Николай Николаевич Шпанов. Дело Ансена
страница №3
...ет, но он разболтает его припервой возможности, да еще станет доказывать, что, мол, уважение к
чужой тайне - это буржуазный предрассудок, пустая интеллигентщина.
Если данная тайна - а такова любая частная, не государственная тайна,
- если она, повторяю, не охраняется законом, если за ее нарушение не
привлекут к ответственности, стоит ли утруждать себя ее хранением?!
Не обращая внимания на то, что лицо Грачика становилось все более
мрачным, Кручинин торопливо закурил. Он и сам не заметил, как эта тема
заставила его разволноваться. Его голос дрожал возмущением, когда он
заговорил снова:
- Ты мне, может быть, не поверишь, но я собственными ушами
слышал, как один человек, и не кто-нибудь, а политработник в чинах и с
орденами, на многолюдном собрании говорил: "Мы, большевики, отвергаем
мелкобуржуазное морализирование вокруг пресловутого "слова чести"!
"Честное слово" для нас не фетиш". Правда, этому залгавшемуся балбесу
слушатели выдали все, что ему причиталось. Но все же мне грустно,
братику, грустно!
- Послушать вас, так... - Грачик, не договорив, безнадежно махнул
рукой.
- К чему такая разочарованность?.. Нужно только всерьез, не на
словах, а на деле заняться тем, что у нас, стариков, называлось
воспитанием. И для этого вовсе не требуется ездить сюда, к людям
действительно прекрасным в своей скромности. Достаточно побывать
поглубже в нашей собственной стране, в деревне, подальше от столицы,
от наших больших центров. Там ты скорее увидишь скромность и
воспитанность в самом высоком народном понимании. Так-то, Грач!
Шкипер Хеккерт и судьба
"Анна" бросила якорь в полусотне метров от каменистого острова.
Под первым же удобным предлогом Кручинин и Грачик попросили доставить
их на берег и направились в глубь острова.
Человек, который взялся бы наблюдать друзей в этой прогулке, ни
за что не сказал бы, что их маршрутом руководит что-либо иное, кроме
интереса к природе. Кручинин с любопытством изучал все, что попадалось
на пути, - от осколков камней до скудной растительности; он наблюдал
жизнь птичьего базара, исследовал гнездовье зимующих и перелетных
птиц; делал фотографические снимки всего, что казалось интересным или
просто живописным. Для этого спускался к самой воде, забирался на
вершины, залезал в расселины скал. Наконец он вытащил альбом и цветные
карандаши и устроился на камне, над самым береговым обрывом.
Но Грачика все это не могло обмануть: за каждым шагом, за каждым
взглядом Кручинина он видел старание обнаружить следы того, кого они
искали, - Хельмута Эрлиха. А то, что цель свою Кручинин прикрывал
повадками любознательного туриста, только подтверждало: он уверен, что
чей-нибудь осторожный глаз наблюдает за ними. Но чей? Ведь на шхуне,
кажется, не было ни одного подозрительного человека! Значит, Кручинин
допускает, что такой любопытный мог быть на самом острове?.. Нет,
решительно нет! Грачик не заметил здесь ни единого звука, ни малейшего
дуновения, которые заставили бы его насторожиться.
Их прогулка продолжалась несколько часов. Они обошли почти все
места острова, где Эрлих мог устроить тайник. И, видимо лишь
окончательно убедившись в том, что ни самого разыскиваемого
преступника, ни склада документов на острове нет, Кручинин повернул к
месту стоянки "Анны".
- Неприветливые места, - сказал Грачик, обведя широким жестом
видимый сквозь туманную дымку берег.
Скалы круто обрывались прямо в воду. Береговая полоса
измельченного океаном шифера была так узка, что по ней едва могли
пройти рядом два человека. Волны спокойного прилива перехлестывали
через эту полосу и лизали замшелую подошву утесов, лениво шевеля
длинною бородой водорослей. Глаз не находил ни единого местечка, где
утомленный мореход мог бы обрести приют и отдых. Негде было даже
пристать самому маленькому суденышку без опасности быть разбитым о
камни.
Грачик повел плечами, будто ему стало холодно от этой суровости,
и повторил:
- Неприветливо.
- Не очень уютно, - согласился Кручинин, оглядывая серые скалы,
серую от пены полоску прибоя, сереющий в тумане недалекий горизонт.
Первые розовые блики зари уже вздрагивали на плывших у горизонта
облаках, когда друзья подошли к берегу. Они старались как можно тише
приблизиться к стоянке судна, чтобы не разбудить спутников, оставшихся
на "Анне". Но стоило им выйти из-за последней скалы, отделившей их от
фиорда, как совершенно ясно послышались голоса, доносившиеся с бота.
Кручинин остановился и сделал Грачику знак последовать его
примеру. Они замерли, безмолвные и невидимые с судна, и прислушались.
С "Анны" доносились два голоса. Можно было без труда узнать голоса Оле
и шкипера. Они о чем-то спорили. Сначала нельзя было разобрать быстрой
речи сильно возбужденного Оле. Шкипер говорил мало и гораздо более
спокойно:
- Ты глуп, Оле, молод и глуп, говорю я тебе. Бог знает, что еще
выйдет из этой затеи... Да, один бег знает... Брось-кa ты это дело,
мальчик!
Голоса смолкли. Спор не возобновлялся. Кручинин поманил Грачика
и, нарочито тяжело ступая, так что прибрежная галька громко шуршала
под его ногами, направился к судну. Приблизившись, друзья увидели, что
Ансен сидит возле люка, ведущего в крошечную каюту. Шкипер, очевидно,
находился внизу. Потому его голос и слышался на берегу не так ясно,
как голос Оле. Хотя друзья старались приблизиться так, чтобы их
заметили, оба моряка, по-видимому, были настолько заняты спором и
своими мыслями, что увидели гостей лишь тогда, когда те подошли к
самому берегу. Какая-то излишняя суетливость чувствовалась в том, как
Оле спускался в шлюпку, чтобы снять друзей с острова, а шкипер подавал
ему весла и отвязывал шлюпку от кормы бота. Пастора на "Анне" не
оказалось. Его крепкая фигура появилась на берегу по меньшей мере
через полчаса после возвращения русских. В своей непромокаемой куртке
и таких же высоких сапогах, как у Оле и шкипера, он теперь меньше
всего походил на священника. Да и в голосе его не было заметно
признаков смирения, когда он громко крикнул с берега:
- На "Анне"!.. Эй, на боте!..
- Оказывается, - сказал он за завтраком, обращаясь к Кручинину, -
и вы долго пробыли на острове... А ведь мы не только не встретились,
но даже не видели друг друга... Не правда ли?
