В.П.Козлов. Обманутая, но торжествующая Клио (Подлоги письменных источников по российской истории в XX веке)
страница №6
...о в августе 1954 г.), "Материалы к праисториирусов" (работа 1967 г.), "Славяно-русский фольклор" (работа конца 60-х гг.)
и др. В них Миролюбов изложил свои весьма специфические представления о
славянской истории[212]. Но прежде чем охарактеризовать их,
отметим, что этому автору присущ не просто дилетантизм, но дилетантизм
принципиальный — сознательно вызывающее игнорирование всех накопленных
наукой знаний. Вопреки даже абсолютно непреложным историческим фактам,
Миролюбов создал собственную фантастическую картину этногенеза и истории
славян. Выражаясь его собственными словами, скажем, что он решил
"поворачивать всю историю". С циничной легкостью и самоуверенностью
Миролюбов нарисовал новое полотно российского исторического процесса.
Изобретенный Миролюбивым народ "славяно-росов" он делает "древнейшими
людьми на Земле". Их прародину Миролюбов обнаруживает в районе между
Шумером, Ираном и Северной Индией. Отсюда приблизительно за три тысячи лет
до начала нашей эры "славяно-росы" начали свое продвижение, захватили
территорию теперешнего Ирана, а затем "ринулись конницей на деспотии
Двуречья, разгромили их, захватили Сирию и Палестину и ворвались в Египет".
Приблизительно в VIII в. до н.э., по концепции Миролюбова, "славяно-росы"
ворвались уже в Европу, идя в авангарде почему-то ассирийского войска, и
захватили "земли, которые им нравились".
Отождествляя древних "славяно-росов" с древними индийцами, Миролюбов
пишет, что религией первых являлся ведизм. Она долгое время сохранялась
благодаря особой письменности, сходной с санскритским письмом. Однако со
временем славянское жречество "огрубело, забыло ведический язык", и "скоро
уже было невозможно записать по-санскритски сказанное по-славянски". Новая
языческая религия "славяно-росов" предвосхитила христианство, позже во
многом оказалась созвучной ему, идеологически "совпала" с христианским
вероучением.
В основу своих построений Миролюбов положил несколько источников. Он
упоминает "Книгу о княжем утерпении" как остатке древнего русского
языческого эпоса, которую его родители видели (!) в прошлом веке,
"припоминает" виденную им самим до Первой мировой войны книгу со славянскими
"руническим надписями" (!), наконец, ссылается на реально существующие
памятники литературы и письменности: "Слово о полку Игореве", "Задонщину",
"Голубиную книгу", "Хождение Богородицы по мукам". Оставим без комментариев
показание Миролюбова о виденных им и его родителями "раритетах". Заметим
лишь, что подавляющую часть древнерусских и древнеславянских подлинных
произведений и рукописей он попросту игнорирует.
Зато основным источником своих научных упражнений Миролюбов делает
собственные наблюдения "в народе" — за жителями украинских сел Юрьевки,
Антоновки, Анновки, а также рассказы няни его отца — бабки Варвары — и еще
одной старушки — Захарихи. Они были посвящены, по словам Миролюбова,
"описанию войн, нашествий и случаев из скотоводческого периода жизни
славян". Достоверность и точность рассказов старушек Миролюбов обосновывает
тем, что эти люди жили вдалеке от городов и "железнодорожных станций",
благодаря чему, по его словам, их жизнь "как бы застыла на целую тысячу лет
в своих традициях". Мы оставляем читателям возможность самим поразмышлять
над тем, насколько возможно сохранение сведений о событиях тысячелетней
давности и тысячелетних традиций в Украине. Заметим только, что в сочинениях
Миролюбова часто речь идет не просто о традициях, но и о таких народных
знаниях, которые, выражаясь языком Миролюбова, стоили "целого факультета
истории и фольклора". Так, например, бабка Варвара вспоминает ему весь
пантеон языческих богов: Огника, Огнебога, Сему, Ряглу, Дажба, "всех
Сваро-жичей". Старый дед на хуторе под Екатеринославлем уверенно поучал его:
"В старину люди грамоте знали! Другой грамоте, чем теперь, а писали ее
крючками, вели черту богови, а под нее крючки лепили и читать по ней знали!"
То же самое сообщает Миролюбову и еще одна старуха: "Наши пращуры умели
писать по-нашему раньше всякой грамоты"[213].
Несмотря на самоуверенность и апломб, которыми пронизаны сочинения
Миролюбова, в 1952 г. он скромно заметил, что источников о древней истории
"славяно-росов" в его распоряжении недостаточно. Однако примечательно, что
уже тогда Миролюбов не был лишен оптимизма. Говоря о предшествующем
кириллице славянском алфавите, он предупреждал: "Мы утверждаем, что такая
грамота была и что она, может быть, будет даже однажды найдена! И, значит,
заранее говорим, что критики критиков окажутся совершенно
лишними"[214]. В 1953 г. в сочинении "Русский языческий фольклор"
Миролюбов впервые упоминает ВК. "Впоследствии, — пишет он, — нам выпало
большое счастье видеть "дощки" из коллекции художника Изенбека, число 37, с
выжженным текстом. Частью буквы напоминали греческие заглавные буквы, а
частью походили на санскритские, текст был слит. Содержание трудно
поддавалось разбору, но по смыслу отдельных слов это бьши моления Перуну...
Подробный разбор "дощек", которые нам удалось прочесть до их исчезновения,
будет нами дан отдельно"[215].
В 1955 г. в книге "Русский христианский фольклор" Миролюбов вновь
упоминает о ВК. Говоря о славянской письменности, существовавшей до
кириллицы, он со ссылкой на ВК пишет, что такая письменность была и
представляла собой смесь "готических, греческих и ведических знаков". Далее
в характеристике дощечек Изенбека появляются новые элементы: в них имеется
"общая черта, под которой написаны [тексты] каленым железом, видно, буквы
слитно и без разделения на фразы"[216].
