Чингиз Торекулович Айтматов. Плаха
страница №11
...: Бостон молча встал и началодеваться впотьмах. - Не уходи, - попросила она. - Пусть их воют. Я боюсь.
Не надо, не уходи!
Бостон не стал перечить жене. И так лежали они в темном доме темной
ночью в горах, невольно прислушиваясь к вою волков. Уже давно минула
полночь, ужe дело шло к рассвету, а волки все надсаживались, донимая людей
горестным, злобным воем.
- Всю душу вымотали, и чего только им надо? - нe выдержала Гулюмкан.
- Чего им надо? Ясное дело, детенышей своих требуют, - ответил Бостон.
- Так они же не здесь, детеныши эти. Их давным-давно увезли.
- А откуда им об этом знать? - ответил Бостон. - Они звери, они знают
одно: их сюда привел след и здесь для них все - конец, свет клином сошелся.
Поди попробуй объясни им. Жаль, что меня не было тогда дома. Я бы этому
скотине Базарбаю за такое дело шею свернул. Добычу взял он, а расплачиваться
нам...
И в подтверждение его слов над кошарой разносился вой то заунывный и
тягостный, то яростный и злобный - это волки, ослепленные горем, кружа,
блуждали во тьме. Особенно надрывалась Акбара. Она голосила, как баба на
кладбище, и Гулюмкан вспоминала, как сама она голосила и билась головой о
стены, когда погиб на перевале Эрназар, - ее охватила невыносимая тоска, и
ей стоило немалых усилий, чтобы сдержаться и не рассказать Бостону, о чем
думала и что чувствовала она в эти минуты.
И так лежали они, не смыкая глаз, лишь малыш Кенджеш, невинный
младенец, спал непробудным сном. И слушая неумолчный вой Акбары по
похищенным волчатам, еще сильнее тревожилась мать о своем ребенке, хотя
ничто ему не угрожало.
Над горами забрезжил ранний рассвет. Уходила, растворяясь, тьма в
небесах, отслужив ночную службу, меркли звезды, четче прорисовывались
дальние и ближние горы, и земля становилась землей...
В этот час волки, Акбара и Ташчайнар, уходили в горы, в сторону
Башатского ущелья. Их силуэты то вырисовывались на возвышенностях, то
растворялись во мгле. Волки понуро трусили - нелегко им дались утрата
детенышей и неумолчный вой всю ночь напролет. Отсюда им было бы по пути
завернуть в ту лощину, где оставалась большая часть туши яка, убитого
накануне. Обычно они не преминули бы вновь насытиться до отвала свежатиной,
но на этот раз Акбара не пожелала возвратиться к законной добыче, а
Ташчайнар не посмел сделать это без нее, анабаши.
На восходе солнца уже вблизи логова Акбара стремглав рванулась бежать,
как если бы ее ожидали сосунки. Эти самообман и самообольщение передались и
Ташчайнару, и теперь уже они оба неслись по ущелью - их гнала вперед надежда
поскорее увидеть свой выводок.
И все повторилось - юркнув в лазы среди зарослей, Акбара вбежала в
расщелину под свесом скалы, снова обнюхала пустые углы, холодную подстилку,
снова убедилась, что их, ее детенышей-сосунков, нет, и, не желая смириться,
выскочила из норы, и, ошалев от горя, снова задрала Ташчайнара, неловко
столкнувшегося с ней у входа, и снова заметалась у ручья, вынюхивая следы
Базарбаева пребывания накануне. Здесь все было отвратительно и враждебно -
особенно прислоненная к камню початая бутылка водки. Резкий и едкий дух
вывел волчицу из себя, и она рычала, кусала себя, грызла землю, а потом
заскулила протяжно, задрав морду, заплакала в голос, как будто ее смертельно
обидели, и из ее необыкновенных синих глаз покатились градом мутные слезы.
И некому было утешить ее в горе, некому было ответить плачем на ее
плач. Холодны были великие горы...
III
Утром другого дня, часов примерно около десяти, Базарбай Нойгутов
собрался седлать лошадь, чтобы наведаться в райцентр, но тут заметил
направляющегося к ним всадника. Интересно, что ему понадобилось на Таманском
зимовье? Всадник в желтой дубленой шубе нараспашку и лисьей шапке ехал
дорожной полурысью с западной стороны, по подножью малого склона. Хорошо,
отменно сидел он в седле. Базарбай сразу узнал конного и, вглядевшись
получше в золотистого дончака, убедился, что не обознался - это был сам
Бостон Уркунчиев верхом на Донкулюке. Неожиданное появление Бостона
неприятно удивило Базарбая, настолько неприятно, что он отложил в сторону
седло и решил дождаться своего соседа-недруга. А чтобы Бостон не подумал,
что он его встречает, принялся обтирать коня пучком соломы. Делал вид, будто
занят своим делом. У Базарбая было такое странное ощущение, словно Бостон
застиг его врасплох. Он окинул взглядом подворье, кошары, пастухов, занятых
поутру делами, - все ли в порядке. Конечно, на зимовье у Бостона порядка
побольше, Бостон на работе зверь зверем, но на то он и передовик (злые языки
поговаривали - в те славные годы быть бы ему сосланным как кулаку в Сибирь),
а Базарбай что - обычный, рядовой азиатский чабан. Таких, как он, не счесть
по горам да по степям, они и пасут те миллионные стада, копыта которых не
дают траве подняться над землей, стаптывая ее на корню. А потом ведь с
каждого свой спрос. Бостон - одно дело, он - другое. Пока Бостон
приближался, в голове заметались мысли. "И чего это наш кулак вдруг
припожаловал с утра пораньше? Никогда такого не бывало! - недоумевал
Базарбай. - К чему бы это? С какой стати?" Решил было пригласить Бостона в
дом, раз такое дело, но, представив себе свое жилище, запущенный бригадный
дом и прежде всего свою жену, несчастную, злобную Кок Турсун (разве ее можно
сравнить с Гулюмкан!), отказался от такой мысли.
Приближаясь к Таманскому зимовью, Бостон придержал на краю двора коня,
огляделся по сторонам и, заметив подле навеса самого хозяина, направился к
нему. Они сдержанно поздоровались - Бостон так и не слез с седла. Базарбай
продолжал заниматься своим делом. Впрочем, ни один не увидел в том для себя
обиды.
- Хорошо, что я тебя застал, - сказал Бостон, приглаживая ладонью усы.
- Как видишь, я на месте. А что такое, если не секрет?
- Какой тут секрет, дело есть.
- Ну, такой человек, как ты, по пустому делу не приедет, - надменно
проронил Базарбай. - Верно я говорю?
- Верно.
- Тогда слезай с коня, если по делу прибыл.
