она
оборачивалась в его сторону, он умирал и воскресал. Она уже скрылась с
подругами в начале Аральской улицы, а он все удерживал Чабдара посреди
речки, и уже кони напились и вышли на берег. Ребята их сгоняли в кучу,
чтобы двинуться на конный двор, а он оставался на месте, делая вид, что все
еще поит Чабдара...
А после думал об этом и удивлялся, ругал себя, что не догадывался
раньше повидать ее, встретить на этом пути, когда она идет из школы. Да,
там, на переступках через речку, всегда можно столкнуться как бы невзначай.
Как же раньше не приходило это в голову? Конечно же, надо самому
действовать, встретить ее и узнать от нее самой, что она думает о его
письме.
Он понял потом, что встречи такие могли быть каждый божий день, если
бы их десант пригонял лошадей на водопой чуть попозже обычного. Очень
досадно было Султанмурату сознавать, что всякий раз после того, как они
угоняли лошадей с водопоя, появлялась на том же месте Мырзагуль, а он не
мог сообразить такого пустякового дела. Страдает, мучается, когда все так
просто...
Теперь он решил дождаться ее. На другой день Султанмурат задержался на
речке, сказал ребятам, что скоро вернется, сделает хорошую пробежку
Чабдару, а ребят попросил приглядеть пока за его лошадьми после водопоя:
привязать их на место, задать им корм.
И опять Анатай!
Он не торопился возвращаться с водопоя и других задерживал.
- А я знаю, кого ты ждешь, - сказал он вызывающе.
Ох и противный тип!
Но и Султанмурат тоже хорош. Нет чтобы спокойно урезонить: "Знаешь, ну
и хорошо. Ты не ошибаешься", так он вместо этого обозвал Анатая:
- А ты шпион фашистский!
- Это кто шпион? Я шпион?
- Ты шпион!
- А ну докажи! Если я шпион, пусть меня расстреляет трибунал! А нет, я
тебе морду набью!
И они сшиблись, понукая коней навстречу друг другу и тесня друг друга,
закружились посреди речки. Угрожающе орали, метали свирепые взгляды,
стягивали друг друга с коней. Ребята на берегу смеялись, потешались,
подзадоривали, а они, как петухи, не на шутку разошлись. Вода кипела
вокруг, разлеталась брызгами, спотыкались кони в воде, скрежеща подковами
по камням, и тогда Эркинбек крикнул:
- Эй вы, опять лошадей покалечить хотите!
Сразу одумались, обрадовались даже, что нашлась веская причина, и
разошлись без лишних слов.
Но все равно настроение было испорчено. Когда ребята угнали лошадей на
конюшню, Султанмурат все еще тяжело дышал и, чтобы как-то унять себя,
поехал рысцой вдоль речки, все время посматривая на дорогу. Далеко не
уехал, повернул назад и тут увидел ее. Как и вчера, Мырзагуль возвращалась
с подружками. Шли они, занятые своими разговорами, и дела им не было, что
кто-то тут чуть было не подрался сейчас за одну из них, что кто-то
страдает, изводится в кручине по одной из них. Мать перепугалась недавно за
сына: "Что с тобой? Уж не болен ли ты? С лица сошел как!" Успокоил маму, а
сам взял зеркало, давно не смотрелся, все некогда, и увидел, что
действительно здорово изменился, оказывается, за последнее время. Глаза
блестят, как у больного, лицо вытянулось, шея сделалась длинной, вроде бы
даже две морщинки, две складочки залегли между бровями, а на верхней губе
темный пушок появился. Если на свет рассматривать, а так не видно. Вот это
да! Совсем другой стал, не узнать... Отец, пожалуй, и не сразу признает,
когда вернется...
