Расул Гамзатович Гамзатов. Суди меня по кодексу любви
страница №2
...по обычыо наших матерей,Брось в ноги нам, не говоря ни слова,
Чтоб мы смирились во вражде своей,
Иль собственной своей рукой убей
Ты одного из нас двоих - любого.
x x x
Добро и зло на свете все творят,
Но правит мной понятие иное:
Я слышу речь твою, твой вижу взгляд,
И ничего не стоит остальное.
Прекрасны в мире звезды и рассвет,
Заря и в небе солнце золотое -
Все то, что на тебя бросает свет,
Все остальное ничего не стоит.
Озарены твоею красотой
Родной аул и край любимый твой,
Гора, пугающая высотой,
Любой цветок и камешек любой.
Мне свято все, что связано с тобой, -
Все остальное ничего не стоит.
x x x
Я звезду засвечу тебе в угоду,
Уйму холодный ветер и пургу,
Очаг нагрею к твоему приходу,
От холода тебя оберегу.
Мы сядем, мы придвинемся друг к другу,
Остерегаясь всяких громких слов,
Ярмо твоих печалей и недугов
Себе на шею я надеть готов.
Я тихо встану над твоей постелью,
Чтоб не мешать тебе, прикрою свет,
Твоею стану песней колыбельной,
Заклятьем ото всех невзгод и бед.
И ты поверишь: на земле метельной
Ни зла людского, ни печали нет.
x x x
Трем нашим дочкам ты головки гладишь,
Ты шесть тугих косичек заплетешь,
И в зеркало посмотришь, и взгрустнешь,
Что у тебя самой поблекли пряди.
Чем руки дочек, нет белее рук,
Ты руки их своей ладонью тронешь
И с огорчением заметишь вдруг,
Что огрубели у тебя ладони.
Чем глазки дочек, нет яснее глаз,
Они еще согреют нашу старость,
И ты напрасно сетуешь сейчас,
Что у тебя глаза поблекли малость.
Все то хорошее, что было в нас,
Досталось нашим дочкам и осталось.
x x x
Хочу любовь провозгласить страною,
Чтоб все там жили в мире и тепле,
Чтоб начинался гимн ее строкою:
"Любовь всего превыше на земле".
Чтоб гимн прекрасный люди пели стоя,
И чтоб взлетала песня к небу, ввысь,
Чтоб на гербе страны Любви слились
В пожатии одна рука с другою.
Во флаг, который учредит страна,
Хочу, чтоб все цвета земли входили,
Чтоб радость в них была заключена,
Разлука, встреча, сила и бессилье,
Хочу, чтоб все людские племена
В стране Любви убежища просили.
x x x
Бывает в жизни все наоборот.
Я в этом убеждался не однажды:
Дожди идут, хоть поле солнца ждет,
Пылает зной, а поле влаги жаждет.
Приходит приходящее не в срок.
Нежданными бывают зло и милость.
И я тебя не ждал и ждать не мог
В тот день, когда ты в жизнь мою явилась.
И сразу по-другому все пошло,
Стал по-иному думать, жить и петь я.
Что в жизни все случиться так могло,
Не верится мне два десятилетья.
Порой судьба над нами шутит зло.
И как же я? Мне просто повезло.
x x x
Я видел: реки, выйдя из равнины,
В два разных русла растекались вдруг,
И птицы, мне казалось, без причины
Высоко в небе разлетались вдруг.
А у меня есть друг и есть подруга,
Они, что друг для друга родились,
Вдруг, как река, в два русла растеклись,
Как птицы, разлетелись друг от друга.
Спросил я, встретив друга: "Что с тобой?"
И он мне так ответил: "Из сраженья
Как будто бы я выбрался живой!"
И я повергнут был в недоуменье:
Любовь людская - если это бой,
То бой, откуда нету возвращенья.
x x x
Я замышлял уехать в дальний край.
Хотел купить билет на поезд дальний,
Чтоб знала ты: хоть жизнь со мной - не рай,
Но без меня она еще печальней.
Я замышлял уехать впопыхах,
В краю далеком затеряться где-то,
Чтоб со слезами горя на глазах
Ты шла меня искать но белу свету.