В сочинении "Русская мифология" (1954 г.) Миролюбов уже прямо
откликается на вспыхнувшую вокруг ВК после начала ее публикации Куром
полемику. "Дощечки, — пишет он, — мы считаем столь же подлинным
документом, как и всякий документ, относящийся к той отдаленной эпохе. То
есть в нем есть и подлинное, и неподлинное. Одно — из предания, другое --
от автора"[217]. Иначе говоря, вопрос о подлинности дощечек
Изенбека Миролюбов пытался подменить вопросом о достоверности содержащихся в
них сведений — прием, уже хорошо известный нам из истории фальсификаций
исторических источников. Далее Миролюбов сделал неожиданное, на первый
взгляд, заявление. По его словам, содержание дощечек Изенбека еще "нами не
изучено, и никаких теорий на их основании мы не строим".
Действительно, во всех своих сочинениях Миролюбов ссылается не столько
на ВК, сколько на уже охарактеризованные выше собственные наблюдения "в
народе" и "сказы" двух старушек, ограничиваясь замечанием о том, что они и
ВК "взаимодополняют" друг друга.
Однако, несмотря на заявления Миролюбова, несмотря на внешне
отсутствующие у него прямые заимствования или ссылки на ВК, именно она
являлась основным источником всех его сочинений. Это нашло свое отражение
прежде всего в совпадении целого ряда принципиально значимых для
исторической конструкции Миролюбова деталей. И в сочинениях Миролюбова, и в
ВК имеются сюжеты о жертвоприношениях на Руси, "русичи" представлены как
"внуки Дажь-Божьи", содержатся рассказы о праотце Ории, битвах
"славяно-росов" с готами, кособоками, другими на-. родами. И там, и здесь
тексты наполнены общими именами и понятиями — Явь, Правь, Навь, Кустич,
Листич, Травник, Стеблич, Кветич, Ягодич. Совпадают целые образные
выражения, фразеология. Но как раз все эти параллели своих сочинений
Миролюбов объясняет не заимствованиями из ВК, а рассказами старушек и
собственными наблюдениями. Это обнаруживает именно в нем автора
фальсификации, которую он постарался не выделять в своих сочинениях как
источник исторических сведений.
Из сказанного выше становится известен и один из мотивов, которым
руководствовался Миролюбов, задумывая подлог. Своим фантастическим
историко-этнографическим построениям он искал подтверждения. Но
документальных фактов для этого в природе не существовало. Поэтому Миролюбов
придумывает сначала загадочные древние рукописи, затем рассказы бабок и
стариков. Но, знакомый с научной литературой, Миролюбов, конечно, понимал,
что подобные "источники" не вызовут доверия у специалистов. И тогда ему
пришла в голову мысль специально изобрести письменный памятник. Идея едва ли
не с самого начала носила универсальный характер. Фальсификатор задумал
изготовить не только текст, но и его "носитель" в виде дощечек, на которых
текст представлен на неизвестном языке и с помощью неизвестной системы
письма. Такая универсальность позволяла фальсификатору продемонстрировать
доказательства целой системы его взглядов, связанных со славянской историей.
Но именно эта универсальность создавала известные трудности при
легализации подлога, ибо предполагала предъявление "дощечек", которые были
бы немедленно разоблачены. Так возникает легенда о "дощечках Изенбека",
которая со временем уточнялась и дополнялась противоречивыми рассказами о
снятых с них фотографиях и изготовленных прорисях.
Нам вряд ли представится возможность определить, был ли в замысел
Миролюбова сразу же посвящен Кур или это произошло после того, как тот начал
публикацию ВК. Однако причастность его к подлогу несомненна, хотя бы из
приведенных выше примеров переработки списка М в списке Ж. Более того, мы
склонны полагать, что и Лесной, если не участвовал в фальсификации, то был
посвящен в нее. Его вначале внешне скептическое отношение к ВК, сменившееся
затем безусловным восторженным признанием ее подлинности, выглядит не чем
иным, как ловким тактическим приемом, призванным продемонстрировать читающей
публике, как процесс углубленного изучения памятника приводит к
возникновению убеждения в его подлинности. Весь тон, вся система
доказательств подлинности ВК, изложенная в специальной книге Лесного,
заставляют сомневаться в искренности автора и включить его в число лиц, по
крайней мере, посвященных в подлог.
Но и после сказанного невольно возникает еще один, может быть, самый
главный вопрос. Для чего Миролюбову и его коллегам потребовалось придумать
столь фантастическую картину древней истории славян, чтобы затем изобрести
доказательство ее истинности в виде ВК? И в ответе на этот вопрос, может
быть, и скрывается главный мотив изготовления подлога, который долгие годы
препятствовал широкой дискуссии о ВК в советской печати. Свои сочинения о
славянской истории Миролюбив рассматривал как вклад в борьбу с советской
системой и коммунизмом. По словам Миролюбива, побороть их можно, только
накапливая в себе "божественное начало" христианской религии. Но, видимо,
современное христианство его не удовлетворяло: он не принимал всерьез ту
ручную Православную Церковь, которая существовала на его Родине, и не питал
особых чувств и уважения к зарубежной Русской Православной Церкви. Истинное
христианство он искал в глубокой древности: не случайно его "славяно-росы"
оказываются в Палестине и других регионах, связанных с зарождением
исторического христианства. Именно сугубо политические и идеологические
искания самого Моролюбова подтолкнули его к своеобразным историческим
выводам, а те — вынудили пойти на подлог.
В основу методологии подлога ВК Миролюбов положил принцип
неповторимости, необычности языка, графики, содержания задуманной им
фальшивки. Это избавляло автора от излишнего труда изучения действительных
закономерностей развития славянских языков и письменности с целью их
использования в своем изделии. В то же время в глазах Миролюбива и его
коллег это выглядело как аргумент в пользу подлинности сочинения: вспомним,
что аналогичным приемом пользовался и Сулакадзев при фабрикации своих
подлогов.
И все же подлог Миролюбова мы ни в коей мере не можем считать
оригинальным. Более того, история с ВК может рассматриваться как
концентрированное выражение всех основных методов и приемов изготовления,
легализации и защиты фальсифицированного исторического источника. В этом
смысле мы можем назвать ее классическим подлогом. Оригинальность языка,
содержания, легенды открытия ВК прекрасно корреспондируются с фальсификацией
Д.И.Минаевым "Сказания о Руси и вещем Олеге"[218]. Складывается
впечатление, что это сочинение лежало на столе у Миролюбова: в ВК
обнаруживаются прямые параллели со "Сказанием" в сюжетах, языке и
выражениях. Не был оригинален Миро-любов и в легендировании своей фальшивки.