Он подъезжал на коне сбоку и, приближаясь, заметил, как Мырзагуль
глянула раза два в сторону водопоя, точно бы высматривала кого-то. А когда
увидела его, вздрогнула от неожиданности, приостановилась, но потом быстро
пошла вместе с подругами. Они как ни в чем не бывало перескочили с
переступки на переступку через речку и пошли по домам. А он обогнал их
стороной, точно бы спешил куда-то по делу, выехал огородами на улицу, чтобы
попасть ей навстречу. Он увидел ее в другом конце улицы. Здесь он поехал
медленно. И чем ближе сходились они, тем страшней становилось. Ему
казалось, что вся улица смотрит в окна, в двери, следит за ними, и все
ждут, как они встретятся и что он скажет ей.
А она шла навстречу не очень быстро. Не понимал он, что произошло,
почему он так волнуется. Ведь учились вместе, в одном классе, ничего не
стоило отобрать у нее что-то и даже обидеть, а теперь приближался с
трепетом и робостью в душе. Ему даже захотелось избежать этой встречи, но
было уже поздно. И, наверное, она каким-то образом почувствовала его
состояние. Когда оставалось совсем немного, она вдруг заспешила и, не дойдя
до своего дома, свернула во двор к соседям. Он обрадовался, облегченно
вздохнул. И был очень благодарен ей. Как страшно, оказывается, встречаться
один на один...
А потом корил себя и ругал за малодушие. Плохо спал ночью и,
проснувшись на рассвете, думал о ней, дал себе слово, что сегодня во что бы
то ни стало подойдет к ней, и запросто заговорит, и спросит совершенно
серьезно, намерена ли она отвечать на его письмо и когда. Если нет, то
никакой обиды, днями ему уезжать на Аксай, и пусть все это останется между
ними. Так и скажет.
С этим твердым решением начинал он тот день, с этим намерением
работал, с этим намерением еще раз отправился на речку после водопоя. Ехал
на Чабдаре. Проехался берегом в ту и другую сторону. При этом невольно
обратил внимание, что в самом аиле на крышах и с теневой стороны снега
совсем не осталось, а на буграх, там, где изрядно намело за зиму, снег еще
держался сжимающимися темно-серыми пятнами. Как амебы, каких рисовали они
когда-то в тетрадях на уроках зоологии.
Вчера же на конном дворе председатель Тыналиев и бригадир Чекиш
устроили смотр аксайскому десанту. Все плуги были пронумерованы и
закреплены за плугарями. Султанмурату достался плуг номер один. Затем
каждый обрядил своих лошадей в сбруи, показал, как он с этим справляется, а
потом показал, как он запрягает свою четверку в плуг. И тогда все пять
упряжек выстроились в ряд. В общем-то, со стороны смотреть, здорово,
внушительно получалось! Как тачанки, только вместо тачанок плуги. Лошади
сильные, сбруи подогнанные, плуги блестят от смазки. Плугари подтянутые,
каждый возле своей упряжи. Председатель Тыналиев ходил перед десантом
суровый, как командующий армией. К каждому подходил:
- Доложи свою готовность!
- Докладываю. Имею в наличии четыре подкованных коня, четыре исправных
хомута, четыре шлеи, восемь постромок, одно седло, один кнут, один
двухлемешный плуг с тремя парами запасных лемехов.
Прямо как в армии! Только бригадир Чекиш хмурился. Ну конечно, он
старик, где ему понять!
Смотр прошел хорошо. Но по двум пунктам все же завалились десантники.
Председатель Тыналиев подозвал всех к упряжи Эргеша.
- Ну-ка обнаружьте неполадку в сбруе, - предложил он.
Все пересмотрели, все перещупали, но ничего такого найти не сумели.
Тогда председатель Тыналиев сам показал:
- А это что? Вы разве не видите, что ремень у гнедого коренника на
боку перекручен. Вот, смотрите! А в работе перекрученный ремень будет
натирать бок коню. Лошадь сказать об этом не может. Будет тянуть, а на
другой день бок вспухнет, коня уже не запряжешь. А где я вам найду
запасного коня? Их у меня нет! Значит, плуг будет простаивать из-за
халатного отношения к сбруе! Ну-ка подумайте, имеем мы право допустить
такое? Ради чего мы готовились всю зиму?..