Я бегство в край далекий замышлял,
Чтоб поняла ты, сколь тяжка утрата,
Но вдруг в какой-то миг соображал,
Что дома я, а ты ушла куда-то.
И сразу все на свете забывал,
Тебя искать бежал я виновато.
x x x
Серебряные россыпи монет
Мерцают в южном небе до рассвета,
Но за горой рождается рассвет,
Сгребает мелочь, чтобы спрятать где-то.
Встает заря из мглы, и птичий гам
О приближенье дня оповещает.
День настает, что он готовит нам,
Ни я, ни ты, ни кто другой не знает.
Благ для себя просить мне недосуг,
Заботиться лишь о тебе я в силе,
И я молю, чтоб горе и недуг
Беды и зла тебе не причинили,
И если все ж сгустится мгла вокруг,
Чтоб мы всегда с тобою вместе были.
x x x
В твоем плену я двадцать с лишним лет,
И кажется, ты мне связала руки.
Но вот порою друг иди сосед
Берет меня из плена на поруки.
Но на свободе грустен я и слаб.
Вокруг бесцветно все, все лица серы.
И, как свободу получивший раб,
Я жить не в силах без своей галеры.
Так, с привязи сорвавшись, волкодав
Лишь поначалу весело резвится,
Но вскоре, все заборы обежав,
Спешит к привычной цепи возвратиться.
И я свободе горестной взамен
Предпочитаю свой извечный плен.
x x x
Обычай старый есть в горах у нас:
Коль провожают замуж дочь родную,
Чтоб род ее навеки не угас,
Вручают ей лучину смоляную.
Горит очаг под крышею моей,
Горит, твоей лучиною зажженный,
Которая дороже и ценней
Иных богатств, тобою принесенных.
Горит очаг все жарче и светлей.
Блистают в наших волосах седины,
И может быть, уже пути не длинны
До тех счастливых и печальных дней,
Когда и мы проводим дочерей,
Им в руки дав зажженные лучины.
x x x
Длинней он будет или же короче,
Но все-таки: людской не вечен путь.
Взаймы даются людям дни и ночи.
Мы все, что нам дано, должны вернуть.
Мы что-то отдаем без сожаленья,
Другое надо с кровью отрывать.
Порой бывает, занавес на сцене,
Едва поднявшись, падает опять.
Я вижу сам, что молодость осталась
За далью гор и за чертой дорог.
И, собираясь подвести итог,
Уже стоит придирчивая старость.
О милая, когда б я только мог,
За счет своих - твои бы дни сберег.
x x x
Дождь, оставляя капли на окне,
Стучит, стучит в стекло порой ночною.
Что он шумит? И так не спится мне,
Тебя, моей любимой, нет со мною.
Но быстролетны приступы грозы,
И дождь, поняв, что мало в шуме толку,
Вдруг перестал, оставив след недолгий -
На стеклах три некрупные слезы.
Все стихло, даже капель не осталось.
Я вдаль смотрю, где все темным-темно,
Н вспоминаю, что и мне случалось
Когда-то слезы лить давным-давно.
Случалось мне стучать в твое окно,
Которое на стук не открывалось.
x x x
Ты чешешь косу, огорчаясь тем,
Что в ней седые волосы нередки.
Зачем их прятать, стряхивать зачем
Осенний первый снег с зеленой ветки?
Он неизбежен, осени приход,
Старанье задержать ее напрасно.
Пусть падает листва, пусть снег идет -
И осень красотой своей прекрасна.
Быть юным вновь мне тоже не дано.
Пусть, обеляя нас, подходит старость.
Пусть злобствуют метели, все равно
В груди у нас тепло еще осталось.
Нас годы украшают, и давно
Ты мне такой красивой не казалась.
x x x
Ты среди умных женщин всех умнее,
Среди красавиц - чудо красоты.
Погибли те, кто был меня сильнее,
И я давно пропал, когда б не ты.
Махмуд не пал бы много лет назад,
Когда Марьям сдержала б слово честно,
Не дали бы Эльдарилаву яд,
Когда б верна была его невеста.
Лишь женщина в любые времена
Спасала и губила нас, я знаю,
Вот и меня спасала ты одна,
Когда я столько раз стоял у края.
Неверному, ты мне была верна,
Своею верностью меня спасая.
x x x
Осталась нам едва ли треть пути.