- Да-да, - буркнул Кручинин.
- В этих местах можно провести целую зиму, так и не узнав, что ты
не один.
- Да-да, - так же неопределенно повторил Кручинин.
После завтрака друзья совершили еще одну небольшую прогулку по
острову, но на этот раз в обществе пастора и шкипера. Около полудня
вернулись на "Анну" и отправились в обратный путь к материку.
Теперь им сопутствовал легкий норд-вест, и шкипер Хеккерт показал
высокое искусство управления в ледовых условиях парусным ботом без
помощи мотора. Только подходя к дому, шкипер запустил двигатель, и
"Анна", задорно постукивая нефтянкой, к полуночи пришвартовалась у
пристани. Гости распрощались со спутниками и отправились в свой
"Гранд-отель".
Нельзя сказать, чтобы они возвращались в хорошем настроении. И
хотя Кручинин выглядел совершенно спокойным, но Грачик знал, что в
душе его свирепствует шторм. Разве их поездка не оказалась напрасной?
Именно с этой мыслью он и улегся спать, с нею же приветствовал и
заглянувшие в их комнату наутро яркие лучи весеннего солнца.
Не в очень веселом настроении вышел он к завтраку и уселся в
кухне около пылающего камелька, подтапливаемого старыми ящиками. Он
еле-еле поддерживал беседу с хозяином, по-видимому не замечавшим его
дурного настроения. Грачика удивляло отличное расположение духа, в
котором пребывал Кручинин.
Стук в дверь прервал застольную беседу. В кухню вбежал Видкун
Хеккерт. Бледный, растерянный, едва переступив порог, он без сил упал
на стул.
Прошло немало времени, пока он успокоился настолько, чтобы более
или менее связно рассказать, что привело его в такое состояние.
Оказывается, ночью, услышав стук мотора подходившей с моря "Анны", он
пришел на пристань, но гостей уже не застал. Не было на "Анне" и
пастора. Шкипер и Оле укладывались спать. Несмотря на то что
присутствие этого малого было кассиру в высшей степени неприятно, он
сказал бы - даже противно, Видкун решил остаться на "Анне", чтобы кое
о чем поговорить с братом. Они выкурили по трубке и велели Оле сварить
грог. Грог хорошо согрел их, и они улеглись. И, черт побери, благодаря
грогу они спали так, что Видкун разомкнул веки только тогда, когда
солнце ослепило его сквозь растворенный кап. Вскоре Видкун сошел на
берег вместе с зашедшим за ним пастором. Они пошли было в город, но
пастор вспомнил, что забыл на "Анне" трубку и вернулся за нею. Прошло
минут десять, пастора все не было. Видкун пошел обратно к пристани.
Придя на "Анну"... да, да, не больше пятнадцати минут прошло с тех
пор, как они с пастором покинули "Анну", и вот теперь, вернувшись на
нее...
Кассир прервал рассказ и отер с лица крупные капли пота. Широко
раскрытыми неподвижными глазами он уставился на стоящего перед ним
Кручинина, который спокойно его разглядывал. Под этим взглядом лицо
кассира делалось все более бледным и кожа на нем обвисала
безжизненными серыми складками. В отчаянии Видкун сцепил пальцы
вытянутых рук и хрипло выдавил из себя:
- ...когда через четверть часа я вернулся на "Анну", Эдвард, мой
брат Эдвард, был мертв...
Сказав это, Видкун разомкнул руки, и его большие желтые ладони
обратились к Кручинину, словно защищаясь от него. Мутные, слезящиеся
глаза кассира стали совершенно неподвижными. Они остекленели от ужаса.
Видкун сидел несколько мгновений, точно загипнотизированный, потом
вдруг сразу весь обмяк, уронил голову на стол. Руки его бессильно
повисли до самого пола и спина задергалась, сотрясаемая рыданиями.
Кассир, пастор и случай с Оле
У пристани, где стояла "Анна", собралась толпа. Слух об убийстве
быстро разнесся по городку. Он вызвал не только всеобщее удивление, но
и самое искреннее негодование. Это говорило о том, что покойный шкипер
пользовался всеобщей любовью и уважением сограждан. Не случайно он в
течение пятнадцати с лишним лет был председателем местного отделения
корпорации рыболовецких шкиперов, председателем общества поощрения
субботних танцев, почетным ктитором кирхи и выборным ревизором кассы
взаимопомощи престарелых моряков.
Хотя на пристани не было полиции, собравшиеся соблюдали полный
порядок. Никто не делал попыток проникнуть на бот. Разговоры велись
вполголоса. Только у одной пожилой женщины рыдания нет-нет да и
прорывались сквозь прижатый к губам шарф. Как объяснили Грачику, то
была жена местного бакалейщика и почтмейстера, тридцать лет тому назад
отдавшая предпочтение своему нынешнему мужу перед влюбленным в нее
штурманом Хеккертом. Из-за нее-то Эдвард Хеккерт и остался на всю
жизнь холостяком. А она слишком поздно поняла, что ошиблась, променяв
молодого безвестного моряка на бакалейную лавку и на галун
почтмейстерской шапки.
Друзья тоже остановились у края пристани, не желая нарушать общий
порядок, но несколько человек, по-видимому из числа наиболее уважаемых
жителей городка, подошли к ним и от имени присутствующих просили
"русских друзей" подняться на судно, не ожидая прибытия властей. Они
явятся не очень-то скоро. Кручинин колебался, но, уступая настояниям
жителей, решил все же исполнить эту просьбу: должен же был хоть
кто-нибудь посмотреть, что случилось. Если действительно произошло
убийство, значит где-то бродит и убийца.
Кручинин и Грачик взошли на борт "Анны". Несмотря на то что за
время работы с Кручининым Грачик успел изрядно привыкнуть к разного
рода происшествиям, ему было грустно при мысли, что жизнерадостный
шкипер больше никогда не поднимет паруса и его большие, сильные руки
не возьмутся за отполированные ими спицы штурвала.
Легкий звон металла донесся до слуха Грачика. Это мог быть звук
упавшего ножа или закрытой дверцы камелька... Затем послышалось
негромкое бормотание. Эти звуки на судне, где, по-видимому, не было
никого, кроме покойника, заставили Грачика насторожиться. Подойдя к
двери, ведущей в крошечный капитанский салон, Грачик увидел широкую
спину пастора. Преклонив колено и опустив голову на край стола,
священник молился вполголоса.