Стыдно было всем. Такой пустяк, казалось бы, и надо же!
- Султанмурат, - наставлял председатель Тыналиев, - ты как командир
десанта обязан каждый раз перед началом работы проверять, кто как запряг
лошадей. Ясно?
- Ясно, товарищ председатель!
Второй пункт, по которому погорел десант, оказался более серьезным.
Причем погорел сам командир. Председатель Тыналиев спросил их:
- Ответьте мне, где будете оставлять сбрую на ночь после работы?
Думали, гадали, отвечали по-разному. Решили, что в поле, возле плугов.
- А ты как думаешь, командир?
- Я тоже так думаю. На полосе, где распряжем, там и оставим сбрую,
возле плугов. Не носить же ее с собой!
- Нет, неверно. Сбрую нельзя оставлять на ночь в поле. Не потому, что
ее кто-то возьмет. На Аксае некому ее взять. А потому, что ночью может
пойти дождь или снег. Сбруя намокнет. Это сыромятная кожа. И могут лиса или
сурок погрызть сбрую в поле. Ясно, о чем идет речь? Значит, что из этого
следует? Плуг остается на поле. Выпряженных лошадей со сбруей приводите на
стан. У вас юрта, в которой вы будете жить. Юрта только одна. Другой юрты у
меня нет. Сбрую каждый вносит в юрту и складывает аккуратно на то место,
где он будет спать. Ясно? Спать со сбруей в изголовье! Таков закон! Это
ваше оружие! А каждый солдат прежде всего бережет оружие!
Вот так говорил председатель Тыналиев в тот день перед аксайским
отрядом, выстроенным для смотра в полной боевой готовности.
Вот так говорил председатель Тыналиев накануне выхода десанта на
Аксай. Те дни приближались. И все шло к тому...
Вот так говорил председатель Тыналиев, наставлял их уму-разуму...
Вот так...
Да, вполне могло случиться, что дня через три-четыре, если погода не
испортится, двинутся они на Аксай, и тогда, конечно, не увидеться с
Мырзагуль до самого лета. Подумав об этом, Султанмурат испугался. Трудно,
невозможно было представить себе такое - не видеть ее, пусть хоть издали,
столько времени! А еще собрался заявить ей сегодня, что, мол, да или нет,
если нет, так что ж, не такая уж беда, ждать некогда, на Аксае дела
поважнее...
Султанмурат все поглядывал на дорогу, проезжая берегом. И уже начал
беспокоиться. Время уже выходило. Но вот они, девушки! Однако Мырзагуль
среди них не оказалось. Подружки ее шли, а ее нет. Вначале Султанмурат
огорчился. Что ж оставалось, раз такое дело. Расстроенный поехал на конный
двор. Но дорогой его охватила тревога: а вдруг она заболела или еще
что-нибудь случилось. Эта тревога возрастала, он почувствовал, что ни в
коем случае не может унять ее, пока не узнает причины. Решил спросить у
девушек. Повернул Чабдара вслед за ними. И тут увидел ее. Мырзагуль
возвращалась одна. Она уже приближалась к переступкам на речке. Султанмурат
припустил слегка Чабдара, чтобы поспеть встретиться на переступках, а сам
до того обрадовался, так сильно, оказывается, испугался за эти минуты, что
сам не заметил, как сорвалось с уст: "Родная моя!"
Он встретил ее на переступках. Спрыгнул с коня и, держа его на поводу,
ждал, когда она выйдет на берег к нему.
Она шла к нему, глядя на него, улыбаясь ему.
- Смотри не упади! - крикнул он ей, хотя упасть с таких широких,
выложенных поверху дерном переступок было невозможно. Как хорошо, что она
шла по переступкам! Как хорошо, что на этой капризной горной речке не
удерживались никакие мосты и мостики!