С тобою век мы прожили, и ныне
Мечтаю жизнь окончить и уйти
Я до того, как ты меня покинешь.
А ты последний час мой освети,
Забудь свои обиды, умоляю,
Прошу: еще за то меня прости,
Что малое наследство оставляю.
Хоть все и говорят, что я богат,
В действительности я богат не очень.
Награды? Что тебе от тех наград!
Тебе я оставляю наших дочек
Да песни, о которых говорят,
Что сделал их не я, а переводчик.
x x x
Над головами нашими весною
Шумело дерево на склоне гор,
И мы в тот час не думали с тобою,
Что дровосек уже вострил топор.
Любовь людей на дерево похожа,
Она цветет, на свете все презрев,
Ужели и она бессильна тоже,
Как перед топором стволы дерев?
Мы дерево свое растили долго.
Тряслись всегда над детищем своим,
Так неужели злу и кривотолкам
Его мы на погибель отдадим?
Ужель обиды наши и сомненья
Позволят превратить его в поленья?
x x x
Когда ты вовсе не существовала б,
Я, кажется, не прожил бы и дня,
Кто б стал причиной бед моих и жалоб,
Кто б стал истоком счастья для меня?
К кому б летел я из краев далеких,
О ком печалился, о ком грустил,
К кому другому обратил бы строки,
Которые тебе я посвятил?
Ужель б сады и птицы пели,
Когда бы я твоих не видел глаз,
Ужели б звезды в небесах горели
И солнца свет над миром не погас?
Коль не было б тебя, то неужели
Я быть бы мог счастливым, как сейчас?
x x x
Красавицу певец Эльдарилав
Посватал из селения чужого,
Но выдали невесту за другого
Ее отец и мать, любовь поправ.
И на веселой свадьбе яд в вино
Подсыпали и дали стихотворцу.
И хоть обман он понял, все равно
Рог осушил, как подобает горцу.
Он поступил, как повелел адат -
То исполнять, что старшие велят.
И, рухнув возле самого порога,
Он так и не поднялся, говорят.
Мне кажется: я тоже пью из рога,
Хотя и знаю - там подмешан яд.
x x x
Был мой родитель горским стихотворцем.
За долгий век он написал в стихах
О всех соседях, всех хунзахских горцах,
Об их деяньях светлых и грехах.
И вот пришли однажды старики
И так сказали: "Мы понять не можем,
Как вышло, что о той, кто всех дороже,
Не сочинил ты ни одной строки?"
Но было у отца свое сужденье:
Кто, мол, жену возносит - тот глупец,
А кто жену поносит - тот подлец.
...А я всю жизнь писал стихотворенья
О собственной жене, и наконец
Я понял лишь теперь, что прав отец.
x x x
Любовь, быть может, это институт,
Где учится не всякий, кто захочет,
Где Радость и Печаль все дни и ночи
Занятья со студентами ведут.
И я мудреных книг листал страницы,
Но неизбежно убеждался в том,
Что не всему способны мы учиться
На неудачном опыте чужом.
Учился я, но знанья были зыбки,
Я ушибался, попадал впросак.
Я допускал грубейшие ошибки,
Не то твердил и поступал не так.
Я мало преуспел, хоть был, по сути,
Студентом вечным в этом институте.
x x x
Однажды и со мной случилось чудо,
Иль по-другому это назови:
Стоял я над могилою Махмуда,
И встал из гроба он, певец любви.
И я сказал: "Как быть мне, научи,
Мое волненье в строки не ложится.
Прошу, учитель, одолжи ключи
Мне от ларца, где наш талант хранится".
И выслушал меня Любви певец
И, свой пандур отставив осторожно,
Ответил так: "Заветный тот ларец
Лишь собственным ключом открыть возможно.
Ищи, и ключ найдешь ты наконец,
И спетое тобой не будет ложно!"
x x x
Маневры - это битва без войны.
Проходят танки по земле дрожащей,
И, хоть огни разрывов не видны,
Грохочет гром почти что настоящий.
Иной из нас считать любовь готов
Игрой, где быть не может неудачи,
И крепости сердец лишь громом слов
Он осаждает, чтоб понудить к сдаче.