Ее "носитель" — дощечки — был изобретен еще в XIX в. А.И.Сулакадзевым.
Утрата оригинала дощечек — типичный случай в истории фальсификаций.
Использование промежуточного лица в легализации подлога также не является
оригинальным ходом: именно так поступил все тот же Минаев, передав свой
подлог журналисту Н.С.Курочкину. Кстати говоря, как и Минаев, Миролюбов с
помощью подлога пытался обосновать собственные исторические конструкции. Не
пошел дальше Миролюбов и в использовании исторических источников в своей
фальсификации. "Слово о полку Игореве" словно магнит притягивало его взор, и
он не удержался от классических для истории фальсификаций заимствований из
этого памятника, связанных, прежде всего, с его "темными местами" и спорными
в литературе топонимами и именами собственными.
Типичным для истории фальсификаций оказалось и бытование ВК. Ее
появление немедленно вызвало критику. Ее трудно было опровергать,
приходилось просто игнорировать, замалчивать, либо бесстыдно извращать в
глазах не посвященной в тонкости науки публики. ВК оказалась предметом
восхищения и поклонения очень узкой группы неспециалистов и умерла как
подлинный исторический документ вместе с их смертью.
И все же как подлог ВК в некоторых отношениях — явление
примечательное. Поражает размах фальсификации и попыток ее реанимации.
Достаточно заметить, что тезисы Лесного о подлинности этого сочинения
опубликованы в подготовительных материалах к съезду славистов. Объем
фальсификации несопоставим с объемами других подложных источников по
древнерусской истории: он намного больше их. Для ее окончательного
разоблачения пришлось писать серьезный научный трактат, во много раз
превышающий по объему текст самой ВК.
Словно молния, ВК прочертила след на небосводе мировой и отечественной
славистики. Не поразив выбранную цель, она тихо погасила свой фальшивый
заряд и умерла ощипанной жар-птицей примитивного изобретательства своих
авторов. Пусть будет мир над ее разбросанными в разных изданиях и архивах
перьями.
Глава 8. "Величайший секрет" И.В.Сталина
19 апреля 1956 г. газета русских белоэмигрантов "Новое русское слово" в
статье "Сталин был агентом царской охранки" анонсировала предстоящую
публикацию в журнале "Лайф" сенсационного документа, доказывающего связь
И.В.Сталина с Охранным отделением Департамента полиции[219].
Одновременно с этим директор-распорядитель базировавшегося в США
Толстовского фонда А.Л.Толстая устроила пресс-конференцию, на которой
объявила, что этот документ хранится в одном из банков и принадлежит
Толстовскому фонду. Публике была продемонстрирована фотокопия документа.
"Мы, — объявила Толстая, — пытались опубликовать этот документ и здесь, и
в Англии. Несмотря на его достоверность, до сих пор нам это сделать не
удалось, так как мешали соображения международного политического
характера"[220].
Публикация документа вместе с пространными комментариями известного
биографа Сталина И.Д.Левина появилась в номере журнала "Лайф" от 23
апреля[221]. Спустя некоторое время работа Левина в расширенном
варианте вышла в свет отдельной книгой[222].
Приведем полностью и по возможности точно текст этого документа.
"М.В.Д.
Заведывающий
Особым отделом
Департамента Полиции
Совершенно секретно
Лично
12 июля 1913 года
[No] 2898
Милостивый Государь Алексей Федорович!
Административно-высланный в Туруханский Край Иосиф Виссарионович
Джугашвили-Сталин, будучи арестован в 1906 году, дал Начальнику Тифлисского
Губернского Жандармского Управления ценные агентурные сведения.
В 1908 году Начальник Бакинского Охранного Отделения получает от
Сталина ряд сведений, а затем, по прибытии Сталина в Петербург, Сталин
становится агентом Петербургского Охранного Отделения.
Работа Сталина отличалась точностью, но была отрывочная.
После избрания Сталина в Центральный Комитет Партии в г. Праге, Сталин,
по возвращении в Петербург, стал в явную оппозицию Правительству и
совершенно прекратил связь с Охраной.
Сообщаю, Милостивый Государь, об изложенном на предмет личных
соображений при ведении Вами розыскной работы.
Примите уверения в совершенном к Вам почтении"[223].
Письмо было подписано подписью-автографом "Еремин", на полях указывался
его адресат — "Начальник Енисейского Охранного Отделения А.Ф.Железняков",
документ содержал регистрационный штамп этого отделения, входящий
регистрационный номер ("152"), дату регистрации ("23/УП").
Левин подробно рассказал об истории открытия им документа. По его
словам, впервые в поле его внимания он попал в 1946 г. благодаря сыну
известного российского адмирала С.Макарова — В.Макарову. Владелец оригинала
письма Еремина Б.Сергиевский в 1947 г. передал его Левину для экспертизы на
предмет подлинности, сообщив, что к нему он попал из Шанхая от профессора
М.П.Головачева, который, в свою очередь, получил его "от его сибирских
товарищей, бежавших в Китай" из России. Продолжая поиски, Левин установил,
что человек, привезший письмо в Китай, был неким полковником Руссияновым.
Письмо Еремина он извлек вместе с другими документами "из архивов Сибирского
охранного отделения".
Пытаясь установить подлинность письма Еремина, Левин обратился к
ведущему американскому эксперту в области сомнительных документов
А.Д.Осборну. Тот с помощью лабораторных исследований установил, что документ
написан на бумаге не американского и не западно-европейского производства,
изготовленной "давно". "Значит, — заключил Левин, — она вполне могла быть
произведена в России еще до Первой мировой войны"[224]. По мнению
Осборна, документ был напечатан на пишущей машинке "Ремингтон" шестой
модели, собранной до революции.
В ходе дальнейших поисков Левин установил, что и Железняков, и Еремин
— реальные исторические лица и даже занимали в это время соответствующие
должности.