Он ждал, протянув ей руку, а она шла к нему, все время глядя на него и
улыбаясь.
- Смотри не упади! - сказал он еще раз.
А она ничего не отвечала. Она только улыбалась ему. И тем было сказано
все, что хотел бы он знать. Какой же он был чудак, писал какие-то письма,
терзался, ждал ответа...
Она протянула ему руку, и он взял ее. Столько лет учась в одном
классе, не знал он, оказывается, какая чуткая и понятливая у нее рука. "Вот
я здесь! - сказала рука. - Я так рада! Разве ты не чувствуешь, как я рада?"
И тут он посмотрел ей в лицо. И поразился - в ней он узнал себя! Как и он,
она стала совсем другой за это время, выросла, вытянулась, и глаза
светились странным, рассеянным блеском, как после болезни. Она стала похожа
на него, потому что она тоже постоянно думала, не спала ночами, потому что
она тоже любила и эта любовь сделала ее похожей на него. И от этого она
стала еще красивее и еще родней. Вся она была обещанием счастья. Все это он
познал и почувствовал в одно мгновение.
- А я думал, ты заболела, - сказал он ей дрогнувшим голосом.
Мырзагуль ничего не ответила на эти слова, а сказала другое:
- Вот. - Она достала предназначенный ему сверточек. - Это тебе! - И не
задерживаясь пошла дальше.
Сколько раз потом вновь и вновь рассматривал он этот вышитый шелком
платочек! Доставал из кармана, и снова прятал, и снова рассматривал.
Величиной с тетрадный лист, платочек был ярко расшит по краям узорами,
цветами, листиками, а в одном углу были обозначены красными нитками две
большие и одна маленькая буквы среди узоров: "S.с.М.", что означало
"Султанмурат джана Мырзагуль" - "Султанмурат и Мырзагуль". Эти латинские
буквы, которые они изучали в школе еще до реформы киргизского алфавита, и
были ответом на его многословное письмо и стихи.
Султанмурат вернулся на конный двор, едва сдерживая торжествующую
радость. Он понимал, что это такое счастье, которым невозможно поделиться с
другими, что оно предназначено только ему и что никто другой не сможет быть
так счастлив, как он. И, однако, очень хотелось рассказать ребятам о
сегодняшней встрече, показать им подаренный ему платочек...
Работалось как никогда хорошо. Ребята чистили лошадей после водопоя,
носили в ведрах овес, закладывали в кормушки сено. Он сразу включился в
дело. Быстро прошелся скребком по упругим, налитым силой спинам и бокам
своих коней, побежал за овсом. И все время чувствовал платочек в нагрудном
кармане перешитой солдатской гимнастерки. Будто там горел незримый огонек.
И от этого ему было радостно и тревожно. Радостно оттого, что откликнулась
Мырзагуль на его любовь, и тревожно, потому что было началом неведомого...
Потом он побежал за сеном к люцерновой скирде за конюшней. Здесь было
тихо, солнечно, сильно пахло сухими травами. Ему очень захотелось еще раз
посмотреть на свой платочек. Достал из кармана и стал разглядывать его,
улавливая среди травяных запахов особый запах платочка, вроде бы хорошим
мылом пахло. Однажды в школе он почувствовал, как пахнут ее волосы. И
теперь вспомнил, это был ее запах. Так он стоял наедине с платочком, и
вдруг кто-то выхватил его. Оглянулся - Анатай!
- А-а, ты уже платочки получаешь от нее!
Султанмурат густо покраснел:
- Дай сюда!
- А ты не спеши. Сперва погляжу.
- А я тебе говорю, дай сюда!
- Да не кричи ты, отдам. Нужен очень!
- Отдай немедленно!
- А ты посильней кричи! Кричи, что у тебя дареный платочек отобрали! -
И сунул его в карман.
Что произошло дальше, Султанмурат уже не помнил. Только мелькнуло
перед ним искаженное злобой и испугом лицо Анатая, затем он со всей силы
нанес еще удар, а потом отлетел в сторону от резкого толчка в живот.