Бостон молча спешился, привязал Донкулюка к коновязи. Как всегда, и на
этот раз не забыл - ослабил подпругу чтобы конь отдохнул от ремней,
стесняющих грудь, чтобы двигался вольней. Затем осмотрелся вокруг, как бы
оценивая, что творится во дворе.
- Что стоишь? Что высматриваешь? - с плохо скрываемым раздражением
окликнул его Базарбай. - Садись вот на колоду, - предложил он, а сам
пристроился нa тракторной покрышке, валявшейся под ногами.
Они посмотрели друг на друга все с таким же глухим неодобрением. Все в
Бостоне не нравилось Базарбаю - и что шуба на нем добрая, обшитая по краям
черной мерлушкой, и что распахнута она на его широкой груди, и что сам он
здоровый и глаза у него ясные, и что лицо цвета темной меди, а ведь Бостон
его, Базарбая, лет нa пять старше, не нравилось и то, что вчера Бостон
наверняка лежал в постели с Гулюмкан, хотя какое, казалось бы, ему дело до
этого.
- Так выкладывай, слушаю тебя, - кивнул Базарбай.
- Понимаешь, я по какому делу, - начал Бостон, - видишь, вон и курджун
прихватил, подвязал к седлу. Ты этих волчат отдай мне, Базарбай. Надо их
вернуть на место.
- На какое место?
- Подложить в логово.
- Вон оно что! - ехидно скривился Базарбай. - А я-то думал, с чего бы
это наш передовик пожаловал с утра. Дела свои бросил и прискакал. Ты,
наверно, забываешь, Бостон, что я у тебя не в пастухах хожу. Я такой же
чабан, как и ты. И ты мне не указ.
- При чем тут указ - не указ! Ты что, не можешь спокойно выслушать?
Если ты думаешь, волки забудут о том, что вчера произошло, ты крепко
ошибаешься, Базарбай.
- А мне-то что! Пусть их не забудут, мне-то какое дело до этого, да и
какое тебе дело?
- А такое, что вчера мы глаз не сомкнули всю ночь, волки воем выли в
две глотки. Эти звери не успокоятся, пока им не вернут детенышей. Я знаю
волчью натуру.
Бостон явился к нему просителем. И от этого подмывало Базарбая
покуражиться, поиздеваться, показать себя. Чтобы сам Бостон пришел к нему
кланяться - такое и во сне не привидится. И Базарбай решил, раз уж
подвернулся такой случай, не упустить своего. И вдобавок мелькнула злорадная
мысль: хорошо, что не было им ночью покоя, хорошо, что не до ласк Гулюмкан
было Бостону. Всегда бы так! И он сказал, искоса метнув нa Бостона взгляд:
- Не морочь мне голову, Бостон! Тоже нашел дурака! Не для этого я брал
выводок, чтобы возвращать его чуть не с поклонами. Много ты о себе
понимаешь! И потом у тебя свои, а у меня свои интересы. И мне плевать,
спалось тебе там с твоей бабой или не спалось, мне от этого ни жарко, ни
холодно.
- Подумай, Базарбай, не отказывайся с ходу.
- А чего тут думать?
- Напрасно ты так, - еле сдерживаясь, сказал Бостон. Он понял, что
совершил большую ошибку. Теперь ему оставалось прибегнуть к последнему
средству. - В таком случае, - сказал он, все еще пытаясь не терять
самообладания, - давай сторгуемся по-честному - ты продаешь, я покупаю! Тебе
все равно продавать этих волчат, так продай их мне. Называй свою цену - и по
рукам!
- Не продам! - Базарбай даже привскочил. - Тебе ни за какие деньги не
продам! Подумаешь, нашелся - продай! У тебя деньги, а у меня нет! Да плевал
я на то, что у тебя деньги. Я их пропью, волчат, но тебе не продам, слышал?
Мне плевать, кто ты и что ты! Слушай, садись-ка ты поскорей на коня и уезжай
подобру-поздорову!
— Не говори глупости, Базарбай. Давай поговорим как мужик с мужиком.
Какая тебе разница, кому продать волчат?
- А такая! Не тебе меня учить. И без тебя ученый. А если хочешь, я тебе
такое устрою, что на своем партийном собрании, где ты все выставляешься, я,
мол, всем передовикам передовик, всех уму разуму учишь, так вот я тебе там
такое устрою, что позабудешь, откуда солнце исходит и куда заходит. Такое
устрою, что век нe забудешь!
- Ну и ну! - искренне удивился Бостон, невольно отгораживаясь от
Базарбая рукой. - Ты постой меня пугать, объясни, за что ты так взъелся?
- За что взъелся? А за то! Ты против властей идешь. Ясно! Один ты
умный! Начальство требует уничтожать повсюду хищников, а ты решил волков
миловать, решил размножать - так выходит? Подумай сам кулацкой своей
головой! Я целый выводок извел, стало быть, большую пользу государству
принес, а ты хочешь подложить их в логово. Пусть растут, пусть плодятся -
так, что ли? Да еще меня подкупить хочешь!
- Не тебя подкупить я хочу - глаза б мои на тебя не глядели, - а купить
волчат. Только напрасно ты меня стращаешь чуть ли не судом. Ты вначале
подумай, пораскинь мозгами, что ты делаешь и кто ты после того есть! Ты
вначале взрослых волков убери, если ты такой герой! И прежде всего волчицу,
раз ты наткнулся на логово. А если тебе слабо, скажи другим, вот, мол, так и
так, и пусть этим займется тот, кому это по силам.
- А кто это - уж не ты ли?
- А хотя бы и я! А теперь попробуй найди этих волков - ищи ветра в
поле. Раз ты разорил их логово, теперь волка и волчицу и не выследить и не
убить. Теперь они будут резать по округе всю живность, весь скот, в любой
час мстить будут человеку - попробуй справься с ними. Ты об этом подумал?
- Рассказывай, рассказывай, ишь выискался адвокат волчий. Пойди докажи
- кто тебе поверит? Рассказываешь о волках как о людях, привык вкручивать
мозги. Да я тебя вижу насквозь! Я тебе другое скажу. Если ты приперся сюда
на меня давить... - Базарбай, не договорив, сорвал шапку с лысой головы,
подскочил к Бостону: ни дать ни взять крутолобый бык, - и они сошлись
вплотную, лицом к лицу, оба сопели, их душила ненависть.
- Ну, что еще ты хочешь мне сказать? - охрипшим от напряжения голосом
сказал Бостон. - А то некогда мне!
- Я всегда знал, что ты жмот, себе на уме, только под себя гребешь,
потому и по собраниям таскаешься - без тебя там, пастуха, не обошлись.
Только никто не знает, что ты от зависти подыхаешь, как собака, когда кому
что-то светит. Не ты, видишь ли, взял добычу, не ты огреб выводок, тебе вот
и неймется, вот ночи и не спишь, когда у кого хоть какая-то удача!