Одним из важнейших информаторов Левина в этой части его разысканий стал
бывший генерал охранки А.Спиридович. Он подтвердил аутентичность подписи
Еремина на документе, а затем даже отдал ему серебряный графин, подаренный
его подчиненными, на котором среди прочих подписей была выгравирована и
подпись Еремина, совпавшая с почерком на письме. Спиридович же назвал Левину
и человека, который мог иметь отношение к связям Сталина с охранкой. Это был
офицер охранки, некий Николай "Золотые очки", бежавший из России в Германию
и под фамилией "Добролюбов" служивший сторожем при греческой православной
церкви в Берлине.
Левин отправился в Берлин, где узнал, что "Добролюбов" перебрался в
церковь в Висбадене. Но и здесь оказалось, что он опоздал: человек по кличке
Николай "Золотые очки" закончил свой жизненный путь на кладбище. Запомним
этот, на первый взгляд, незначительный эпизод, поскольку вскоре он станет
очень важным в сюжете о письме Еремина, приобретя совершенно иной, далекий
от российской истории характер.
Публикация Левина не была случайной. В том же апрельском номере журнала
"Лайф" был помещен еще более сенсационный материал — ранее не
публиковавшийся отрывок из мемуаров крупного советского разведчика А.Орлова,
в 1938 г. сбежавшего в Соединенные Штаты Америки[225]. Орлов,
приведя огромное количество дотоле неизвестных фактов, попытался доказать,
что т.н. "заговор Тухачевского", во-первых, реально существовал и,
во-вторых, расстрел высокопоставленных советских военачальников был местью
Сталина за то, что в их распоряжении оказались подлинные документы,
подтверждавшие связи диктатора с охранкой. Более того, Орлов пошел еще
дальше. По его мнению, побудительным мотивом состоявшегося в феврале 1956 г.
на XX съезде КПСС доклада Н.С.Хрущева с разоблачением культа личности
Сталина стали открывшиеся партийному руководству СССР обстоятельства
сотрудничества Сталина с царской охранкой. Боясь, что его опередят с
разоблачениями, считает Орлов, Хрущев и пошел на подобный шаг.
Левин старательно следует этому фантастическому домыслу Орлова.
Документально доказав, пишет он, что "вся карьера Сталина до революции
складывалась под знаком великого секрета его жизни-службы в качестве шпиона,
мы получим ответ на вопрос, который задает весь мир после сенсационных
разоблачений, прозвучавших на XX съезде..."[226].
Итак, "Лайф" своим апрельским номером разом представил общественности
двойную сенсацию, удивительно сходившуюся в одну точку. Немудрено поэтому,
что вокруг этих сенсаций развернулась одна из самых выдающихся в истории
фальсификаций исторических источников полемическая дуэль.
Еще до выхода в свет журнала в редакционной статье "Нового русского
слова" М.Вейнбаум назвал аргументацию Левина подлинности письма Еремина
недостаточной. Суть его опровержений заключалась в следующем. Не
установлено, что в Енисейске было охранное отделение, на письме отсутствует
печать, псевдоним "Сталин" был в 1913 г. мало кому известен, Департамент
полиции никогда не называл своих сотрудников "агентами", употребляя вместо
этого понятие "секретные сотрудники", наконец, вызывает подозрение
упоминание в письме Еремина об избрании Сталина в ЦК большевистской партии
на Пражской конференции, так как он был кооптирован в ЦК уже после
нее[227].
Через несколько дней Вейнбауму ответил А.Михайловский, попытавшийся
развеять его сомнения в подлинности письма Еремина. По его словам, в
Енисейске было охранное отделение, на документах Департамента полиции,
имевших характер внутренней переписки, печати не ставились, Департамент
полиции не употреблял понятий "сотрудник", "секретный сотрудник", а только
"агент", "секретный агент", для Еремина было совершенно безразлично, был
избран или кооптирован Сталин в ЦК партии. Кроме того, пишет он, в
Департаменте полиции "существовал такой порядок: если агент, работавший на
два фронта, становился в оппозицию к царскому режиму, то его кличка не
упоминалась"[228].
Однако уже на следующий день в газете "Новое русское слово" Г.Аронсон
попытался вновь показать фальсифицированный характер письма Еремина.
Повторив часть аргументов Вейнбаума, он добавил к ним новые. По его мнению,
обычному полицейско-канцелярскому стилю деловых бумаг не соответствует
имеющееся в письме выражение "...Сталин, по возвращении в Петербург, стал в
явную оппозицию правительству...", т.к. большевики были партией революции, а
не оппозиции. В документе 1913 г., т.е. до начала Первой мировой войны,
упоминается "Петербург", а не "Санкт-Петербург" или хотя бы "С.-Петербург".
"Мы имеем дело не с подлинным документом, — заключал Аронсон, — а с
фальшивкой, каких одно время в русской эмиграции расплодилось немало и по
разнообразным случаям"[229]. Своей следующей заметкой Аронсон еще
больше усилил свою позицию. Ссылаясь на вышедшую в 1947 г. в СССР книгу
М.Москалева "Русское Бюро. ЦК большевистской партии, 1912 — март 1917", он
заметил, что в ней автор использовал архивные фонды Енисейского жандармского
управления и Енисейского розыскного пункта и ни разу не сослался на дела и
документы Енисейского охранного отделения. "Отсутствие всякого упоминания об
охранном отделении в Енисейске, — заключал Аронсон, — усиливает сомнение в
достоверности документа, адресованного Енисейскому охранному
отделению"[230].
Аронсону 6 мая вновь ответил Михайловский[231]. По его
мнению, Еремин был вправе говорить о том, что Сталин встал в оппозицию,
поскольку он был своим человеком в Департаменте полиции, употребление
полного, а не сокращенного названия российской столицы (Петербург) являлось
"формальностью", не соблюдавшейся в "маловажной переписке", виденные им
документы Департамента полиции имеют тот же бланк, что и письмо Еремина,
который в качестве руководителя отдела имел право ставить на документах одну
свою подпись, в отличие от "обывателя" охранка хорошо знала все псевдонимы
Сталина.