Перегнулся, падая, но тут же вскочил на ноги и рванулся из-за скирды к
подлому Анатаю с еще большей ненавистью и яростью. Прибежали ребята.
Заметались. Втроем стали разнимать их. Просили, умоляли, повисали у них на
руках, но те снова и снова кидались друг на друга, сшибаясь в жаркой,
безжалостной драке. "Отдай! Отдай!" - только одно твердил Султанмурат,
понимая, что исход может быть лишь один: или умереть, или вернуть платочек.
Анатай был кряжистый, сильный, действовал он хладнокровно, но на стороне
Султанмурата были справедливость и право. И он безоглядно нападал, хотя
часто оказывался сбитым с ног. В последний раз он упал на вилы, валявшиеся
подле скирды. И тут руки сами схватились за них. Он вскочил с вилами
наперевес. Ребята закричали, отбегая по сторонам:
- Стой!
- Остановись!
- Опомнись!
Анатай стоял перед ним, тяжело дыша, пригнувшись, озираясь, куда бы
отскочить, но бежать ему было некуда. С одной стороны скирда, с другой -
стена конюшни. Именно в эти минуты Султанмурат обрел твердость духа. Он
понимал, что это крайность, но другого выхода не было.
- Отдай, - сказал он Анатаю, - иначе будет плохо!
- Да на! На! - заторопился Анатай, пытаясь обратить все в шутку. -
Тоже мне! Пошутить нельзя! Дурак. - И он кинул ему платочек.
Султанмурат положил его в нагрудный карман. Страшная минута миновала.
Ребята облегченно вздохнули, загалдели, и только тогда почувствовал
Султанмурат, как кружится голова, как трясутся руки и ноги. Сплевывая кровь
из разбитой губы, пошел как пьяный за скирду, упал на сено и, лежа на
спине, отдышался, пришел в себя...
8
К вечеру они с Анатаем хотя и не помирились, но общие дела заставили
их пойти навстречу друг другу. И все же оставался осадок в душе, стыдно
было, что все так глупо получилось. Но при этом Султанмурат понимал, что
прошел важное испытание, что, прояви он малодушие, прежде всего сам
перестал бы уважать себя. А такой человек не может и не должен быть
командиром десанта.
В этом он убедился в тот же день, когда под вечер приехали на конный
двор председатель Тыналиев и бригадир Чекиш. Лошади их пришли с дальнего
пути усталые, заляпанные грязью. Тыналиев и старик Чекиш с рассветом уехали
в Аксайское урочище и вот только вернулись. Довольные приехали. Дня через
два можно двинуться на Аксай. Степь задышала. Земли удобной много. Паши
сколько сможешь. Загоны определили. Место полевого стана выбрали. Осталось
обосноваться там и начать то, ради чего готовились всю зиму.
- Ну как, ребята? - обратился к ним Тыналиев. - Как настроение? Какие
есть предложения, замечания? Высказывайте, чтобы потом не спохватиться,
когда уже будете далеко от аила.
Ребята молчали, ничего такого, требующего немедленного решения, вроде
бы и не было, и все-таки никто не взял на себя ответственность сказать
последнее слово.
- У нас есть командир, - промолвил Эргеш. - Он все знает, пусть сам
скажет.
И тогда Султанмурат сказал, что пока никаких неполадок или другой
нужды нет, все продумано, обувь отремонтирована, одежда залатана,
укрываться берут шубы, короче говоря - они, их плуги и кони готовы в любой
день приступить к работе, как только земля поспеет.
Потом обсудили разные другие дела - о кашеваре, о топливе, о юрте - и
пришли к общему выводу, что дня через два-три, если погода не изменится,
если не пойдет снег, пора выходить в поле...
А погода стояла хорошая, хотя и облачная, - солнце то выглянет, то
спрячется. Парило, пахло сырой, освобождающейся из-под снега землей...