- Тьфу ты! - не стерпел Бостон. - И я еще разговариваю с таким гадом!
Да сам я дурак! Знал бы, не приехал! Кончай разговор! Все! Теперь если и
отдашь волчат - не возьму. Иди, делай свое дело!
Бостон, раздосадованный не на шутку, подошел к коновязи, резко выдернул
чумбур, подтянул рывком подпругу так, что конь зашатался, переступая ногами,
и с маху сел в седло. Он был настолько зол, что не услышал, как его окликала
жена Базарбая. Бедная женщина самую малость опоздала. Выйдя из дому, она
заметила, что муж ее с кем-то громко разговаривает, размахивает руками. "С
кем это он? - подумала она. - Да никак сам Бостон пожаловал, впрочем, с чего
бы это ему к нам приехать?" Но тут же поняла, что между мужчинами какой-то
спор, и поспешила к ним. Однако добежать не успела - Бостон уже отъехал на
золотистом дончаке, и вид у него был разгневанный. Нахлобучив лисью шапку,
он хлестанул коня и унесся прочь, полы шубы развевались, как крылья.
- Бостон! Бостон! Постой! Послушай меня! - крикнула Кок Турсун, но
Бостон не обернулся - кто знает, то ли не услышал, то ли не захотел
откликнуться.
- Ты чего человека обидел? Из-за чего у вас спор? - подступилась Кок
Турсун к Базарбаю.
- Не твое дело! И не ори, чего тебе понадобилось его звать? Кто он
тебе?
- Да ведь раз в сто лет приехал к тебе, а ты?! И кто только тебя такого
родил на свет? Изверг ты, не человек!
Слова жены лишь распалили Базарбая, он взвился, вскочил на колоду и
заорал вслед Бостону:
- Мать твою затопчу! Не на такого напал! Привык, чтобы все голову перед
тобой гнули! Мать твою...
- Перестань! Прекрати! - Кок Турсун отважно кинулась к мужу, стащила
его с колоды. - Лучше меня избей, зачем позоришь человека? За что?
- Отойди, зараза! - оттолкнул ее Базарбай. - Какое твое дело? Он,
видишь ли, решил, что Базарбай будет лебезить перед ним. На, мол, возьми,
ради бога, волчат, пусть будет по-твоему! Не на того напал!
— Так это ты из-за волчат? - подивилась Кок Турсун. - Было бы из-за
чего! Прямо конец света! Конец света! Срам-то какой...
IV
В тот день волки снялись с места. И не просто снялись, а покинули
логово, не вернулись на ночь и стали бродить на стороне - то уныло
отлеживались где придется, то вновь рыскали по округе, особенно не
скрывались, вели себя нагло, точно перестали остерегаться людей. В те дни
многие окрестные чабаны замечали их в самых неожиданных местах. И всегда
волчица с низко пригнутой головой шла впереди, точно бы одержимая безумием,
а волк неизменно следовал за ней. Впечатление было такое, будто эта пара
ищет свою погибель - настолько очевидно они пренебрегали опасностями.
Несколько раз, вызвав невиданный переполох среди собак, они проходили вблизи
жилищ и кошар. Псы поднимали злобный лай, бесновались, выходили из себя,
делали вид, что вот-вот кинутся в атаку, но волки упорно не обращали на них
внимания и, даже когда им вслед стреляли, не убыстряя шага, продолжали свой
путь, словно не слышали выстрелов. Одержимость этих странных волков стала
притчей во языцех. И еще больше заговорили о них, когда Акбара и Ташчайнар
нарушили волчье табу и стали нападать на людей. В одном случае они средь
бела дня осадили тракториста прямо посреди дороги. Он вез сено в прицепной
тележке. Заклинило руль, и тракторист, молодой парень, полез вниз поглядеть,
в чем дело. Он долго возился там, орудуя ключами, и вдруг заметил невдалеке
двух волков, ступающих по таявшему снегу, - они шли к нему. Больше всего его
поразили волчьи глаза. С лютым, как он потом рассказывал, оцепеневшим
взглядом они приближались к нему, причем волчица была чуть ниже в холке и
синеглазая. Глаза у нее были влажные и пристальные. Хорошо, парень не
растерялся, успел заскочить в кабину и прихлопнуть дверцу. Хорошо, мотор
завелся от стартера, а то все приходилось заводить сплеча, от рукоятки. А
тут прямо-таки повезло. Трактор затарахтел, и волки отпрянули, но уйти не
ушли, а все норовили приблизиться то с одной, то с другой стороны.
В другой раз лишь чудом уцелел подросток-пастушок. И тоже дело было
днем. Он отправился верхом на ослике за топливом, отъехал недалеко от дома -
ему надо было привезти хворосту на растопку. Пока он резал серпом в
кустарнике сухостойный хворост, откуда-то выскочили два волка. Ослик даже не
успел подать голоса. Нападение произошло мгновенно, молчком и кроваво.
Мальчик бежал, не выпуская серпа из рук, и, добежав до кошары, упал и стал
кричать не своим голосом. Когда люди из кошары с ружьями побежали к
кустарнику, волки неспешной трусцой скрылись за холмом. Даже выстрелы не
заставили их убыстрить шаг...
А чуть погодя волки устроили настоящую бойню среди суягных маток,
выгнанных попастись неподалеку от кошары. Никто не видел, как и что
произошло. Спохватились только тогда, когда оставшиеся в живых животные
примчались в страхе во двор. Полтора десятка суягных маток лежали
растерзанные на пастбище. Всех их убили зверски, перерезав горло, убили
бессмысленно - нe для насыщения, а ради умерщвления.
И пошел счет злодеяниям Акбары и Ташчайнара. И пошла о них страшная
слава. Но люди видели лишь внешнюю сторону дела и не знали подлинной
подоплеки, подлинных причин мести - не ведали о безысходной тоске
матери-волчицы по похищенным из логова волчатам...
Базарбай гулял, куражился - пропивал дуриком доставшиеся ему деньги,
куролесил в те дни по прибрежным курортным ресторанам, пустынным и мрачным в
мертвый сезон, зато водки было всюду навалом. И везде Базарбай, напившись
так, что даже лысина багровела, вел один разговор - о том, как он здорово
отшил этого возомнившего о себе и возгордившегося Бостона, этого жмота и
змея, этого неразоблаченного тайного кулака, которого в прежние времена
приставили бы к стенке как классового врага, и все тут. Жаль, что те времена
минули. Такого типа пустить в расход - святое дело! А что! В двадцатые,
тридцатые годы любой милиционер мог пристрелить кулака ли, богатея ли прямо
у него на дворе. Об этом книги написаны, и по радио читали, как один кулак
прижимал, обсчитывал батрака, а его за это пустили в расход средь бела дня у
всех на глазах, чтобы неповадно было обижать бедноту. Но больше всего
Базарбай любил рассказывать, сам возбуждаясь от своих слов, как он дал
Бостону от ворот поворот, как он его костерил да материл, когда тот заявился
к нему на Таман. Базарбаевы собутыльники, по большей части слонявшиеся в
зимнее время от безделья домотдухчу*, гоготали так, что стекла звенели в
промозглых и смрадных от табачного духа помещениях общепита, поддавали и
подначивали пьяного Базарбая, еще больше разжигая его бахвальство. Эти
разговоры доходили и до ушей Бостона. Вот почему произошел большой скандал
на совещании у директора совхоза.