Чтобы, не нарушить настроения пастора, по-видимому настолько
углубившегося в молитву, что он даже не заметил приближения
посетителей, Грачик поманил Кручинина. Тот подошел и тоже заглянул в
каюту. Миг продолжалось его колебание. Но тут же он скользнул мимо
пастора и, стоя в каюте, внимательно оглядел ее внутренность.
Тесное помещение было залито светом. Веселый солнечный луч,
проникнув сквозь раздвинутый кап, падал прямо на бескровное лицо
убитого шкипера. Тот, кто вчера еще был Эдвардом Хеккертом, сидел на
койке, откинувшись к переборке. Его руки были протянуты вдоль края
привинченного к палубе стола. Словно он, упираясь в стол, и после
смерти старался удержать свое могучее тело от падения. Знакомая всем
старая фуражка шкипера была надвинута на самый лоб, так что
облупившийся козырек оставлял в тени всю верхнюю часть лица.
Пастор перестал бормотать молитву и поднялся с колен.
- Как печально, - негромко проговорил он и с грустью поглядел на
убитого. - Я буду там, - он указал в сторону палубы и поднялся по
трапу. Только на верхней его ступеньке он надел свою широкополую
черную шляпу.
Как только он вышел, Кручинин стал быстро осматривать все, что
было в каюте. Его замечания были, как всегда, коротки и как бы
адресованы самому себе:
- Удар по голове металлическим предметом...
В подтверждение он приподнял фуражку, прикрывавшую голову
шкипера, и Грачик действительно увидал на темени убитого рану, от
которой кровь растекалась по затылку.
- ...нанесен человеком, стоявшим там, где стою сейчас я, -
продолжал Кручинин.
Он протянул руку, примериваясь. Его взгляд ощупывал все углы
каюты. Внезапно в его глазах вспыхнул огонек нескрываемого
удовольствия. Взглянув туда же, куда были устремлены глаза Кручинина,
Грачик заметил лежащий на полу у переборки блестящий предмет.
Это был... кастет.
Да, тот самый кастет, который они два дня тому назад
рассматривали.
- Пожалуйста, поскорей, - нетерпеливо сказал Кручинин, глядя, как
Грачик нацеливается фотографическим аппаратом на кастет и старается
захватить в объектив побольше помещения, чтобы точнее зафиксировать
положение вероятного орудия преступления.
Как только щелкнул затвор, Кручинин со всеми необходимыми
предосторожностями поднял с пола кастет и внимательно осмотрел его.
Затем обошел стол и исследовал его так, что, глядя со стороны, можно
было подумать, будто он его обнюхивает. Кручинина особенно
заинтересовал край стола, обращенный ко входу в каюту.
- Так и надо было думать, я ошибся. Убийца стоял вовсе не там,
где я показывал прежде, а с противоположной стороны стола, - с
удовлетворением проговорил Кручинин. - Но отсюда он не мог дотянуться
до головы жертвы, не опершись о стол.
И Кручинин показал Грачику на край клеенки, где молодой человек
сначала было ничего не заметил. Лишь воспользовавшись лупой, он нашел
отпечаток целой руки - ладонь и все пять пальцев.
- Это уже не визитная карточка, а целый паспорт, не правда ли? -
проговорил Кручинин. - Сними-ка клеенку. Вместе с кастетом это
составит неплохую коллекцию для местной полиции.
- Но ведь, взяв ее, мы нарушим первоначальную обстановку - и
власти будут в затруднении, - возразил Грачик.
- Да, да, - скороговоркой бросил Кручинин, - понимаю, что ты
имеешь в виду: мы с тобой не официальные лица. Но что же делать?.. Ты
же слышал: власти прибудут не скоро, а то и вовсе не прибудут сегодня,
а место преступления даже не охраняется - в городке нет ни единого
полицейского. Так что, друг мой, мы только окажем дружескую услугу
властям, собрав хоть какие-нибудь улики, Ну, а что касается формальных
полномочий, то разве просьба почтенных граждан не заменит для нас
мандата?
В каюту вернулся пастор.
- Я вижу, - сказал он, - вы тоже нашли то, что я заметил сразу,
как вошел, но я не решился это тронуть, - и указал на кастет, который
осторожно, куском газеты, держал Кручинин. - До сих пор не могу
поверить, что это возможно...
Оба друга поняли: он имеет в виду Оле.
- У меня в голове это тоже плохо вяжется с образом Ансена, -
ответил Грачик.
- Мне тяжелее вашего, - грустно произнес пастор. - Этот случай с
ним - отчасти ведь и моя вина, как пастыря.
Тут Кручинин без стеснения сказал:
- Должен сказать, что не люблю это слово "случай", не люблю и не
верю в него. Поступки людей контролируются их собственным разумом, а
не случаем.
Пастор снисходительно улыбнулся, словно Кручинин сказал глупость.
Подумав, священник мягко возразил:
- Если мы станем искать силы, управляющие деяниями человеческими,
то неизбежно придем к тому, что и ум, и воля человека, и те внешние
обстоятельства, которые я для простоты назвал "случаем", все
решительно подчинено верховной воле того, кто создал мир, создал нас в
нем и управляет нами в своем высшем разумении, нам непостижимом, -
господу богу нашему.
Кручинин терпеливо слушал, хотя Грачик отлично видел, какое
раздражение овладевало его другом по мере того, как говорил пастор. И
только когда тот умолк, уже почти не скрывая иронии, Кручинин спросил:
- Вы полагаете, что и рукою убийцы, кто бы он ни был, управляла
воля неба?
- Безусловно! - без тени смущения подтвердил пастор. - Пути
господни неисповедимы; мы не знаем, зачем это было нужно высшему
разуму, и не смеем судить его. Как человек, я не могу вместе с вами не
скорбеть о том, что всевышний избрал здесь своим орудием Оле. Я хорошо
узнал парня и думал, что сумею вернуть его на путь истины. Он был
жаден до суетных благ жизни, но вовсе не так испорчен, чтобы можно
было ждать столь страшного дела. Для меня это тяжелый удар. Повторяю:
доля вины падает и на меня, не сумевшего молитвой и внушением удержать
его душу на пути к падению...
- Удержать от чего? - спросил Кручинин.
- Не очень хотелось говорить это кому бы то ни было, но... вы
иностранцы, то, что я скажу, уйдет отсюда вместе с вами и не повредит
нашему Оле. Если он невиновен, а я утешаю себя этой надеждой, несмотря
на очевидность улик... Да, так я скажу вам, если вы обещаете не
рассказывать этого никому из здешних людей. Не нужно натравливать их
на юношу...
- Что вы знаете? - нетерпеливо перебил Кручинин.