Любопытно, что в этом же номере газеты "Новое русское слово" была
помещена под нейтральным названием "Документ о Сталине" заметка
Н.Нарокова[232]. Соглашаясь с тем, что письмо Еремина "не
отвечает формам тогдашнего делопроизводства, прежде всего гражданского",
автор тем не менее фактически в своем заключении говорит о его подлинности.
Письмо Еремина, пишет он, не является ни "предписанием", ни "отношением", ни
"циркуляром", ни "справкой", а представляет собой особый вид служебной
бумаги — "официальное письмо", отправленное не от учреждения, а от "лица" и
на "личном бланке" (?).
Аргументацию Нарокова вскоре попытался конкретизировать П.Елецкий.
Согласно его заключению, злополучный документ написан по форме "личного
письма из Положения о письмоводстве в военном ведомстве", которым
пользовался Корпус жандармов и, "надо думать", Департамент полиции. В
соответствии с этим "Положением" подписи второго лица и печати на подобного
рода документах не требовались[233].
Во все более раскручивавшейся полемической дуэли вокруг письма Еремина
вскоре прозвучал и голос почти очевидца событий. А.В.Байкалов, проживавший в
Красноярске с конца 1910 г. по 1918 г. после административной ссылки в
Туруханский край, заявил, что в Енисейске "никаких жандармских учреждений
вообще не было". После Февральской революции он лично во главе военного
наряда занял и опечатал помещения губернского жандармского управления в
Красноярске, в том числе архив. В ходе тщательного изучения архива
жандармского управления на предмет выявления его секретных агентов никаких
данных о связях Сталина с охранкой обнаружено не было[234].
После более чем месячной паузы в полемическую дуэль вступил и главный
виновник сенсаций — журнал "Лайф". Б.Д.Вольф, автор книги "Трое, сделавшие
революцию", находя воспоминания Орлова убедительными, в отношении письма
Еремина предлагает "проверить несколько моментов": известность псевдонима
Сталина, впервые использованного им 12 января 1913 г., и эпизод с разгромом
полицией Авлабарской типографии — 15 апреля 1906 г., когда это случилось,
Сталин находился в Стокгольме, а не в Грузии. Но в свете дальнейших событий,
о которых читатель узнает ниже, важное значение имело своеобразное мемуарное
свидетельство Вольфа. "В 1952 году, — пишет он, — ко мне обращался за
консультацией чиновник, эксперт по России из Госдепартамента, по поводу
документа, являющегося, как кажется, тем самым, который вы теперь
опубликовали. Мы пришли к заключению, что результаты его публикации в тот
момент были непредсказуемы"[235].
Серия последующих полемических выпадов друг против друга сторонников и
противников подлинности письма Еремина мало что добавляла к их аргументации.
Дисбаланс в их все более и более ужесточающийся спор внесла статья Аронсона
"Фальшивка о Сталине". По опубликованным в СССР еще в 1927 г. источникам он
установил, что 12 июля 1913 г. Еремин никак не мог подписать письмо
Железнякову, поскольку еще 11 июня того же года он был назначен начальником
Финляндского жандармского управления. Фальсификатор или фальсификаторы, не
зная об этом, "не доглядели мелочь — и на этой мелочи провалились",
заключал Аронсон[236].
Спустя три дня газета "Новое русское слово" поместила обширную статью
бывшего служащего российского МВД М.Подольского. Опираясь на правила ведения
делопроизводства в министерствах и ведомствах Российской империи,
зафиксированных в законе "Учреждение министерств", автор высказал ряд важных
соображений. По его мнению, "совершенно невероятно" сокращение "М.В.Д." в
угловом штампе, после которого отсутствует еще один необходимый элемент --
гриф "Департамент полиции". Вместо правильного наименования адресата
("Начальнику Енисейского Охранного отделения") письмо Еремина содержит
"совершенно недопустимое личное обращение", а также "совершенно неприемлемое
окончание". В то же время Подольский обратил внимание на ряд иных деталей
письма Еремина, свидетельствующих о его подлинности. Отсутствие печати он
объясняет существовавшей "административной практикой" отношений
государственных учреждений друг с другом, начальник Особого отдела
Департамента полиции назывался "заведывающии", агенты охранных отделений
назывались "секретными сотрудниками" и во избежание провалов имели
клички[237].
Одновременно происходило и непубличное обсуждение вопроса о подлинности
письма Еремина. Так, например, Л.О.Дан в письме Н.В.Валентинову-Вольскому от
19 апреля 1956 г. уверенно заявляла о его фальсифицированном характере:
"Есть разные мелкие соображения, не имеющие абсолютной силы, — и язык не
тот канцелярский, на каком писались такие "отношения", и подпись, мне
кажется, ставилась иначе — не просто фамилия, а указание чина или звания, и
не говорили охранники "оппозиция к правительству", и называли они своих
людей "сотрудники", а не "агенты" и т.д."[238]. В другом своем
письме тому же адресату от 3 мая, касаясь мнения Валентинова-Вольского об
отсутствии в Енисейске охранного отделения, Дан поделилась с ним важным
фактом: "Я тоже так думала, но это не верно, но все же именно на этой
косточке фальшивомонетчики и поскользнулись! Оно существовало, но было
упразднено до той даты, которая фигурирует на фальшивке. Так что эти плуты
знали, но не все"[239].
Новые важные факты, связанные с историей бытования письма Еремина,
стали известны после публикации статьи известного специалиста по подлогам
Р.Враги[240]. По его данным, письмо Еремина впервые появилось на
"информационном рынке" в 1936-- 1937 гг. в кругах российской эмиграции,
связанных с двумя организациями — "Братством Русской Правды" (Прибалтика) и
"Союзом русских фашистов" (Дальний Восток). Уже тогда мнения о его
подлинности разделились: у одних она не вызывала сомнения, другие прямо
утверждали, что письмо изготовлено в Риге бывшим агентом охранки, третьи
связывали его изготовление с разведывательной службой атамана Семенова.
Тогда же предпринимались неоднократные попытки продать письмо Еремина
немцам, японцам, румынам. Наконец, в 1949 г. письмо Еремина вновь "всплыло"
в Париже, где была предпринята попытка его публикации, но экспертиза,
проведенная Брагой и Б.Сувариным, доказала, что это фальшивка.