*Домотдухчу - сезонные рабочие домов отдыха.
Накануне всю ночь проворочался Бостон от бессонницы, от нахлынувших
вдруг тягостных дум. А все началось с того, что опять закружили поблизости
от зимовья волки и опять затянули ту невыносимую, душу выворачивающую песню,
и опять, дрожа от страха, прижималась Гулюмкан к мужу, а потом не выдержала,
принесла снова спящего Кенджеша в постель и поглаживала его, прикрывала
телом, точно ему что-то угрожало. Не по себе становилось от этого Бостону,
хоть он и понимал, что женщине простительно бояться темноты и непривычных
звуков.
Несколько раз порывался Бостон пойти и дать залп из ружья, но жена не
отпускала, не желала ни на минуту оставаться одна. Потом она все же уснула
тревожным, чутким сном, но Бостон так и не смог одолеть бессонницу. Всякие
мысли лезли в голову. И получалось, что чем дольше он жил на белом свете,
тем трудней и сложней становилось жить, и не столько даже жить, сколько
понять смысл жизни. То, о чем прежде не думалось или думалось невнятно,
где-то в глубине души, теперь возникало в мыслях с настоятельной
необходимостью ответить себе, что есть что.
Вот ведь с самого детства жил своим трудом. Судьба ему выпала тяжелая:
отец его погиб на войне, когда он во втором классе учился, потом умерла
мать, старшие братья и сестры жили сами по себе, иных уже и не было в живых,
и он всем был обязан только себе, только своему труду, он, как теперь
понимал, шел к некой поставленной самому себе цели упорно, неуклонно изо дня
в день, работал не покладая рук и считал, что только в этом и может
заключаться смысл жизни. Так же истово он заставлял трудиться и всех, кто
работал под его началом. Многих из тех, кто прошел его школу, он вывел в
люди, научил работать, а через это и ценить саму жизнь в труде. Тех же, кто
не стремился к этой цели, Бостон откровенно не любил и не понимал. Считал
таких людей никчемными. Был с ними сух и неприветлив. Знал, что многие его
за это поносили за глаза, называли жмотом, кулаком, сожалели, что Бостон
поздновато родился, а не то гнить бы его костям в снегах Сибири. Ни на какую
хулу Бостон, как правило, не отвечал, ибо никогда не сомневался, что истина
на его стороне, иначе и не могло быть, иначе свет перевернулся бы вверх
дном. В этом он был убежден так же, как и в том, что солнце восходит на
востоке. И лишь однажды слепая судьба поставила его на колени и заставила
горько каяться, и с тех пор познал он тяжесть и горечь сомнений...
V
С Эрназаром, покойным мужем Гулюмкан, до того трагического случая они
проработали вместе три года. Хороший был работник, ничего не скажешь, и
человек надежный - именно такой нужен был Бостону в его бригаде. Эрназар сам
пришел к нему, и с того и началась их общая работа. Как-то осенью приехал он
к Бостону в Бешкунгей, где стояла тогда отара перед зимой. Поговорить,
сказал, приехал. За чаем как раз и поговорили. Надоело, сетовал Эрназар,
работать с кем попало; как ни старайся, а если старший чабан не хозяин, мало
проку в одном старании. Вот годы идут, две дочери подрастают, смотришь,
замуж скоро выдавать, время-то быстро катится, и сколько ни работаю, а сам
весь в долгах, дом построил, кто не знает, во что это обходится, а у тебя,
Боске, так называл он его уважительно, не скрою, можно и поработать и
заработать. За шерсть, за приплод, за привесы всегда у тебя, Боске,
премиальные идут, и немалые. Вот и надумал просить тебя, если не возражаешь,
поговори с директором, пусть перебросит меня к тебе первым чабаном, твоей
правой рукой. Не подведу, сам понимаешь, иначе не стал бы этот разговор
заводить...
Бостон знал Эрназара и до этого, как-никак в одном совхозе жили, причем
Гулюмкан приходилась отдаленной родственницей его жене Арзыгуль. Стало быть,
свои люди. Но главное, Бостон сразу поверил в Эрназара и потом никогда не
пожалел об этом.
Вот с этого все и началось, с этой немудреной житейской истории.
Сработаться им было несложно, потому что Эрназар, как и сам Бостон, был
прирожденный хозяин, с точки зрения других - дурак каких мало: к совхозному
скоту относился как к своему, будто он лично ему принадлежал. Больной, что
ли? А отсюда вытекало и все остальное - и трудился как на себя, и заботился
о хозяйстве как о своем кровном. Трудолюбие было в натуре Эрназара. Он был и
наделен им от природы, и развил его в процессе жизни, качество это
вселенского порядка, им, этим качеством, должны быть наделены все люди,
только одни его развивают в себе, это качество, а другие нет. Ведь если
подумать, сколько их, лодырей, везде и повсюду-ивзрослых, и юных, и мужчин,
и женщин. Словно люди не понимают, сколько несчастий и убожества в их жизни
проистекает и проистекало во все времена от лени. Но Бостон и Эрназар были
истинными трудягами и потому родственными душами. Оттого и работалось им
дружно и согласно, и понимали они друг друга с полуслова. Однако случилось
так, что, пожалуй, именно эта черта и сыграла свою роковую роль в их
жизни...
Впрочем, так это или не так, кто знает... Дело в том, что еще задолго
до появления бригадных и семейных производственных подрядов Бостон
Уркунчиев, вероятно, в силу какой-то своей интуиции настаивал при каждом
удобном случае, чтобы за ним, вернее, за его бригадой, закреплена была бы
земля в постоянное пользование. Простая цель эта, правда, бесхитростно
высказанная, но с точки зрения иных ортодоксов вызывающая, сводилась к тому,
что пусть, мол, у меня будет своя пастбищная территория, то есть своя земля,
пусть у меня будут свои кошары и за них я сам буду в ответе, а не
завхоз-комендант, у которого голова не болит, если крыша течет, пусть у меня
будут в горах летние выпасы, чтобы не гонять меня с отарой куда попало, и
пусть все знают, что те выпасы закреплены за мной, Бостоном, а не за кем
другим, и чтобы всем этим распоряжался я сам как хозяин, как работник, и
тогда я сделаю во сто раз больше и дам гораздо больше продукции сверх плана,
нежели на обезличенной земле, где я работаю все равно как батрак-джалдама*,
который следующей осенью перейдет неизвестно куда.