И приближались те дни... И все шло к тому...
Как ни готовились, а перед самым выездом опять обнаружилась уйма
мелких дел. Оказалось, что не хватает двух попон, те, что имелись, были
совсем старые, дырявые, их нечего было везти с собой на Аксай. Ночи ранней
весной холодные, почти зимние, особенно в первые дни пахоты... Чекиш
говорил, что прежде, когда пахали еще сохой, в первые дни, бывало, ждут до
полудня, пока оттает земля после ночных заморозков... А продрогший за ночь
конь, не покрытый попоной, уже не рабочее тягло.
Пришлось побегать Султанмурату то в контору, то к председателю, то к
бригадиру, пока смогли купить для колхоза в аиле еще две добротные
попоны...
И в этой беготне и заботах больше всего ждал он времени выезда с
конями на водопой. Хотелось повидать Мырзагуль перед отъездом, как в тот
раз, у переступок через речку... Каждый раз надеялся - и не удавалось.
Спешил Султанмурат, не было времени ждать. И потому он все время ощущал
какую-то недоговоренность, недосказанность, остающуюся в их отношениях, и
какую-то смутную, тревожную вину свою за то, что они могут не свидеться
перед выездом. Он знал, что и Мырзагуль думает о нем, в этом он убедился в
тот раз по первому ее взгляду, когда в ней он как бы узнал себя. Однако он
не допускал даже мысли, что Мырзагуль сама будет искать встречи с ним.
Девичья гордость и честь не могли того позволить. Девушка уже сказала свое
слово, она вручила ему вышитый платочек, а все остальное уже его заботы,
мужские...
Конечно, он сумел бы встретиться с ней перед отъездом, он так и
рассчитывал, если бы не новое несчастье. Накануне выезда на Аксай, когда
десантники собрались гнать своих лошадей на прощальный водопой, после
которого Султанмурат и хотел дождаться Мырзагуль, у самых ворот конного
двора встретил их бригадир Чекиш. Он был хмур и неприветлив. Рыжая
бороденка всклокочена, шапка надвинута на самые глаза.
- Вы куда?
- Коней поить.
- Постойте. Вот что, Анатай, ты иди домой. Мать у тебя заболела. Иди,
иди сейчас. Слезай с коня. А вы, ребята, быстро на водопой и быстро назад.
Чтобы мигом, я вас жду здесь!
И дорогой на речку, погоняя табунок на рысях, смотрел Султанмурат на
дорогу и, возвращаясь, оглядывался: нет, не видно Мырзагуль. Не время еще
было ей возвращаться из школы. И что это старик Чекиш так заторопил их? Что
стряслось? Если бы не это, сегодня обязательно дождался бы ее! Так хотелось
снова повидаться на переступках...
Когда они вернулись на конный двор и поставили лошадей по своим
местам, старик Чекиш собрал их, четверых, отозвал в сторонку.
- Разговор есть, - буркнул он.
Потом предложил сесть. Все сели на корточки, подпирая спинами стену
дувала. Председатель Тыналиев любил разговаривать стоя, сам стоял и чтобы
перед ним люди стояли, а бригадир Чекиш наоборот - он предпочитал разговор
неторопливый, сидя. Старик, одним словом. Вот они расположились, и тогда
Чекиш, сумрачно поглаживая взъерошенную рыжую бороду, начал:
- Хочу я вам сказать, джигиты, вы уже не малые дети. Рано вам пришлось
вкусить горечь жизни. По горячему ступать, в холоде спать. Значит, судьба
такая выпала. Вот и сегодня у одного из вас большая беда - отец Анатая,
Сатаркул, убит на фронте. Вы уже не дети, когда у одного несчастье, другой
ему опорой должен служить. Собирайтесь. Будете встречать и провожать людей.