- Знаю? - пастор пожал плечами. - Решительно ничего.
- Так в чем же дело?
- Я хотел только сказать, что, несмотря на очевидное всякому
стечение обстоятельств, складывающихся не в пользу Оле, я не хочу
верить в его виновность.
- Что вы называете "стечением обстоятельств"? - спросил Кручинин.
- Пока я не вижу ничего, кроме этого кастета. И нужно еще доказать,
что он принадлежит именно Ансену.
- Хорошо, я скажу... - опустив глаза, проговорил с оттенком
раздражения пастор. - Когда вы ходили вчера по острову, между Оле и
убитым произошла ссора. Оле угрожал шкиперу. - Он умолк было, но после
некоторого колебания, словно в нерешительности, договорил: - Я бы
предпочел не слышать того, что слышал.
Грачик понял, что речь идет о споре, заключительные обрывки
которого слышали и они с Кручининым.
- О чем они спорили?
- О каком-то спрятанном богатстве, о кладе, что ли. Выдать этот
клад или не выдавать? Кому?.. Не знаю... Я вообще не понял, в чем
дело. Из скромности я отошел и не стал слушать. Кто мог думать, что
это приобретет такое значение?
- Да...
- Это - первое обстоятельство. - Пастор задумался. - А второе?
Второе - этот кастет. Если бы можно было убедиться в том, что кастет
Оле спокойно лежит у него в кармане, гора свалилась бы у меня с плеч.
- А третье?
- Третье?.. Когда я зашел сюда...
- На "Анну"?
- Да, на "Анну", утром, чтобы поговорить с Хеккертом, шкипер еще
спал, Оле был у себя в кубрике. Это я очень хорошо видел... Во всяком
случае мне показалось, что он спит. Он лежал совершенно тихо...
Случилось так, что, отойдя несколько десятков шагов, я вернулся сюда,
чтобы взять забытую трубку, и, когда вошел в каюту, увидел то, что
видите вы. - Пастор поднял руку и неожиданно осенил труп знамением
креста. Помолчав, продолжал: - И... да, и самое печальное: Оле на
судне уже не было. Я не видел ни того, когда он успел сойти с бота, ни
того, куда он направился. - Пастор мгновение колебался. - Да, в таких
обстоятельствах жалости не должно быть места - грех есть грех, и
содеявший его должен держать ответ не только перед судом всевышнего, а
и перед людским судом... Поэтому я обязан сказать, что заметил фигуру
Оле, когда он бежал вдоль пристани и скрылся за первыми домами.
- Вы выглянули из люка? - быстро спросил Кручинин.
- Нет... мой взгляд упал нечаянно на иллюминатор, и я увидел
Оле... Право, не смогу вам объяснить, почему я тут же не бросился за
ним. Какая внутренняя сила удержала меня?.. Потом я действительно
высунулся из люка и позвал стоявшего на пристани кассира. - Пастор
задумчиво опустил голову.
- Кажется, нам здесь больше нечего делать, - сказал Кручинин.
Пастор молча кивнул, и все трое сошли с "Анны".
Кручинин внезапно остановился, словно вспомнив что-то.
- Почему не вызвали врача?
Пастор грустно покачал головой.
- Немцы увезли отсюда всех врачей.
- Так, так...
- Я дал знать фогту, - тихо произнес подошедший к собеседникам
Видкун Хеккерт. - Он вчера уехал на юг округа, но от него есть
телеграмма: к вечеру непременно будет здесь. Пожалуйста, не уезжайте и
помогите нам разобраться в этом деле.
- Но ведь я не могу предпринять никаких действий, - нахмурившись,
сказал Кручинин.
- Вы наш друг, мы просим вас заняться этим делом... Я... Я, как
брат убитого, прошу вас... Мы же видим, что вы разбираетесь в этом
лучше нас.
- Вы действительно должны нам помочь, - подтвердил пастор и
спросил: - Как вы думаете, пожалуй, до приезда фогта не стоит все-таки
ничего трогать... там?
- Конечно, конечно, - согласился Кручинин.
- Вы чем-то расстроены? - заботливо спросил пастор.
- Исчезновением нашего проводника.
Пастор осторожно осведомился у нескольких людей: не видел ли
кто-нибудь Оле Ансена?
Нет, никто его не видел с самого отъезда на острова.
Грачику показалось было, что в толпе мелькнул клетчатый платок
Рагны Хеккерт. Но он, по-видимому, ошибся. Ведь если бы это было так,
то пастор, наверно, именно ей, Рагне, задал бы первый вопрос. Кому же,
как не ей, было знать, куда девался Оле!
Пастор не стал больше никого расспрашивать. Было ясно, что он не
хочет возбуждать у жителей подозрений против Оле Ансена.
А между тем... Да, между тем через несколько минут Грачик готов
был поручиться, что еще раз видел Рагну. На этот раз он рассмотрел и
ее лицо. Девушка показалась на миг и тотчас скрылась в толпе.
Грачик хотел сказать об этом Кручинину, когда они вчетвером шли
домой, но тут к ним подошла жена почтмейстера и сказала, что рано
поутру видела Оле за городом.
- Я возвращалась с хутора сестры...
- Значит, он шел в горы? - спросил пастор.
- В горы, конечно, в горы, - закивала женщина. - Я и говорю: он
шел в горы. Я окликнула его: "Эй, Оле, куда ты собрался?" А он, не
оборачиваясь, крикнул: "Здравствуйте, тетушка Свенсен, и прощайте!" -
"Что значит - прощайте! Не навсегда же ты уходишь, Оле?" - сказала я.
А он все свое: "Прощайте, тетушка, прощайте". - Тут женщина
отвернулась и сквозь подступившие рыдания пробормотала: - Если бы я
знала, что он... если бы знала!.. - Не сдерживая слез, она прижала
платок к лицу и поспешно пошла прочь.
- Значит... он действительно ушел в горы, - с нескрываемой
грустью пробормотал пастор. - Господь да поддержит грешника на его
тернистом пути!..
Несколько времени все четверо молчали. Каждый, видимо, думал о
своем. Особенно задумчив был пастор, поддерживавший под руку едва
передвигавшего ноги кассира.