*Джалдама - арендатор.
Нет, не проходила эта Бостонова идея. Вначале все соглашались, да, это,
конечно, правильно, разумно, за всеми бы так закрепить участки, пусть люди
чувствуют себя хозяевами и чтобы дети, семья знали об этом и вместе
трудились на своей земле, но стоило кому-нибудь из бдительных местных
политэкономистов засомневаться: а не есть ли это посягательство на священные
принципы социализма? - как все немедленно шли на попятный и начинали
говорить обратное, доказывали то, что не было нужды доказывать. Никто не
хотел быть заподозренным в ереси. И лишь Бостон Уркунчиев - невежественный
пастух - упрямо продолжал твердить свое почти на каждом совхозном или
районном собрании. Его слушали, восхищались и посмеивались: а что, мол, ему,
Бостону, что думает, то и говорит, терять ему нечего, с работы его не
снимут, карьеру не поломают. Счастливец! И каждый раз ему давали отповедь с
теоретических позиций - особенно усердствовал в этом деле парторг совхоза
Кочкорбаев, типичный грамотей с дипломом областной партшколы. С этим
Кочкорбаевым отношения у Бостона были почти анекдотичные. Столько лет тот
был парторгом совхоза, но Бостону так и не удалось разобраться - то ли
Кочкорбаев прикидывался наивным буквоедом (наверное, это давало ему какие-то
преимущества), то ли и в самом деле был им. С виду эдакий краснощекий скопец
- гладенький, как яичко, всегда при галстуке, всегда с какой-то папкой,
всегда озабоченный - дела-дела, - быстро ходит и быстро говорит, точно
газету читает. Иногда Бостону думалось: может быть, он и во сне говорит как
по писаному.
- Товарищ Уркунчиев, - упрекал Бостона с трибуны парторг Кочкорбаев, -
вам дaвно пора понять, что земля у нас общенародное достояние. Так написано
в Конституции. Земля в нашей стране принадлежит народу, только народу и
никому другому. А вы требуете себе, можно сказать, чуть ли не в частную
собственность зимние и летние пастбища, кошары, корма и прочий инвентарь.
Этого мы допустить не можем - мы не имеем права искажать принципы
социализма. Вы поняли, куда вы клоните и куда хотите нас завести?
- Никуда я не хочу никого заводить, - не сдавался Бостон. - Если хозяин
не я, а народ, пусть народ идет и работает в моей кошаре, а я посмотрю, что
из этого выйдет. Если я не хозяин своему делу, кто-то в конце концов должен
же быть хозяином?
- Народ, товарищ Уркунчиев, еще раз повторяю - советский народ,
государство.
- Народ? А я кто, по-вашему? Что-то я не возьму в толк. Почему я не
государство? Вроде ты, парторг, молодой ученый, только чему вас там учили,
если мне твоих слов не понять?
- Я, товарищ Уркунчиев, не пойду у вас на поводу, потому что вы
разводите кулацкую демагогию, но запомните - ваше время прошло, и мы никому
не позволим посягать на основы социализма.
- Ну, смотрите, вам, начальству, виднее, - огрызался Бостон, - только я
все равно на своем стою, работать-то мне, а не кому другому. Чуть что - вы
мне рот затыкаете: народ, народ! Народ - хозяин! Ну, хорошо. Пусть тогда
народ и рассудит: скота становится из года в год все больше и больше, сорок
тысяч голов только мелкого скота в совхозе - такое прежде никому и не
снилось, земли свободной все меньше, а планы растут. Вот смотрите сами:
раньше я настригал шерсти по три килограмма семьсот грамм с головы, а лет
двадцать тому назад начинал - все знают - с двух килограммов, то есть за
двадцать лет с большим трудом дал прибавку в кило семьсот. А теперь за один
год план повысили на полкилограмма. Откуда я возьму его? Я что, колдовать
должен? А не выполню план, бригада ничего не получит. А у них семьи. Зачем
тогда людям работать, круглый год ходить за овцами? А как можно выполнить
такой план, когда каждый чабан только и кружит, как коршун, чтобы
перехватить у другого выпас получше, потому что земля общая, никто ей не
хозяин. И сколько же драк чабанских было из-за выпасов, а ты, парторг, сам
ни хрена не делаешь и директору руки вяжешь! Что я, не вижу, что ли?
- Что я делаю или не делаю - об этом судить райкому. Но только и райком
не пойдет на вашу опасную авантюру, товарищ Уркунчиев!
И так всякий раз разговор уходил в песок...
A тут опять же судьба привела в чабанскую бригаду Эрназара, и у Бостона
появился близкий единомышленник и союзник. Жены их, Арзыгуль и Гулюмкан,
посмеивались, бывало, над ними; два сапога пара подобрались дружки - ни сна,
ни отдыха, им бы только работать. Вот тогда и родился у них замысел погнать
на лето скот за перевал Ала-Монгю. Идея эта принадлежала Эрназару. Что,
говорит, перебиваться все лето по предгорьям, за каждую травинку с соседями
за грудки хвататься, не лучше ли двинуть на лето за перевал, на Кичибельский
выпас. Старики говорят, что в прежние времена баи-скотоводы будто бы ходили
туда с табунами и отарами. В те еще времена и сложили песню "Кичибель". Они
знали, что хоть Кичибельское джайляу и не очень большое, зато травы там,
сказывают, былинные. За пять дней скот набирает вес, как за целый месяц на
откорме.
Бостон и прежде подумывал об этом, но с Кичибелем было много
неясностей. Колхозные животноводы еще до войны ходили на лето в Кичибель
через единственно возможный перевалочный путь - через ледяной Ала-Монгю. В
войну, когда в аилах остались лишь старики да дeти, уже никто не отваживался
на такой поход. А потом бедствующие колхозы объединились в один большой
совхоз с нелепым названием, состоящим из шести слов какого-то очередного
...летия, который местные переименовали в "Берик" по названию речки
Берик-суу, и в той суете объединений и превращений забыли постепенно о том,
что летом целых два месяца, а то и больше можно выгуливать скот за
заснеженным перевалом великого Ала-Монгю. А может быть, никому уже и не
хотелось преодолевать такую высоту: ведь чтобы гнать скот через такой
трудный горный перевал, требуется энтузиазм, одержимость хозяина, желающего
как можно лучше содержать своих животных. Не оттого ли в старые времена,
встречаясь, киргизы спрашивали друг у друга: "Мал жан аманбы?" - то есть в
здравии ли скот и души. В первую очередь говорили о скоте. Что ж, жизнь есть
жизнь...