Лошадей принимать. Сейчас соберется народ у дома покойного Сатаркула, и вам
надлежит там быть. И не хнычьте возле Анатая, как малолетние, если плакать,
то плачьте громко, по-мужски, чтобы ясно было, что плачут верные друзья
Анатая. Со мной пойдете, с тем я вас и поторопил...
Они шли гуськом по тропинке к дому Анатая на окраине улицы. Такими же
небольшими молчаливыми кучками верховой и пеший народ уже стекался с разных
сторон.
День стоял переменчивый. То солнце проглянет, то снова облака, то
вдруг ветерок северный, низовой потянет пронизывающим голени холодом. С
тяжелой, изнывающей от страха и жалости душой шел Султанмурат к дому
Анатая. Жутко было, потому что через минуту-другую всплеснется в аиле, как
пламя пожара над крышей, еще один великий плач, и еще одного человека,
родившегося и выросшего под этими отцовскими горами, не дождутся с войны,
никогда и никто его не увидит... "А что с отцом, до сих пор нет ни писем,
ни вестей никаких? Что с ним? Мать уже без ума от страха. Только бы не это,
только бы не так!"
Они уже приближались ко двору, когда в доме Анатая раздался
пронзительный вопль, и этот вопль, умножаясь, выхлестнулся во двор и на
улицу, где толпился народ...
Идя следом за Чекишем, десантники громко заплакали, заголосили вместе,
как учил их Чекиш:
- О, отец наш Сатаркул, славный отец наш Сатаркул, где мы тебя увидим
теперь, где ты сложил свою золотую голову?
В эту минуту, в минуту общего горя, отец Анатая Сатаркул воистину был
их родным отцом, и воистину в ту минуту он был славен, потому как величие
каждого человека познается близкими лишь тогда, когда они его лишаются...
Так было всегда и так будет...
- О, отец наш Сатаркул, славный отец наш Сатаркул, где мы тебя увидим
теперь, где ты сложил свою золотую голову?
С этими скорбными словами десантники проследовали за Чекишем через
толпу и, войдя во двор, увидели у самых дверей Анатая. Горе умаляет
человека. Самый старший из них, грозный и сильный Анатай казался сейчас
совсем беззащитным мальцом. Раздавленный свалившимся на его плечи горем, он
по-детски, в голос рыдал, приткнувшись к стене, как жеребенок в непогоду.
Лицо его вспухло от слез. А рядом громко плакали младшие его братья и
сестры.
Друзья подошли к Анатаю. Увидя их, Анатай заплакал еще сильнее, как бы
жалуясь им на свое горе, на то несчастье, которое совершалось на глазах у
всех. Он просил тем самым защитить его, помочь ему. Эта беззащитность
Анатая больше всего потрясла Султанмурата. А они растерянно топтались
возле, не зная, как быть, как утешить товарища. Никто, кажется, ничем не
мог ему помочь. И никто не подозревал, что Султанмурат только что выскочил
со двора с автоматом в руке и побежал с ним прямо туда, прямо в ту сторону,
где шла война, без передыха прямо на фронт, и там, крича от ярости и гнева,
плача и крича, расстреливал фашистов очередями, очередями, очередями из
неиссякаемого, неумолкающего автомата за убитого отца друга своего Анатая,
за причиненные аилу страдания и беды...
Жалко, что не было у него автомата!
И тогда Султанмурат сказал Анатаю (ведь он был командиром десанта):
- Не плачь, Анатай. Что ж делать. Вот у Эркинбека и Кубаткула тоже
отцы погибли на фронте. Сам знаешь. От моего отца тоже писем нет давно.
Война. Сам понимаешь. Ты только скажи, Анатай, мы тебе поможем. Ты только
скажи, что сделать, чтобы тебе стало легче...
Но Анатай, приткнувшись к стене, судорожно вздрагивая плечами, не мог
ничего выдавить из себя. Эти слова не утешили его, наоборот - горько
разбередили, и он стал задыхаться от нахлынувших слез, посинел от удушья.
Султанмурат побежал, принес ему в ковше ...