Негромко, задумчиво и, кажется, ни к кому не обращаясь, пастор
вдруг проговорил:
- В наше тревожное время, когда так обострились отношения и
человеческие нервы превратились в тончайший барометр настроений, люди
стали склонны к поискам новых сложностей в давно изученных явлениях. В
былое время даже ужасный акт пролития крови ближнего выглядел просто:
с точки зрения закона это было преступление, вызванное теми или иными
мотивами, но непременно низменными. Алчность, ревность или месть были
возбудителями микроба кровожадности. С точки зрения церкви, лишение
человека жизни было проступком тяжким и трудноискупаемым. Мы искали
его истоков в грехе. Психологи и писатели стремились заглянуть в душу
и разум грешника. Они разлагали его проступок на шаги во времени и
пространстве. Но целью их исследования была помощь ближнему: найти
разгадку греха - значило спасти от соблазна многих, кого он еще не
коснулся. Человек - вот кто был целью всех мыслей и чувств. Любовь к
ближнему двигала исследователями.
Пастор сделал паузу и искоса посмотрел на спутников. Можно было
подумать, что он ждет от них подтверждения или опровержения своих
мыслей, хотя ни к кому из них он не обращался. Но ни Кручинин, ни
Грачик ничего не сказали. Они продолжали идти и, словно сговорившись,
молча глядели себе под ноги. Даже руки у того и другого, как по
уговору, были заложены за спину. Помолчав с минуту, пастор, подражая
им, тоже заложил руки назад и так же негромко, как прежде, монотонным
голосом продолжал:
- Что же происходит теперь? Сердце христианина исполняется скорби
при взгляде на мотивы, руководящие теперь теми, кто берется за
исследование преступлений. Не только злобствующие человеконенавистники
фашисты, но даже вполне благонамеренные люди из рядов демократии
поддаются соблазну политического толкования любых поступков человека.
В самых обыденных и глубоко личных случаях они ищут политику.
Политика?! Это язва, разъедающая личную жизнь человека, созданного
всевышним для счастья и благоденствия. Политика! Это ядовитая
ржавчина, испепеляющая душу и сердце. Из-за остроты того, что
происходит в мире, люди склонны всюду видеть эту проклятую политику,
политику и снова политику! А ведь на поверку, если хорошо разобраться,
с позиций истинного христианина, то оказывается, что большая часть
противоречий, в особенности так называемых, классовых противоречий,
выдумана...
Тут речь пастора вдруг как бы споткнулась. Это был лишь краткий
миг, но Кручинин хорошо понял, что пастор удержал готовое сорваться
слово "коммунистами". Однако вместо этого пастор сказал:
- Да, противоречия выдуманы экстремистами... Именно это и
привлекло меня к социал-демократам. Они не сторонники обострения
противоречий. Христианская доктрина сглаживания углов согласуется с
социал-демократической практикой примирения жизненных противоречий -
немногих истинно существующих и многих выдумываемых крайними
элементами. Умиротворение умов - вот цель моей деятельности. Ей я
посвящаю свои силы, всю мою жизнь... - Тут он обернулся к Кручинину и
обратился прямо к нему: - Как христианин, как священник и как
социал-демократ предостерегаю вас: не ищите в сегодняшнем печальном
случае политику. Незачем искать заговор там, где речь идет о тяжком
грехе слабого человека. Пусть стезя политической интриги не увлечет
вас. К великому счастью этого народа, здесь мало интересуются
политикой. Мы с вами должны отыскать виновного в тяжком проступке не
для того, чтобы нажить на этом политический капитал, а ради спасения
его заблудшей души чрез кару и покаяние и ради предостережения
христиан от соблазна... Да поможет вам господь на этом благородном
пути. Аминь!
- Мы вам очень благодарны за прекрасную лекцию, - сказал
Кручинин.
- Проповедь больше приличествует моему сану, - скромно потупился
пастор. - Я буду рад, если в словах, произнесенных моими устами, вы
найдете крупицу мудрости того, кто создал мир и правит им.
Пастор остановился и ласково обратился к кассиру:
- Милый Видкун, я оставляю вас на попечение этих добрых людей...
Да поможет вам бог перенести великое горе, ниспосланное для испытания
нашей веры. Пусть слово ропота не сорвется с ваших уст. Простите...
Пастор приподнял шляпу и завернул за угол. Отбрасываемая его
фигурой длинная тень причудливым черным шлейфом извивалась за ним по
неровным камням мостовой.
Язык следов
И опять друзья долго шли молча. В тишине безлюдных улиц громко
отдавались стук их подкованных горных ботинок и шаркающие шаги
кассира, уцепившегося теперь за локоть Грачика.
- Дорогой мой, наша профессия полна противоречий, - сказал вдруг
Кручинин тем спокойным, почти равнодушным тоном, каким обычно делал
замечания именно тогда, когда хотел, чтобы Грачик их хорошо запомнил.
- Иногда мне кажется просто удивительным, как находятся люди,
способные совместить в себе противоположные качества, необходимые
человеку, посвятившему себя расследованию преступлений. Начать хотя бы
с того, что каждый из них должен быть способен принимать самые быстрые
решения и в то же время уметь сдержать себя, сдержать свое нетерпение,
уметь ждать... Вообще, надо сказать, что умение ждать, которым, к
сожалению, обладают столь немногие, необходимейшее качество в нашей
работе.
- Вы имеете в виду терпение? - спросил Грачик.
- Если хочешь... И тем оно ценнее, чем больше внешних признаков
говорит о его ненужности. Иногда человек сдается "объективностям" и
становится жертвой страшного врага - нетерпения. Тогда уже он сам
игрушка внешних сил, а не их повелитель: он - во власти
обстоятельств...
- Увы, - насмешливо заметил Грачик, - непредвиденность, которая,
по существу, и есть то, что вы именуете обстоятельствами, а другие
"случаем", не только не всегда может быть подчинена нашей воле, но, к
сожалению, не может быть и предвидена. Потому она и
"непредвиденность", то есть тот самый господин случай, который нередко
путает карты самым умным и сильным людям.
- Довольно, ради бога, довольно! - воскликнул Кручинин и даже
замахал руками в притворном ужасе. - Это уже чистейший идеализм. Один
шаг до мистики. Еще материалисты древности знали, что жизнью управляют
ум и воля, а не случай. Эпикур говорил, что в жизни мудреца случай
играет незначительную роль, самое же важное и самое главное в ней
устроил ум и постоянно в течение всей жизни устраивает и будет
устраивать. А что касается господина случая, то, по мнению философа
древности, - я имею в виду того же Эпикура, - люди измыслили идол
случая, чтобы пользоваться им как предлогом, прикрывающим их
собственную нерассудительность. - Кручинин рассмеялся. - Прямо-таки
предтеча наших любителей объективных помех. Однако, - перебил он сам
себя, - почтеннейший Видкун не только довел нас до гостиницы, но,
кажется, намерен оказать нам честь и напроситься в гости. А
признаться, он мне порядком надоел.