Загоревшись этой стародавней идеей, Бостон и Эрназар прикинули с
карандашом в руках все кичибельские варианты: даже по самым минимальным
подсчетам, учитывая, что животные, преодолевая перевал в ту и другую
сторону, сбросят вес, игра стоила свеч. Дело сулило большую выгоду - ведь
прямых затрат, если не считать провоза соли-лизунца, кроме оплаты труда,
практически никаких. Правда, пока еще это были лишь заманчивые расчеты.
Бостон решил прежде всего обратиться к управляющему отделением, затем к
директору совхоза, а к парторгу обращаться не стал. Не любил он парторга, не
раз убеждался - пустослов, знай предостерегает: этого нельзя, того нельзя,
ему бы только на собраниях выступать, пересказывать, что в газете написано,
да щеголять в галстуке. А директору, голове совхоза, Бостон рассказал о
замысле: так, мол, и так, Ибраим Чотбаевич, собираемся с Эрназаром
воскресить для пользы дела старые пастбища за перевалом Ала-Монгю. Вначале,
мол, пойдем на пару разведывать путь, глянем, какие места на Кичибеле и
какие травы, а потом, по возвращении, двинем туда гуртом на все лето. И если
получится, все, как желательно, пусть тот выпас Кичибельский закрепят за
ним, за Бостоном, ну а если кто из чабанов пожелает пробиваться вслед за ним
за перевал, пожалуйста, и тому места хватит, главное, чтобы он, Бостон,
знал, какие выпасы ему выделят и на что он может рассчитывать в течение
сезона. Вот, мол, с этим и пришел к вам, через два дня решили мы с Эрназаром
двинуться на перевал Ала-Монгю, а дела пока женам и помощникам перепоручим.
- Кстати, Боске, а как жены смотрят на вашу затею? - поинтересовался
директор. - Ведь дело это нешуточное.
- Вроде с пониманием. К чему бога гневить, моя Арзыгуль с головой баба,
да и Гулюмкан, жена Эрназара, та хоть и помоложе, но, сдается, совсем не
глупая. И между собой они, гляжу я, здорово поладили. Вот еще чему я рад. А
то хуже нет, когда бабы грызутся. Тогда жизнь не в жизнь... Бывали прежде
случаи...
И еще кое о чем переговорили они с директором. Оказалось, что осенью на
выставку в Москву с трудно произносимым названием ВДНХа или ВДНХы намечалась
поездка передовиков района и будто бы Бостон значился в списке чуть не
первым.
- А нельзя ли, Ибраим Чотбаевич, мне с женой поехать? Моя Арзыгуль
давно мечтает Москву повидать, - признался Бостон.
- Я тебя понимаю, Боске, - улыбнулся директор, - поживем - увидим, как
говорится. Почему бы нет? Надо только согласие парторга получить. Я поговорю
с ним насчет этого.
- С парторгом? - призадумался Бостон.
- Да ты не сомневайся, Боске. Что он, из-за тебя будет придираться к
твоей жене, что ли? Не по-мужски ведь.
- Да не в этом дело. Подумаешь, поедем - не поедем. Велика беда. Я вот
о чем хотел поговорить с тобой, директор. Скажи, тебе очень нужен такой
парторг в хозяйстве? Никак не можешь обойтись без него?
- А что?
- Ну, мне важно знать. Вот, скажем, есть у телеги четыре колеса - и все
на месте, а если взять и приделать пятое колесо, оно и само не катится, и
другим не дает. Так нужно это колесо или нет?
- Видишь ли... - Директор, рослый, крупный мужчина с раскосыми глазами
на широком грубоватом лице, посерьезнел, стал перекладывать бумаги на столе,
прикрыл глаза усталыми веками. "Недосыпает, все крутится", - подумал Бостон.
- Честно говоря, толковый парторг нужен, - сказал он после паузы.
- А этот?
Директор коротко глянул ему в лицо.
- Зачем нам с тобой это обсуждать? Раз его райком прислал, что тут
поделаешь.
- Райком. Вот видишь, - вырвалось у Бостона. - Мне иной раз сдается,
будто он все прикидывается, что ему для чего-то надо так себя вести. Зачем
ему все время стращать людей, точно я социализм хочу подорвать? Ведь это же
неправда. Ведь я если чего и требую, так для дела. Землю эту я не продам, не
отдам кому-то, она как была совхозная, так и останется. И все равно я, пока
живу, пока работаю, буду жить своим умом.
- Да что ты мне все толкуешь, Боске. Нельзя делать того, что ты
предлагаешь.
- А почему нельзя?
- Потому что нельзя.
- Разве это ответ?
- Что я еще могу тебе ответить?
- Я тебя понимаю, Ибраим Чотбаевич. Ты однажды погорел, хотел как
лучше, а тебе дали по шее, понизили - перевели из райкома в совхоз.
- Правильно, и больше не хочу, чтобы мне давали по шее: ученый уже.
- Вот видишь, каждый думает прежде всего о себе. Я не против, о себе
надо думать, только думать надо по-умному. Наказывать надо не того, кто
что-то новое сделал, а того, кто мог сделать и не сделал. А у нас все на
оборот.
- Тебе хорошо рассуждать, - усмехнулся директор.
- Всем так кажется. А мне надоело жить как в гостях. Из гостя какой
работник? Сам понимаешь. Ну день-два поначалу повкалывает, а потом
надоест... А у нас что получается: работаешь, работаешь, а Кочкорбаев тебя
все по носу щелкает - ты гость, ты не хозяин.
- Вот что, Боске, давай договоримся так: ты на меня не ссылайся, но
делай так, как сочтешь нужным...
С тем и расстались...
Через три дня на рассвете они с Эрназаром двинулись в Кичибель. Все еще
спали, когда они сели на коней. Бостон ехал на кауром мерине, Донкулюк его -
в ту пору двухлетка - еще был молод, а в горы лучше отправляться на
тихоходной лошади, ведь на перевал не поскачешь галопом. У Эрназара тоже был
под седлом добрый конь. Лошади к тому времени года были уже в теле, шли
быстро. Каждый вез с собой курджун овса - на случай ночевки в снегах. Везли
с собой и шубы овчинные тоже на этот случай.
Бывает, сам путь приносит радость. Особенно если попутчик подберется по
душе да разговор неторопливый неприхотливо течет. А в тот день погода
выдалась на редкость ясная - впереди возвышались горы, снежный хребет за
снежным хребтом, каждый следующий вce более кряжистей и снежней, а если
оглянуться, позади в низине лежало насколько хватало глаз великое озеро. И
всякий раз хотелось оглянуться на застывшую, как притемненное зеркало,
синеву Иссык-Куля.
- Эх, увезти бы хоть чуток синевы Иссык-Куля в курджуне, - пошутил
Эрназар.
- А лошадь чем будешь кормить, вместо овса - синевой? - резонно ответил
ему Бостон.