А я люблю и потому в огне
Иду и знаю горечь поражений,
Не на маневрах я, а на войне,
Где нет ни отпусков, ни увольнений.
Я - рядовой, и рядовому мне
Наград досталось меньше, чем ранений.
x x x
За труд и подвиг щедро награждает
Страна сынов и дочерей своих.
Для множества указов наградных
Порой в газетах места не хватает.
А я хочу, чтобы в стране моей
И за любовь, за верность награждали,
Чтоб на груди у любящих людей
И ордена горели б и медали.
Но для любви нет орденов, и жаль,
Что с этим мирятся законоведы.
Мне, может, дали б верности медаль,
Тебя венчали б орденом победы.
Но счастье, что любви наград не надо.
Любовь, она сама и есть награда.
x x x
Когда ведут невесту к мужу в дом,
Старинному обычаю в угоду
В нее бросают камни, а потом
Дают для утешенья ложку меда.
Так жениху с невестой земляки
Стараются напомнить для порядка
О том, что жизнь вам ставит синяки,
Но жить на белом свете все же сладко.
Обычай, что бытует и сейчас,
Я вспоминаю чаще год от году,
Я думаю, жена, что и для нас
Жизнь не жалеет ни камней, ни меду.
И так порою сладок этот мед,
Так жизнь сладка, хоть нас камнями бьет.
x x x
Я маюсь болью сердца и души,
Длинна история моей болезни.
Ты снадобье мне, доктор, пропиши,
Назначь лекарство всех лекарств полезней.
Вели смотреть по нескольку часов
На ту, которой нету совершенней,
Пить влагу двух подбровных родников -
Такое, доктор, мне назначь леченье.
Назначь леченье светом и теплом,
Подумай, что в беде моей повинно,
И помоги мне разобраться в том,
Где следствие болезни, где причина.
И если все же я умру потом,
Ты будешь чист - бессильна медицина.
Тобою принесенные цветы
Стоят, поникнув в тишине больничной.
Над ними нет привычной высоты,
И нет корней, и нет земли привычной.
Они похожи на больных людей,
Живущих под опекою врачебной,
Которых поят влагою целебной,
И все ж они день ото дня слабей.
Больные люди, мы завороженно
На лепестки, на стебли, на бутоны,
На таинство недолгой красоты
Глядим и чувствуем, как непреклонно
Соединяют общие законы
Больных людей и чахлые цветы.
x x x
Ты говоришь, что должен я всегда
Беречь себя во что бы то ни стало,
И так я прожил лишние года,
Хоть я и не берег себя нимало.
Как много было у меня друзей,
Но и своих друзей не мог сберечь я.
И многие ушли в расцвете дней,
Давным-давно, еще до нашей встречи.
Как можно уберечься от забот,
От горя, боли, от переживанья,
От времени, что торопясь идет,
Считая наши годы и деянья?
Пусть я не берегусь, но бережет
Меня от бед твое существованье.
x x x
Часы, не дремлющие на стене,
Отпущенное мне считали строго,
"Тик-так, - они когда-то пели мне, -
Еще не время, погоди немного!"
Мне радость приносил их мерный ход.
Мне песня их была всего милее:
"Тик-так, еще неполный оборот,
И встретишься ты с милою своею!"
Идут часы, идут, не зная сна,
По своему закону и науке.
И ныне их мелодия грустна.
"Тик-так, тик-так, тик-так" - печальны звуки,
Считающие горькие разлуки,
Твердящие: "Прошла твоя весна!"
"sts ate
Я в жизни многим многое прощал,
И на меня обиды не таили,
Сады, чьи листья осенью топтал,
Опять весною мне листву дарили.
Я и весенних не ценил щедрот,
Но не была весна ко мне сурова
И, все забыв, на следующий год
Меня своим теплом дарила снова.
А ты считаешь каждый мой огрех
И приговор выносишь слишком рано.
Ты, что добрей и совершенней всех,
Речей моих не слышишь покаянных,
Ты совершаешь тоже тяжкий грех:
Ты замечаешь все мои изъяны,
x x x
Твой дом стоит на этой стороне,
А мой напротив, и на середину
Я вышел и стою, а ветер мне
Нещадно дует то в лицо, то в спину.
И дохожу я до твоих ворот,
Но заперты они, закрыты ставни,
И постучать в окно мне не дает
Воспоминание обид недавних.