- Человек потерял брата, а вы не хотите признать за ним право на
вполне естественное желание быть на людях! - с укоризною заметил
Грачик. - Вы же понимаете, как тяжело в таких случаях одиночество?
- По-твоему, у него есть основание бояться призрака Эдварда?
- С какой стати он стал бы его бояться?
- Значит, ты этого не думаешь?
- Конечно, нет!
- А уж я-то хотел было порадоваться тому, что у тебя есть некое
решение того, что нас интересует, - с усмешкой сказал Кручинин и
взялся за ручку двери "Гранд-отеля". - Так, значит, Видкун здесь ни
при чем?
В вопросе Кручинина Грачику почудилась откровенная насмешка, и в
ответ он только пожал плечами.
Едва друзья остались одни, Грачик увидел перед собой другого
Кручинина - того, который покорил его в дни первого знакомства,
спокойного человека, ясного и точного в суждениях.
- Дай сюда клеенку, - сказал Кручинин так просто, как будто ни на
минуту не отвлекался от того, что делал на "Анне".
Грачик бережно разостлал клеенку на подоконнике. Кручинин достал
кастет, осторожно освободил его от бумаги и положил на клеенку рядом с
едва заметным следом руки. Посыпал то и другое тальком. Подул.
Побеленные приставшим тальком следы стали хорошо видны на клеенке. Но
к хромированной поверхности кастета тальк не хотел приставать. Стоило
подуть, как порошок весь слетел. Грачик вопросительно поглядел на
Кручинина. Тот взял кастет и, внимательно присмотревшись, протянул его
Грачику со словами:
- По-моему, след и так хорошо виден, а тальк тут держаться не
будет... Попробуй составить формулы следа на клеенке и на кастете.
Вероятно, оба принадлежат одному и тому же лицу. И если этим лицом
окажется наш милейший Оле...
Кручинин не договорил. По-видимому, мысль о виновности проводника
была ему так же неприятна, как Грачику. Но Кручинин был человеком
реальностей и долга, личные симпатии не могли бы повлиять на выводы,
диктуемые системой доказательств. Видя, что Грачик без особой охоты
принимается за дело, он настойчиво повторил:
- Постарайся разобраться в этих следах и, притом... как можно
скорей.
В результате тщательной работы Грачик смог составить формулы
папилярных узоров на клеенке и на кастете. Он считал, что отпечаток на
клеенке оставлен левой рукой, на кастете - правой. Таким образом,
получила первое подтверждение версия Кручинина о том, что, нанося
правой рукой удар по шкиперу, преступник был отделен от него столом и,
чтобы дотянуться до жертвы, левой рукой оперся о стол. Вторым важным
обстоятельством было то, что нанести удар на таком расстоянии мог
только человек большого роста...
- Кого из обладателей такого роста ты мог бы взять под
подозрение? - спросил Грачика Кручинин.
Грачику не нужно было долго думать, чтобы ответить вопросом на
вопрос:
- Неужели все-таки Оле Ансен?
По-видимому удовлетворенный этим, Кручинин продолжал свои
размышления вслух:
- Удар нанесен один, и такой силы, что шкипер был убит на месте.
Кто из окружающих шкипера обладал такой физической силой?
И Грачик снова должен был сказать:
- Опять Оле Ансен?
- Что нам остается сделать, чтобы окончательно убедиться в его
виновности?
- По-видимому, идентифицировать его личность по отпечаткам на
клеенке и на кастете.
- А как мы установим интересующее нас обстоятельство? Есть у нас
какой-либо предмет, носящий отпечатки пальцев Ансена ? - спросил
Кручинин.
- По-моему, нет, - в нерешительности ответил Грачик.
- Посмотрим, - ответил Кручинин. - Если не трудно, принеси-ка
наши рюкзаки, они хранятся у хозяйки в чулане.
- Ваш и мой?
- Нет, твой, мой и Оле.
Грачик молча отправился исполнять поручение. Кручинин взял обе
карты, по всем правилам составленные Грачиком на основании
дактилоскопических отпечатков на клеенке и кастете. Внимательно,
квадрат за квадратом, дробь за дробью, он проверил формулы,
проставленные Грачиком для каждого пальца, и сверил окончательный
результат. Кручинин слишком хорошо знал, какое значение будет иметь
эта улика для суждения о виновности Оле Ансена. И вот, задумчиво глядя
на эти карты, он вдруг снова замер, словно прислушиваясь к какой-то
собственной, едва прозвучавшей в сознании мысли. Потом встрепенулся и,
поспешно отыскав лупу, устремился к окну, где лежала клеенка. Перенеся
ее на стол, под самую лампу, он принялся сызнова исследовать.
Когда через четверть часа распахнулась дверь и Грачик втащил в
комнату три рюкзака - среди них и огромный, как дом, рюкзак Оле, -
Кручинин, не отрываясь от работы, поманил к себе молодого человека.
- Смотри!.. Да нет же, сюда, сюда... - и ткнул пальцем в клеенку
на расстоянии примерно полуметра от следа, уже изученного Грачиком.
В косом свете лампы Грачик разглядел едва различимый, но все же
неоспоримый след руки.
- Правая рука того же самого человека, который стоял у стола. Он
опирался двумя руками... Понял?.. Это раз. И второе: выведенные тобою
дактилоскопические формулы верны, но так же верно и то, что след
правой руки на клеенке оставлен не тем человеком, который держал
кастет. Гляди-ка, руки разного размера, и рисунок совсем иной:
короткие, толстые - тут, а там...
Несколько мгновений Грачик, ошеломленный этим открытием, молча
смотрел на учителя. Потом медленно, словно через силу, проговорил:
- Значит... их было двое? Двое из трех: Оле, кассир, пастор!..
Двое из трех... Это не менее ужасно.
- Если ты сравнишь след пальцев правой руки на кастете со следом
на клеенке, то сразу убедишься, что эти следы принадлежат разным
людям. Не говоря уже о том, что размеры их не совпадают, - а это,
кстати говоря, оба мы проглядели, рассматривая следы, - очень
характерный папилярный узор, видимый на клеенке, вовсе отсутствует на
кастете. В свою очередь на клеенке нет ни одного пальца с левой
дельтой завиткового узора, ясно видного на кастете... Есть возражения?
- К сожалению, нет, - с грустью ответил Грачик.
- Эмоции потом!.. Давай сюда рюкзак Оле. Начнем с него. - И
Кручинин принялся распаковывать рюкзак Оле. - Сколько раз из этого
мешка доставался кофейник, в котором он варил нам кофе. Сколько раз ты
сам лазил в этот рюкзак за консервами, галетами и прочими радостями
походной жизни, пока мы шли сюда...