И оба рассмеялись. Им редко удавалось освободиться от повседневных,
тяжких чабанских забот, и хотя ехали они с тем, чтобы разведать перегон
через перевал, а впереди им предстояло еще более трудное и мучительное дело,
в тот час обоим было хорошо, и тропа предков пока была к ним милостива.
Эрназар ехал в отличном настроении - все-таки его идея пошла в дело. С самой
войны, целых сорок лет никто не ходил за тот перевал, а они с Бостоном
отважились.
Эрназар, к слову сказать, любил порассуждать, порасспросить. И собой
был видный малый, в армии, оказывается, служил в последних кавалерийских
частях после войны. Выправка была у него что надо, хотя и прошло столько
лет. Гулюмкан, смеясь, рассказывала, что ее Эрказар однажды чуть было
артистом не стал. Приехал какой-то кинорежиссер и стал уговаривать Эрназара
сняться в кино. Если бы, говорит, твой Эрназар жил в Америке, играть бы ему
ковбоя в кино. А Гулюмкан ему и ответь: "Знаю я ваше кино, слышала, одного
табунщика взяли сниматься, так он и сгинул - какая-то артистка увела его. А
я своего Эрназара не отпущу". Смех один!
А Бостон подумывал, как бы осенью, когда они возвратятся с Кичибеля,
помочь Эрназару получить под начало бригаду. Пусть человек работает
постоянно, давно пора доверить ему чабанство, негоже держать его так долго в
подпасках, был бы он, Бостон, директором совхоза или парторгом, знал бы,
каких людей, когда и куда ставить, но, как говорят в народе, "бири кем
дуние" - в мире всегда что-то не так.
В горах им уже не встречались трактора и верховые, все реже попадались
на пути зимовья и кошары, менялся и ландшафт: природа была здесь чужая,
более суровая, холодная. К вечеру, еще до захода солнца, Бостон и Эрназар
добрались по каменистому ущелью до подножья перевала Ала-Монгю. Можно было
бы, пока не стемнело, проехать еще дальше, но рассудили, что при перегоне
скота, даже если выйти на заре, при звездах, все равно за целый день
большего расстояния в горах покрыть не удастся, а раз так, значит, здесь, в
ущелье, под самой завязкой перевала, и придется останавливаться на ночь.
Скотоводы называют такую ночь шыкама, ночь перед штурмом перевала. К тому же
место для шыкамы оказалось очень удобным - речка стекала с ледников, здесь
был ее исток, можно было выбрать место под склоном, куда не достигал бы
ветер с ледников. Чабаны хорошо знали, что пронизывающий и опасный ветер с
ледников всегда начинается с полуночи и держится до восхода солнца. Укрыть
многочисленный скот от ледникового ветра на ночь и утром со свежими силами
начать штурм перевала - в этом хитрость шыкамы.
Спешившись и расседлав притомившихся коней, путники начали устраиваться
на ночлег. Облюбовали место под небольшим утесом, набрали кое-какого топлива
- Эрназар не поленился спуститься по ущелью довольно далеко, туда, где росли
низкорослые горные деревца. Потом поужинали у огня провизией, что захватили
с собой из дома, даже чай вскипятили в жестяном чайнике и, довольные, стали
укладываться после долгого пути на покой.
В высотах под перевалом быстро стемнело, и сразу стало холодать - точно
зима нагрянула. Путь из лета в зиму составил всего лишь день верховой езды.
Стужей повеяло с ледников Ала-Монгю - ведь они были совсем недалеко, эти
вековечные ледники, как говорится, рукой подать. Бостон вычитал в какой-то
газете, что льды эти лежат на высотах уже миллионы лет и что благодаря им и
возможна здесь, в долинах, живая жизнь - льды постепенно подтаивают и дают
начало рекам, которые несут свои воды в жаркие низины и поля, вот как мудро
устроено все в природе.
- Эрназар, - сказал уже перед сном Бостон, - а холод-то какой!
Чувствуешь, как пробирает? Хорошо, что шубы захватили.
- Шубы что, - отозвался Эрназар. - В прежние времена еще спасались
молитвой, она так и называлась - перевальная. Помнишь ее?
- Да нет, не помню.
- А я помню, как ее дед читал.
- Ну-ка прочти.
- Да я ведь как помню - с пятого на десятое.
- Все лучше, чем никак. Давай начинай!
- Ну, хорошо. Я буду говорить, а ты повторяй. Слышишь, Бостон,
повторяй: "О, Владыка студеного неба, синий Тенгри, не ужесточи пути нашего
через перевал ледяной. Если тебе надо, чтобы скот полег в метель, возьми
взамен ворону в небе. Если тебе надо, чтобы дети наши задохнулись от стужи,
возьми взамен в небе кукушку. А мы подтянем подпруги коней, прикрепим
покрепче вьюки на бычьих горбах и обратим к тебе наши лица, только ты,
Тенгри, не становись на нашем пути, пропусти нас через перевал к травам
зеленым, к водопоям студеным, а возьми взамен эти слова..." Кажется, так, а
дальше не помню...
- Жаль...
- Да что жалеть? Теперь такие молитвы никому не нужны, теперь учат в
школах, что все это отсталость и темнота. Вон, мол, в космос летают люди.
- А при чем тут космос? Что, если в космос летаем, так надо и забыть
прежние заклинания? Кто в космос летает, тех по пальцам перечесть можно, а
сколько нас на земле и землей живет? Отцы наши, деды наши землей жили, что
же нам в космосе? Пусть они себе летают - у них свое дело, у нас свое.
- Легко сказать, Боске, а такие, как наш парторг Кочкорбаев, что ни
собрание, поносят все старое, говорят - не так свадьбы справляете, почему не
целуетесь на свадьбах, почему невеста с тестем не танцуют в обнимку? Имена и
то не те даете детям - есть, говорит, утвержденный свыше список новых имен,
а все старинные надо заменить. А то вдруг прицепится - не так хороните,
говорит, не так оплакиваете покойника. Как людям плакать, и то указывает: не
по-старинному, говорит, надо плакать, но-новому.
- Да знаю я, Эрназар, будто это мне неизвестно. Вот попади я в Москву,
а меня вроде осенью собираются на выставку послать, вот тогда, честное
слово, пошел бы в ЦК, хочу узнать: нужны ли нам в самом деле такие, как
Кочкорбаев, или это наше горе? И ведь ничего не скажи ему, чуть что - за
глотку берет, ты, говорит, против партии. Он один, видишь ли, вся партия. И
никто ему нe перечит. Вот ведь как у нас. Сам директор его обходит
сторонкой. Ну да бог с ним! Беда в том, что таких, как Кочкорбаев, немало и
в других местах... Давай-ка спать, Эрназар. Ведь завтра у нас самый трудный
день...