И, повернувшись, я домой, назад,
Плетусь опять в оцепененье странном.
Доплелся: руки у меня дрожат.
Ищу я ключ, я шарю по карманам.
Но нет ключа нигде, и я стою,
Несмело глядя в сторону твою.
x x x
Слеза, что по щеке твоей стекла,
Речь обретя хотя бы на мгновенье,
Наверно б, строго упрекнуть могла
Меня в своем невольном появленье.
Твоей косы поблекшей седина
Не может и не хочет скрыть упрека,
Давая мне понять: моя вина,
Что пряди стали белыми до срока.
Родная, не тумань слезами взгляд,
Жизнь не одними бедами богата,
Тебя прошу я, оглянись назад,
Ведь было много светлого когда-то.
Во имя прошлого, всего, что свято,
Прости меня, хоть я и виноват.
x x x
Не верь ты сверстнице своей бесстыдной,
Что на меня выплескивает грязь,
Любима ты, и, бедной, ей обидно,
Ведь и она красивой родилась.
Соседку старшую не слушай тоже,
Во всем ей чудится моя вина.
Обидно ей, что ты ее моложе
И что любима ты, а не она.
Пусть младшая соседка небылицы,
Меня ругая, станет городить.
Прошу: не верь, она того боится,
Что ей любимою, как ты, не быть.
От века злыми сплетницами были
Те женщины, которых не любили.
x x x
Ты задаешь вопрос свой не впервые.
Я отвечаю: не моя вина,
Что есть на свете женщины другие,
Их тысячи, других, а ты - одна.
Вот ты стоишь, тихонько поправляя
Пять пуговиц на кофте голубой,
И точка, что чернеет над губой,
Как сломанная пуговка шестая.
И ты опять, не слыша слов моих,
Вопрос извечный задаешь мне строго.
Кто виноват, стран и народов много,
И много женщин на земле других.
Но изменяю я с тобой одной
Всем женщинам, рожденным под луной.
x x x
Поскольку знаю, что уже давно
Доверье к слову меньше, чем к бумажке,
Пишу я: "Настоящее дано
В том, что люблю я преданно и тяжко.
Что обязуюсь до скончанья дней
Безропотно служить своей любимой,
Что будет страсть моя необоримой
И с каждым днем все жарче и сильней!"
И с давних дней, воистину любя,
Что вызывает у иных сомненье,
Подписываю это сочиненье
Почетным званьем "Любящий тебя"
И отдаю на вечное храненье
Тебе, печатью круглою скрепя.
x x x
Бывает в жизни нашей час такой,
Когда безмолвно, ни о чем не споря,
Мы, подбородок подперев рукой,
Перед огнем сидим или у моря.
Сидим, не затеваем разговор
Ни о красотах мира, ни о деле,
Как бы боясь, что наш извечный спор
Детей разбудит, спящих в колыбели.
Вот так с тобой сидим мы и сейчас,
Молчим мы, но в молчанье наше вложен
Весь мир, в сердцах таящийся у нас,
Все то, что речью выразить не можем.
На свете нету даже горных рек,
Шумящих беспрерывно весь свой век.
x x x
Путей на свете бесконечно много,
Не счесть дорог опасных и крутых,
Но понял я давно: любви дорога
Длинней и круче всех дорог других.
И хоть длинней других дорога эта,
Но без нее никто прожить не мог;
И хоть страшней других дорога эта,
Она заманчивей других дорог.
Мне кажется, что молод я, покуда
В дороге этой вечной нахожусь.
Я падал, падаю и падать буду,
Но я встаю, бегу, иду, плетусь.
И я с дороги сбиться не боюсь:
Твой яркий свет мне виден отовсюду.
x x x
Ужели я настолько нехарош,
Что вы на одного,- меня напали,
Все недруги; лвэдскиес: завивть, ложь,
Болезни, годы!,, злоба, т т,ак;даже?..
Ну что ж, меня осилить не трудней,
Чем всех других, которых вы убили.
Но вам не погубить любви моей.
Я перед нею даже сам; бессилен.
Ей жить и жить, и нет врагов таких,
Которые убьют ее; величье.
Моя любовь до правнуков моих
Дойдет, как поговорка, или притча.