Они внимательно разглядывали все, что было в мешке. Один за
другим откладывали в сторону предметы одежды. На них нечего было
искать следы. Зато особенное внимание уделялось всему металлическому и
стеклянному. Кручинин долго вертел под лампой никелированную коробочку
с бритвой Оле.
- Когда человек, побрившись в походных условиях, укладывает
бритву, трудно требовать, чтобы его пальцы были совершенно сухи. А
прикосновение влажного пальца, да если еще он немного в мыле, рано или
поздно заставляет поверхность металла корродировать... Вот тут что-то
подходящее уже есть, - с удовольствием установил Кручинин и взялся за
лупу. - Правда, не все пять пальцев, но нам достаточно и двух.
Наблюдая друга, Грачик мог сказать, что осмотр его не
удовлетворяет. Кручинин поворачивал коробку и так и сяк. Наконец
сказал:
- Вероятно, этой бритвой пользовался еще кто-то, кроме Оле, и,
может быть, именно этот "кто-то" оставил нам свою визитную карточку.
Вот будет хорошая загадка!
Отложив бритву, он принялся за осмотр других предметов. По тому,
с какой досадой он отбрасывал их один за другим, Грачик понимал, что
нужные следы не находятся. Но тут посчастливилось ему самому. Он с
торжеством протянул Кручинину старую походную сковородку - ту самую,
на которой Оле столько раз поджаривал хлеб для своих спутников. Как
ловко он это делал, и как вкусен бывал по утрам этот пропитанный жиром
хлеб с кружкой горячего кофе, сваренного все тем же Оле!
И вот... Теперь их интересовало только то, что на закоптелой
поверхности сковороды виднелись отпечатки нескольких пальцев. Это
могли быть только или их собственные отпечатки, или следы пальцев Оле.
- Даже заранее, по размеру этой лапы, можно сказать, что следы
принадлежат твоему любимцу Оле, - сказал Кручинин с уверенностью и
принялся за обработку изображений следов, чтобы их можно было сличить
со следами, оставленными на кастете и клеенке.
Нередко приходилось Грачику видывать Кручинина в затруднении, но
почти никогда не отмечал он на его лице выражения такой досады, как
сейчас. Однако Грачику некогда было думать над отвлеченностями такого
рода: Кручинин приказал поскорее обработать и исследовать следы на
сковородке и на бритвенном приборе.
Дактилоскопия и хлеб
Ни у Кручинина, ни у Грачика почти не было сомнений в том, что на
сковородке они нашли отпечатки пальцев Оле. Эти отпечатки сошлись с
отпечатками на кастете, но зато не имели ничего общего со следами на
клеенке. Это служило новым доказательством тому, что еще кто-то -
сообщник Оле, пособник или предводитель - участвовал в убийстве
шкипера.
Грачик пошел в своих предположениях и дальше: не является ли след
на кастете случайным и вообще является ли кастет орудием данного
преступления? Где уверенность, что именно кастетом был нанесен
смертельный удар Эдварду Хеккерту? Ведь кастет не носил следов
удара... Почему?
- Одним словом, не являются ли следы на клеенке следами убийцы?
Не появился ли кастет на месте преступления только для того, чтобы
навести следствие на ложный путь?.. - Черты Грачика приобрели
просительное, почти заискивающее выражение: уж очень ему улыбалась
мысль о невиновности Оле. - Ведь если допустить, что я прав, -
нерешительно проговорил он, - наш Оле...
- Наш Оле?! Рано, Сурен, слишком рано! - с дружеской укоризной
сказал Кручинин. - Когда наконец я приучу тебя к тому, что не следует
столь громогласно и с такой самоуверенностью делать предположения!
- Кажется, я еще ничего не сказал, - заметил Грачик.
- Ах, Сурен Тигранович, а твой более чем выразительный вздох?
Разве он не выдал все, что было у тебя на уме? Право, не стоит, не
только в присутствии других...
- Тут же никого, кроме нас.
- Но я-то ведь не ты. А выражать, да еще столь громко, свои
эмоции не следует даже наедине с самим собой. В особенности, когда эти
эмоции необоснованны. И вообще ты должен иметь в виду, что
преждевременная радость столь же вредна, как и преждевременное
разочарование: они размагничивают волю к продолжению поисков.
- А как их узнать, как отличить - преждевременны они или
своевременны?
- А ты пережди малость, проверь свои ощущения, убедись в выводах
не сердцем, а рассудком.
- Ох, Нил Платонович, дорогой! Всегда рассудок и только рассудок!
А как хочется иногда пожить и сердцем! Поверьте мне, друг, сердце не
худший судья, чем мозг.
- Только, брат, не в наших делах.
- Значит, вы отрицаете...
Кручинин рассмеялся и не дал Грачику договорить.
- Ради бога без темы о чувствах, об интуиции и прочем! Ведь
условились жить по доброй пословице "семь раз отмерь"? Вот ты и мерь
теперь: сошлись, не сошлись...
- Любит, не любит, плюнет, поцелует... - насмешливо огрызнулся
Грачик.
- Нет, брат, мы не цыгане. - Кручинин похлопал себя по лбу. - Ты
вот этим местом должен отмерять. Вот и отмеряй, что может означать
сходство одних следов и несходство других... Если допустить твою
мысль, будто Оле невиновен, то нужно найти другого убийцу. Он должен
быть такого же большого роста.
- Пастор! - вырвалось у Грачика.
Он готов был пожалеть об этом восклицании, но Кручинин
одобрительно глядел на него, ожидая продолжения.
- Или... Кассир Хеккерт, - сказал Грачик, - он почти так же велик
ростом. Правда, он ходит согнувшись, но... если его выпрямить...
- То он сможет через стол дотянуться до жертвы?
- Да... уж если разбирать все варианты, так разбирать.
- Конечно, - согласился Кручинин. - Но думаешь ли ты, что этот
согбенный старик достаточно силен?
- Может быть, и не так силен, как Оле, но слабеньким я бы его не
назвал. В нем чувствуется большая сила, настоящая сила.
- Значит, ты думаешь, что должны быть изучены оба эти субъекта?
- Даже скорее кассир, чем пастор, - в раздумье сказал Грачик.
- Брат?! Это было бы ужасно! А впрочем, чего не бывает?!
- Да... чего не бывает, - повторил за ним Грачик. - Этот Видкун
мне так антипатичен, что...
- Ну, это, братец, опять твои эмоции! - рассердился Кручинин. -
Для дела они малоинтересны. Если изучать, так изучать все. Короче
говоря: нам нужны отпечатки того и другого - пастора и кассира.