Врага далее кратко изложил свои доказательства. Во-первых, невозможно
понять, что побудило Еремина отправить такое письмо. Во-вторых, в Енисейске
не было охранного отделения. В-третьих, к ротмистру Железнякову Еремин не
мог обращаться так вежливо, равно как и завершать столь же вежливо свое
письмо. Далее Врага систематически изложил и другие аргументы, уже
появившиеся к моменту его публикации в печати и рассмотренные нами выше.
Опубликованная к этому времени книга Левина мало что добавляла к его
аргументации в пользу подлинности письма Еремина. Однако она в
концентрированном виде содержала ответы его оппонентам. Суть их в следующем:
отзыв о Сталине как агенте, работа которого отличалась точностью, "подходит
к нему больше, чем к большинству революционеров"; упоминание Петербурга, а
не Санкт-Петербурга "является признаком подлинности, поскольку так обычно
называли столицу"; к концу 1913 г. Джугашвили уже был известен как автор
книги "Марксизм и национальный вопрос", подписанной псевдонимом "К.Сталин";
шестикратное упоминание его имени в письме также указывает на его
подлинность, поскольку фальсификатор "наверняка избегал бы таких повторов".
В обширной рецензии на книгу Левина Аронсон повторил свои прежние
аргументы относительно подложности письма Еремина и дополнил их новым.
"Разве это постижимо, — пишет он, — чтобы на протяжении более 40 лет никто
не мог раскрыть "великий секрет" человека, окруженного ненавистью? Разве
Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Рыков, Томский и другие не использовали бы этот
козырь в своей борьбе против Сталина? Разве не был бы документ, будь он
подлинным, передан нацистским или японским агентам? Разве некий чиновник
охранки держал бы его под замком и в конечном итоге продал нескольким
русским эмигрантам? И, в частности, по какой причине бывшие чиновники
царской полиции скрывали службу им Сталина?"[241]
Пытаясь найти политические мотивы подлога, вернее его реанимации в 1956
г., Аронсон увидел их в том, чтобы переключить внимание общественности с
развенчивания сталинщины "в сферу спорных мелочей", и далее делает важный
вывод: доказательство подложности письма Еремина "стало бы сокрушительным
ударом всему делу дискредитации сталинизма".
Иначе посмотрел на книгу Левина ее рецензент в газете "Россия"
П.Шпилевский. Старательно изложив доводы автора относительно подлинности
письма Еремина, он далее заметил: "Если, пренебрегая всеми шестью
изложенными доказанными фактами, попытаться утверждать, что все-таки
документ подделан, то его подлинность от этого только выиграет..." Суть
последующих рассуждений автора, подтверждающих этот неожиданный вывод,
сводилась к следующему. Если письмо — фальшивка, то она могла быть
изготовлена только тогда, когда деспотизм Сталина стал очевидным. Вряд ли
подлог сделан в СССР. Следовательно, автор или авторы фальсификации должны
были иметь в своем распоряжении соответствующую пишущую машинку и бумагу
дореволюционных образцов. Тот или те, кто стоял (стояли) за фальсификацией,
должен был быть в курсе биографии Сталина тридцатилетней давности, в курсе
агентурной работы Департамента полиции по социал-демократическому подполью и
правил постановки делопроизводства в этом учреждении. Кроме того, пишет
Шпилевский, в случае фальсификации "документ должен был быть иначе
составлен, т.е. лишен сомнительных, трудно доказуемых
деталей"[242].
Вскоре своим критикам — Подольскому и Аронсону — вновь ответил Левин.
Он представил фотокопию подлинного документа Департамента полиции,
отправленного за несколько месяцев до письма Еремина, в Норвегию и
хранящегося в архиве Гуверовского института. Оно опровергало наблюдения
Подольского над формуляром письма Еремина, и поэтому Левин торжествующе
заметил, что Департамент полиции "следовал не правилам, принятым в
гражданской переписке.., но правилам, принятым в военных учреждениях".
Касаясь же аргумента Аронсона относительно того, что Еремин не мог в июле
подписать свое письмо, так как был переведен в Финляндию, Левин и вовсе
обезоружил своего оппонента. Оказывается, по свидетельству генерала
Спиридовича, в 1913 г., когда праздновалось 300-летие дома Романовых,
царская семья путешествовала по России "в сопровождении высоких жандармских
чинов — подчиненных (?! — В.К.) Еремину, а потому он оставался на своем
посту несколько недель после своего назначения"[243].
"Новое русское слово" вскоре предоставило свои страницы и человеку,
непосредственно служившему в российском МВД и даже знавшему
Еремина[244]. "Каждому, кто хоть немного знаком с системой
письмоводства в Департаменте полиции, — писал Николай Веселаго, --
невозможно представить, чтобы из него вышел подобный документ,
контрастирующий с подлинными документами стилистикой, характером адресовки,
концовки, исходящим номером 2898, что не соответствует самой работе Особого
отдела, из которого ежедневно исходило не менее 50 номеров, большинство, или
даже почти все, секретные, а это была вторая половина года". Осторожное, но
все же сомнение у Веселаго вызвало и упоминание Енисейского охранного
отделения. "Если мне память не изменяет, — заметил он, — в то время в
Енисейске был розыскной пункт, но утверждать этого я не могу, так как 43
года — слишком большой срок, чтобы помнить это". И в то же время Веселаго
уверенно заявил, что 12 июля 1913 г. (пятница) Еремин точно еще находился в
Особом отделе Департамента полиции, ссылаясь на "одно мое личное дело" этого
дня, зафиксированное в памяти.
Полемика продолжалась словно закрученная и брошенная вверх монета:
"орел" или "решка", подлинное или сфальсифицированное письмо Еремина. Для
тех, кто наблюдал дискуссию вокруг него, кажется, истина уже представлялась
непостижимой, как непостижимо угадать падение монеты, брошенной, впрочем,
честной рукой.