Так в разговорах о том о сем заснули в ту ночь двое чабанов в ущелье
под великим ледяным перевалом Ала-Монгю. Звезды уже сияли в призрачной
темной выси над горами, все до единой, сколько их ни есть, высыпали в небе,
и удивительно было Бостону, что такие крупные и тяжелые, каждая с его кулак,
звезды не падали, а висели в небе и неустанно мерцали, и холодный ветер
свирепо свистел в камнях... Всегда ему места не хватает, богу ветров
Шамалу... Всегда он недоволен и всегда что-то в себе таит...
x x x
Такой же порывистый холодный ветер врывался с тонким присвистом сквозь
оконные щели и в ту глухую ночную пору, когда под тягостный вой волков
Бостону заново вспомнилось все пережитое. И он снова перебирал в памяти
старое, прошедшее, и душу его бередила обида, причиненная никчемными людьми,
которые даже несчастья других используют для глумления и клеветы. О, как
сильны они в этом гнусном своем древнем деле! Кого угодно заставят страдать,
кого угодно заставят мучиться бессонницей - от царя до пастуха. И так
нехорошо становилось Бостону от этих безысходных мыслей, что подчас вой
волков, опять объявившихся в эту ночь, казался ему воплем его измученной
души. Ему чудилось, что это больная душа бродит во тьме за кошарами, это
она, его ослепшая от горя душа, плачет и воет вместе с волчицей Акбарой. И
не было никаких сил выносить вой волчицы и хотелось заткнуть ей глотку. "Вот
ведь какая настырная! Ну что ты с ней поделаешь? Чего тебе надобно от меня?
- раздражался Бостон. - Ничем я тебе не смог помочь. Я старался, но не
получилось, Акбара, поверь, не вышло. И не вой больше! Нет их, нет здесь
твоих волчат, хоть сто верст пробеги, пропиты они и распроданы кто куда. И
теперь их тебе не найти! Так уймись же! Сколько ты будешь карать нас? Уходи,
уходи, Акбара! Забудь наконец. Понимаю, тяжко тебе, но уйди, исчезни, и не
приведи бог, чтобы ты попалась мне на глаза, пристрелю тебя, несчастную, не
посмотрю ни на что, пристрелю, потому что нет от тебя житья, и не доводи
меня, и без тебя тошно, тебя я могу убить, но что мне делать с теми, кто
глумится над бедой моей, так хоть ты уйди, исчезни, чтобы больше никогда не
слышать твой вой! И еще кое-кого убил бы я, и, клянусь матерью, не дрогнула
бы моя рука. Есть у нас с тобой общий враг - у тебя, Акбара, он похитил
детенышей, а меня эта пьяная тварь поносит поганым языком своим. И когда я
думаю об этом и о том, как тогда, срывая ногти, лез в ту ледяную пропасть и
как звал Эрназара и плакал один-одинешенек в беспощадных горах, не хочется
жить, совсем не хочется. И не стал бы я жить, плевал бы на все, если бы не
этот малыш. Вот он здесь, рядом, свернулся комочком, спит, мать принесла его
поближе ко мне. Ну, ясное дело, женщина боится волчьего воя, а малыш спит,
потому что он чист, потому что он дитя невинное, потому что дан он мне за
муки мои, за то, что мне пережить пришлось, в нем кровь и плоть моя, он мой
слепок последний. Но ведь я не просил себе такой судьбы, она сама пришла,
как приходит день, как наступает ночь, верно говорят, от судьбы не уйдешь, а
этот гад Базарбай такой гнусный поклеп на меня возводит, что так бы и
придушил его, как собаку, потому как нет на него управы. А кто подпевает ему
- первый наш парторг, точно делать ему нечего, подхватывает, что этот
пьянчуга плетет, обездолить хочет моего малыша... Как же мне не понять
твоего горя, Акбара!" Так думал Бостон, маясь бессонницей в ту ночь, но даже
он при всем его уме и чуткости не мог представить себе всю меру страданий
Акбары. Пусть не было у нее слов, но были муки, хоть ей и не дано было
выразить их словами. И никак не могла она избавиться от этих сжигавших ее
мук. Разве могла она выскочить из своей шкуры? Разве не пыталась она
бесцельно и непрерывно метаться по горам и поймам вместе с Ташчайнаром,
неотступно следующим за ней всюду и всегда, в надежде загонять себя,
свалиться с ног, умереть от усталости, издохнуть? Разве не пыталась она
утишить, заглушить неутихающую боль утраты, яростно, отчаянно нападая вместе
с Ташчайнаром на всех, кто попадался им на пути? Разве не пыталась она
вернуться в свое логово под скалой, чтобы еще раз убедиться, что оно пусто,
чтобы окончательно убить в себе всякую надежду, чтобы не обманываться больше
сновидениями?..
О, как это тяжко! В тот вечер, скитаясь бесцельно по окрестностям,
Акбара вдруг круто повернула к Башатскому ущелью и поскакала, все убыстряя
бег, точно какое-то дело требовало ее немедленного присутствия. Ташчайнар,
как всегда, шел следом за волчицей, не отставая от нее ни на шаг. А Акбара
все убыстряла бег и бежала как безумная по камням, по сугробам, по лесам...
И по знакомой тропе через старый лаз, через заросли барбариса проникла в
нору, и в который уже раз убедилась, что логово пусто, что оно давно
нежилое, и опять завыла, заскулила жалобно, обшаривая и обнюхивая все, на
чем мог сохраниться запах сосунков: "Где они, что с ними? Где вы, щенята,
четыре комочка-молочника? Когда бы вы выросли, когда бы окрепли ваши клыки,
когда бы пошли вы рядом со мной, как прочны были бы мои бока, как не знали
бы устали мои ноги".
Акбара металась, бегала возле ручья, где все еще разило отвратительно
гадким запахом из горлышка бутылки и лежали вмерзшие в землю остатки
расклеванного птицами овса...
Потом она снова вернулась в логово, улеглась, уткнув морду в пах.
Ташчайнар прилег рядом, согрeвая ее густым, плотным мехом.
Была уже ночь. И снилось Акбаре, что волчата у нее под боком, здесь, в
логове. Они неуклюже копошились, прильнув к сосцам. Ах, как давно ей
хотелось отдать им молоко, все, что скопилось, до боли, все до капли... И
так жадно сосали щенята, причмокивая и захлебываясь от изобилия молока, и
так сладостно растекалось по телу волчицы томительное ощущение материнской
неги, только вот молоко почему-то не убывало... И волчицу-мать беспокоило:
почему так получалось, почему сосцы ее не
облегчались, а щенки не насыщались? Но зато все четверо детенышей тут,
рядом, под боком, вот они - и тот, что шустрее всех, с белым кончиком
хвоста, и тот, что дольше всех кормился и засыпал с сосцом в пасти, и
третий, драчливый и плаксивый, и среди них самочка - крохотная волчица с
синими глаз...