Добыванием их придется заняться тебе.
Прежде чем Грачик успел спросить Кручинина, как тот советует это
сделать, не вызывая подозрений, в комнату постучали: хозяйка звала к
завтраку.
За столом уже сидели пастор и кассир. Завтрак проходил в
тягостном молчании. Хозяйка время от времени тяжело вздыхала. Ее
снедало любопытство, но скромность мешала задавать вопросы, а
пускаться в рассуждения ни у кого из сотрапезников не было охоты.
Грачик ломал себе голову над тем, каким способом заставить
соседей без их ведома выдать свои дактилоскопические отпечатки.
Пастор, казалось, вовсе и не замечал присутствия гостя. Он в
задумчивости мял в руке хлебный мякиш. Через стол Грачик видел, что на
хлебе остаются четкие отпечатки кожного рисунка пасторских пальцев -
указательного и большого. Грачик решил, что пастор, помимо
собственного желания, подсказывает выход из затруднений, и ему
непреодолимо захотелось протянуть руку и взять этот хлебный мякиш. Но
тут пастор стал раскатывать свой шарик по столу лезвием столового
ножа. Шарик сделался гладким и перестал интересовать Грачика.
Противное ощущение, будто священник знал его намерения и ловко обвел
его, не давало Грачику покоя и заставило даже рассматривать пастора
под каким-то новым, критическим углом зрения. Впрочем, решительно
ничего, что могло бы опровергнуть прежнее благоприятное впечатление,
произведенное на Грачика этим сильным, собранным человеком, он не
обнаружил и в душе выбранил себя за легкомыслие. Он уже готов был
встать из-за стола и признать свою несостоятельность, когда заметил,
что пастор снова, глядя куда-то поверх голов сидящих, взял мякиш и
стал его разминать.
- Я покажу вам фокус, - негромко проговорил пастор. - Пусть
кто-нибудь из присутствующих, хотя бы вы, господин Хеккерт... под
столом, так, чтобы я не мог видеть, сомнет кусочек хлебного мякиша, и
я скажу, какой рукой это сделано.
Кассир, сохраняя свой мрачный вид и, кажется не задумываясь над
тем, что делает, послушно скатал под столом шарик и протянул его
пастору.
- Нет, нет, - сказал пастор, - раздавите его между пальцами так,
чтобы образовалась лепешка.
Кассир протянул пастору раздавленный мякиш. Достав из кармана
маленькую, но, по-видимому, очень сильную лупу, пастор внимательно
изучил кусочек хлеба и с уверенностью произнес:
- Левая.
Кассир ничего не сказал, но по его глазам Грачик понял, как тот
поражен: пастор угадал! Но кто мог ответить Грачику на вопрос, было ли
это случайностью или пастор разбирался в дактилоскопии? Ведь для того,
чтобы, не выписав формулу, вынести столь безапелляционное решение по
небольшому отпечатку, не проявленному с достаточной четкостью, не
увеличенному и, может быть, не полному, нужно было быть артистом этого
дела.
Мысли сменяли одна другую в мозгу Грачика. Откуда у пастора лупа?
Зачем? Почему он так хорошо знаком с дактилоскопией?
Тут же родился план:
- Может быть, и я смогу? Сожмите-ка мякиш! - сказал он пастору.
Пастор с улыбкой опустил руки под скатерть и через мгновение
протянул Грачику сдавленный в лепешку довольно большой кусочек хлеба;
узор папилярных линий выступал на нем с достаточной яркостью и
полнотой.
К этому времени в кулаке у Грачика уже был зажат другой кусочек
хлебного мякиша. Он взял оттиск пастора и, делая вид, будто ему нужно
больше света, отошел к окну. Через минуту он вернулся и, разминая хлеб
в пальцах, разочарованно сказал:
- Не понимаю - как вы это делаете?
Пастор рассмеялся. Поверил ли он тому, будто Грачик действительно
надеялся проделать то же, что проделал он сам, или принял все это за
шутку, это уже не имело значения. То, что было нужно Грачику, - оттиск
пасторских пальцев, - находилось у него.
Под первым удобным предлогом Грачик ушел к себе. Работать
приходилось быстро. Увеличение было сделано, проявлено и положено в
закрепитель. Теперь следовало найти повод для возобновления игры с
хлебом, чтобы получить отпечаток Хеккерта.
Кручинин и пастор непринужденно беседовали у окна.
По-видимому, молодость служителя бога брала верх над
положительностью, к которой его обязывала профессия. Грачику казалось,
что священник охотно махнул бы рукой на кассира, наводящего на него
тоску, и совершил бы хорошую прогулку. Впрочем, пастор, видимо, тут же
вспомнил о том, что сан обязывает его по мере сил утешить старика, и
принялся развлекать его безобидными шутками. Он довольно чисто
показывал фокусы с картами, с монетой, ловко ставил бутылку на край
стола - так, чтобы она висела в пространстве.
Кассир мрачно глядел на все эти проделки; водянистые глаза его
оставались равнодушными, а тонкие губы были плотно сжаты.
Мысль Грачика непрерывно работала над тем, какую бы вещь из
принадлежащих кассиру взять для изучения его дактилоскопического
паспорта. Но, как назло, он не видел у него ни одного подходящего
предмета. И тут Грачику пришла мысль, которую он и поспешил привести в
исполнение.
- Мне все же очень хочется понять, - сказав он пастору, - как вы
определяете, какой рукой сделаны отпечатки? Попросим теперь господина
Хеккерта зажать между пальцами хлеб, и вы на примере объясните мне.
Можно?
- Охотно, - сказал пастор.
Он взял кусочек хлеба, тщательно размял его и, слепив
продолговатую лепешку, прижал ее к тарелке ножом так, что поверхность
хлеба стала совершенно гладкой, даже блестящей. После этого он подошел
к кассиру и, взяв три пальца его правой руки, прижал их к лепешке.
Грачик волновался, делая вид, будто замешкался, закуривая
папиросу, когда пастор сказал:
- Теперь идите сюда, к свету, я вам поясню.
Не спеша Грачик подошел к окну и выслушал краткую, но очень
толковую лекцию по дактилоскопии.
- Дайте-ка сюда этот отпечаток, - сказал он пастору, - я
поупражняюсь сам.
Грачик торжествующе посмотрел на Кручинина и, встретившись с его
улыбающимися глазами, зарделся от гордости.
Немало труда стоило ему сдержаться, чтобы не броситься сразу к
себе в комнату для изучения своей добычи. Он был от души благодарен
Кручинину за...