Заметка бывшего полкового адъютанта Е.Л.Янковского поясняла "характер и
общий вид" документов, установленных Положением о письмоводстве военного
ведомства. Чиновник с многолетним стажем, он констатировал, что строгие
правила, зафиксированные в этом Положении, "не могут являться окончательным
критерием при выяснении подлинности сталинского (так в тексте. — В.К.)
письма", поскольку российская практика была, как всегда, далека от идеала.
Полемическими ударами вскоре вновь обменялись Левин и Аронсон. Левин
повторил свои аргументы в пользу подлинности письма Еремина и одновременно
попытался подкрепить их новым фактическим материалом. Цитируя не вызывающее
сомнение письмо Департамента полиции генерал-губернатору Финляндии о
предотвращении контрабанды оружия от 20 августа 1913 г., он обращает
внимание на то, что в нем упоминаются "секретные агенты", ссылается на
свидетельства современников о наличии в Енисейске охранного отделения, в
т.ч. Б.Николаевского, бывшего в Енисейске председателем Комитета
общественной безопасности и заставшего полковника Руссиянова за уничтожением
бумаг у себя в кабинете. Касаясь эпизода с назначением Еремина в Финляндию
11 июня 1913 г., Левин приводит документальное свидетельство о том, что тот
еще 20 июня находился в Департаменте полиции в Санкт-Петербурге, что
подтверждает и публикация Веселаго. Более того, Левин в одном из финских
архивов обнаружил извещение генерал-губернатора Финляндии о том, что 11 июня
Еремин назначен под его командование. Извещение было получено канцелярией
генерал-губернатора 7 июля, что, по мнению Левина, означает: Еремин не мог
занять новый пост сразу после назначения на него[245].
В ответе Левину Аронсон усилил свои прежние аргументы, добавив к ним
новые. Шестикратное упоминание в письме Еремина псевдонима "Сталин" никак не
возможно объяснить, если учесть, что Джугашвили до 1913 г. всего лишь
однажды использовал этот псевдоним; все устные свидетельства о наличии в
Енисейске охранного отделения, на которые опирается Левин, носят характер
предположений и не подкреплены конкретными документальными фактами; Левин не
доказал, что Еремин мог подписать 13 июля 1913 г. письмо в
Енисейск[246].
Легко заметить, что в полемике вокруг письма Еремина ее участники от
общих рассуждений и домыслов постепенно все чаще и чаще стали обращаться к
свидетельствам очевидцев, а затем использовать и документальные источники.
Полемика из разряда отвлеченных интеллектуальных упражнений все больше
становилась на почву реального анализа, добывания конкретных, проверенных
знаний.
Выдающуюся роль в этом деле сыграл доклад преподавателя Бруклинского
колледжа, специалиста в области криминологии М.К.Тителла на заседании
Американской ассоциации развития науки 29 декабря 1956 г., где
присутствовало около 200 слушателей. Главный вывод доклада был сформулирован
его автором следующим образом: "Изучение сталинско-ереминского письма,
которое повлекло за собой [мою] поездку по нескольким европейским странам с
целью опроса тех, кому могло быть что-то известно по этому поводу, а также
анализ нескольких тысяч документов убедили меня в том, что письмо является
подлогом"[247].
Прежде всего Тителл установил, что письмо Еремина напечатано не на
машинке завода "Ремингтон", а на машинке немецкого производства типа
"Адлер". Архив завода "Адлер" был уничтожен во время Второй мировой войны,
но Тителл опросил его старейших сотрудников, и те сообщили, что "русский
шрифт, которым отпечатан оспариваемый документ, был изготовлен впервые в
1912 году". Поскольку из текста ереминского письма видно, что он набран
"изношенным и разбитым" шрифтом, Тителл сделал вывод о том, что этот текст
должен был быть написан много лет спустя после 1912-1913 гг.
Далее Тителл в поисках Добролюбова, о котором писал Левин, посетил
греческую православную церковь в Берлине (Шарлоттенбурге) и опросил ее
служителей. Те категорически заявили, что никакой Добролюбов не служил в
этой церкви, равно как и то, что никакой Левин никогда не спрашивал их о
нем. То же самое повторилось и в Висбадене, на русском кладбище которого не
обнаружилась могила Добролюбова, а в книгах захоронений с 1945 г. не
значился умерший с такой фамилией.
Из Германии Тителл отправился в Хельсинки, где изучил более 3 тысяч
документов из фонда Финляндского жандармского управления, включая 85,
подписанных Ереминым. Ни один из них не был напечатан на машинке "Адлер",
что же касается подписей Еремина, то их различия с подписью на письме
Железнякову оказались столь очевидны, "что дополнительных комментариев не
требуется", заявил Тителл. Кроме того, в этом же фонде он обнаружил
документ, подписанный Ереминым 19 июля 1913 г. уже в качестве шефа жандармов
Финляндии, т.е. спустя всего неделю после отправки письма в Енисейск, что,
по мнению автора доклада, является невероятным.
Казалось, доклад Тителла ставил все точки над i в затянувшемся споре
вокруг подлинности письма Еремина. В значительной степени из плоскости
отвлеченных рассуждений предшествующих участников дискуссии он переводил
проблему в плоскость фактических наблюдений, из которых однозначно
следовало, что письмо — фальшивка.
Однако дальнейшие события начали разворачиваться неожиданным, прежде
всего для самого Тителла, образом, поставив под удар не только его научный
авторитет, но и судьбу. Информация о докладе и его основные положения были
опубликованы в четырех номерах газеты американских коммунистов "Дейли
Уоркер". Эта публикация привлекла внимание подкомитета по внутренней
безопасности Сената США, увидевшего в ней "защиту премьера Сталина". Главный
советник подкомитета Р.Моррис свидетельствовал: "Будучи озабоченным
возможностью того, что коммунисты начинают кампанию по реабилитации маршала
Сталина, подкомитет решил ознакомиться с тем, чем занимался г-н
Тителл"[248].
С июня 1957 г. по январь 1958 г. Тителл был трижды опрошен на
заседаниях подкомитета Сената по внутренней безопасности. Уже первые, вроде
бы невинные, вопросы не обещали для Тителла ничего хорошего. Упомянутый выше
советник Моррис спросил: "Не работали ли Вы на кого-нибудь?", а затем
попросил уточнить Тителла, предпринял ли он свое исследование "на
самодеятельной основе или как деловое предприятие". Автор нашумевшего
доклада категорически отверг какие-либо подозрения в заказном характере
своей работы[249].