И будет в нашей отчей стороне
Нерукотворным памятником мне.
x x x
В училище Любви, будь молод или сед,
Лелеешь, как в свйтилище, ты слово
И каждый день сдаешь экзамен снова.
В училище Любви каникул нет.
Где ходим мы по лезвиям клинков,
И оставаться трудно безупречным,
В училище Любви студентом вечным
Хотел бы слыть, касаясь облаков.
В училище Любви мы выражать
Года свои не доверяем числам.
И, хоть убей, не в силах здравым смыслом
Прекрасные порывы поверять.
И женщину молю: благослови
Мою судьбу в училище Любви!
x x x
Больной, я в палате лежу госпитальной,
И в исповедальной ее тищине
К врачу обращаюсь я с просьбой печальной:
- Прошу, никого не впускайте ко мне.
Встречаться со мною и нощно и денно
Здесь может одна только женщина гор.
Насквозь она видит меня без рентгена.
Ей ведом триумф мой и ведом позор!
Ношу я на сердце достойные шрамы,
Его никому не сдавая в наем,
И может подробнее кардиограммы
Она вам поведать о сердце моем.
И, кроме нее, приходящих извне,
Прошу, никого не впускайте ко мне.
x x x
Царицей прослыв в государстве Любви,
Столетье двадцатое ты не гневи!
Монархия - песенка спетая.
Отрекшись от трона, сама объяви
Республикой ты государство Любви,
Монархия - песенка спетая!
Подобно колонии был я тобой
Легко завоеван в дали голубой,
Но к воле путь знают колонии...
- Ах, милый бунтарь, в государстве Любви
Отречься от власти меня не зови,
Когда ты сторонник гармонии.
Уйду - станешь тем озадачен,
Что женщиной снова захвачен.
x x x
С головою повинною я
Обращаюсь к тебе, моей милой! -
Не гневись, мой Верховный судья,
Пощади, сделай милость, помилуй!
Если правишь ты праведный суд,
То припомни обычай Востока.
Он о том говорит не без прока,
Что повинных голов не секут.
Не впервые тобой я судим
За проступок, что; признан греховным.
Ты Судьей моим стала Верховным,
Кто ж защитником будет моим?
Может, ты, мой Верховный судья,
Станешь им, доброты не тая?
x x x
На пенсию выходят ветераны,
Заслуги их, и подвиги, и раны
Забыть годам грядущим не дано.
А чем заняться этим людям старым -
Прильнув к перу, предаться мемуарам,
Иль по соседним разбрестись бульварам
Затем, чтобы сражаться в домино?
Для поздних лет не все тропинки торны,
Зато любви все возрасты покорны,
Ее кавказский пленник я по гроб.
В отставку? Нет! Милы мне женщин чары.
Они мои давнишние сардары,
Пишу стихи о них, а мемуары
Писать не стану - лучше пуля в лоб!
x x x
Войны, раны и недуги
Угрожают мне давно:
- Ни в какой от нас кольчуге
Не спасешься все равно.
В грудь мне целит быстротечный
День, как кровник на скаку:
- Для чего, поэт беспечный,
Пел любовь ты на веку?
Но всему познавший цену,
На снегу взрастив вербену,
Утверждаю вновь и вновь:
- Сможет войны, ложь, измену
И седых столетий смену
Пережить моя любовь!
x x x
В Дербенте виноградари гуляли
И возносилась древняя лоза,
И предо мной, зеленые, мерцали
Твои, как виноградины, глаза.
В Японии попал я ненароком
На праздник вишни. И твои уста,
С вишневым породнившиеся соком,
Припоминал в разлуке неспроста.
На праздник роз меня позвав, болгары
С вином багряным сдвинули бокалы,
Но догадаться не были вольны,
Что вспоминал я, их веселью вторя,
Как на заре выходишь ты из моря
По розовому кружеву волны.
x x x
В прядильне неба женщины соткали,
Земным веленьем пашни и нови,
Из радости, надежды и печали
Полотнище для знамени Любви.
И с той поры, как вздыбленностью суши,
Кавказ мой предвосхитил взлет ракет,
Не это ль знамя осеняет души
И отражает их небесный свет?