Однако приведенный к присяге, боясь обвинений в лжесвидетельстве,
Тителл спустя чуть более месяца в специальном письменном заявлении был
вынужден сделать ряд важных признаний. Дело в том, что в качестве
специалиста по подлогам он оказывал консультации А.Хиссу в ходе подготовки
над тем второго судебного процесса. "Дело Хисса" — одно из нашумевших
судебных дел периода маккартизма. В 1948 г. он был обвинен в передаче СССР
секретных документов внешнеполитического ведомства США. Тогда Хисса осудить
не удалось. В начале 50-х годов готовился новый судебный процесс, в
результате которого Хисс был приговорен к 5 годам тюремного заключения. В
качестве одного из доказательств предательства Хисса фигурировали документы,
подлинность которых Хисс и его адвокаты оспаривали.
В своем заявлении Тителл свидетельствовал: ему показалось, что
"поверенных Алджера Хисса... может заинтересовать вопрос о подлинности или
поддельности" письма Еремина. Посетив одного из них — Ч.Т.Лейна, он
поделился с ним своими сомнениями. Тот сказал, что "ему будет весьма
интересно", если исследование Тителла "покажет, что подделка, если это
подделка, окажется изготовленной на пишущей машинке такого типа, который был
использован для подделки документов в деле Хисса"[250]. Получив
1000 долларов в качестве гонорара, Тителл и приступил к своему исследованию.
Это было важное признание, показывавшее заказной характер работы
Тителла. Но далее события приобрели и вовсе печальный для него оборот.
Директор подкомитета по внутренней безопасности Б.Мандель посетил
висбаденскую церковь и опросил лиц, с которыми ранее беседовал Тителл.
Оказалось, что загадочный "Добролюбов", как бывший подпольщик (?!), имел не
один псевдоним. В их числе был и псевдоним "Добровольский". Без какого-либо
труда Мандель обнаружил могилу, надгробный камень Добровольского и получил
копии свидетельств о его смерти.
В качестве одного из доказательств подлога письма Еремина, а вернее
недобросовестности Левина, Тителл привел подлинное письменное свидетельство
протоиерея церкви Адамантова. Оно гласило: "Я, нижеподписавшийся, служу в
русской православной церкви Висбадена с сентября 1908 года по настоящее
время за исключением периода Первой мировой войны (1914--1919 гг.). Ни один
человек с фамилией Добролюбов со мною не служил ни в каком качестве. Кроме
того, на нашем русском кладбище нет надгробия с такой фамилией. Я не помню
встречи с американским журналистом, г-ном Дон Левиным". Неутомимый Мандель и
в этом случае обнаружил фальсификацию Тителла. Оказалось, что существует
первый вариант письменного свидетельства Адамантова, в котором было
перечеркнуто важное дополнение: "Но есть могила, в которой захоронен русский
полковник запаса Иван Васильевич Добровольский, 65-ти лет от роду. 1/14
февраля 1947 г. Добровольский поселился в Висбадене после Второй мировой
войны и временно исполнял обязанности пономаря в нашей
церкви"[251].
Все тот же Мандель нанес и еще один, вовсе сокрушительный, удар
построениям Тителла. Посетив предприятие, выпускавшее пишущие машинки
"Адлер", он получил "без труда" письменное свидетельство его руководства о
том, что "первая пишущая машинка с русским кириллическим шрифтом, модель 8,
была изготовлена в 1903 году"[252].
Бедный Тителл! В своем исследовательском, пусть и меркантильном, порыве
он не мог представить себе, что на мгновение окажется объектом внимания
специальных служб США. Простыми до примитивности способами они не только
дезавуировали его выводы о фальсификации письма Еремина, но и
скомпрометировали его имидж ученого и человека. Разорванная цепочка: письмо
Еремина — "дело Хисса" больно ужалила ее создателей своими концами.
Подкомитет по внутренней безопасности Сената США не только решил
поставленную перед ним задачу нейтрализации выводов Тителла, но и достиг
цели создания соответствующего фона вокруг судебного процесса над Хиссом.
Политика и ее грязные методы в очередной раз танцевали канкан над наукой.
В число действующих персонажей пьесы (драмы, трагедии, фарса?) "Сталин
— агент охранки" теперь мы должны ввести новый персонаж. Э.Смит,
американский историк, готовивший наивную книгу о Сталине "Сталин: неуловимый
революционер", обратился за консультациями к Дж.Кеннану. Это был бывший
ответственный сотрудник Государственного департамента США, в руки которого,
едва ли не первого в истории с письмом Еремина, попал этот документ. Потом
он был послом США в СССР и затем вдруг стал историком. Будучи чиновником, а
не историком, он, конечно, письмо Еремина включал в иной контекст. "Моя
реакция, — назидательно писал он Смиту, — на этот документ состояла в том,
что я не обнаружил абсолютно ничего, что бросало бы сомнение на его
подлинность, и я признаю его заслуживающим самого тщательного изучения. Я не
считаю, что правительству Соединенных Штатов следовало публиковать его при
жизни Сталина (будучи уверенным, что это повредит его достоверности), и
предложил, что если его и публиковать, то это должно быть сделано частным
образом, на достаточно высоком научном уровне, в сопровождении критического
анализа компетентного историка"[253]. Так размышлял
Кеннан-чиновник. Став историком, он, конечно, должен был продемонстрировать
большую объективность. Она оказалась довольно странной по своей
противоречивости. Мэтр политики писал своему корреспонденту Смиту в 1966 г.
о письме Еремина: "Я могу не колеблясь сказать, что следы подлинности
слишком сильны, чтобы оно было подделкой, но и следы подделки почти столь же
очевидны, чтобы считать документ абсолютно подлинным"[254].
Чиновник Кеннан боролся сам с собой, с историком Кеннаном, а потому в конце
концов в том же письме Смиту был вынужден признать: "Лично я думаю, что
документ, возможно, и подделан, но подделан тем, кто был полностью знаком с
суще...