Сердечных мук, друзья, не опасайтесь,
Чтоб в пору вьюг вам пели соловьи.
И женщинам, ликуя, поклоняйтесь,
Храня подобье Африки в крови...
"Влюбленные всех стран, соединяйтесь!" -
Я начертал на знамени Любви!
x x x
Твоя сказала мама: -
Посмотрим, ухажер,
Дубовый пень ли сможешь
В дрова ты превратить? -
Был пень железным, как топор,
А сам топор, как пень, остер.
Но смог, в тебя влюбленный, очаг я растопить.
Жизнь подает порою топор мне до сих пор!
- Вот пень! Руби, приятель! -
Огонь почти угас!
А пень железный, как топор,
А сам топор, как пень, остер,
Но вновь я заставляю огонь пуститься в пляс.
И от тебя не слышал поныне горьких слов
О том, что меньше стало в камине нашем дров.
x x x
Из-за тебя потребовать к барьеру
Мне в жизни рок другого не судил.
В недобрый час твою предавший веру,
Я сам твоим обидчиком прослыл.
Куда от прегрешения деваться?
И вновь себя, как недруга кляня,
Один в двух лицах выхожу стреляться,
И нету секундантов у меня.
Быть раненным смертельно на дуэли
Хотел бы я: чтобы, подняв с земли,
Меня на бурке или на шинели
К твоим ногам кавказцы принесли.
И вымолить прощение успели
Уста, что кровью изошли.
x x x
На площади, где марши ликовали,
Мы шествие военных наблюдали,
Увенчанных созвездьями наград.
Вдруг я сказал: - Имел бы вдоволь власти,
Дивизиям, сгорающим от страсти,
Назначил бы торжественный парад,
Чтоб, на седых мужей держа равненья,
С нашивками за славные раненья,
Держали строй влюбленные всех стран.
И за тебя я умереть готовый,
Шагал бы с ними, как правофланговый.
Ты рассмеялась: - Ах, мой ветеран,
Зачем парад влюбленным и равненье,
Им во сто крат милей уединенье.
ЛЮБИМЫХ ЖЕНЩИН ИМЕНА
Встревожены земные шири,
Но знаю способ я один,
Как укротить в подлунном мире
Воинственность его мужчин.
Когда б мне власть была дана,
Вершинам всем,
являя разум,
Я даровал бы в мире разом
Любимых женщин имена.
Чтоб опустились руки вдруг
Пред картою у бомбардира,
Пусть лучшей половины мира
Глаголят имена вокруг.
Когда б мне власть была дана,
Неся ответственность пред веком,
Я матерей бы имена
Присвоил пограничным рекам.
Еще дух рыцарства в чести,
И, может, власть его опеки
Переступить такие реки -
Удержит воинов в пути.
В честь просветления очей,
Издав указ антивоенный,
Назвал бы звезды во вселенной
Я именами дочерей.
И сразу бы на небе мира
Не стало б в далях грозовых
Ни одного ориентира
Для самолетов боевых.
И, обретя покой, планета
Жила бы, радости полна...
Звучат всегда в душе поэта
Любимых женщин имена.
СЕНЬОРИНА
Тебя я заклинаю, сеньорина,
Еще не поздно,
на берег сойди!
Надежда, как свеча из стеарина,
Горит и тает у меня в груди.
Вели глушить моторы капитану,
Остаться пожелай на берегу.
И я, седой,
мгновенно юнгой стану,
Тебе сойти по трапу помогу.
Куда бежишь?
На зов какого долга?
Попутчикам недобрым крикни: "Прочь!"
Предавшим Революцию
недолго
И женщину предать в любую ночь.
Какая мысль больная осенила
Тебя бежать?
Отбрось ее, молю!
Ты слышишь, дорогая сеньорина,
Как шепчет Куба:
"Я тебя люблю!"?
Молю, взгляни еще раз на Гавану,
Пролей слезу. Вот холм Хосе Марти.
Одумайся - и молодым я стану,
Тебе по трапу помогу сойти.
Я видел много женщин, убежавших
В чужие земли из краев родных,
Я видел их, за деньги ублажавших
Кого угодно в сумерках ночных,
И даже перед пламенем камина
Они весь век согреться не могли.
Судьбы не ищут,
слышишь, сеньорита,
ОТ ненаглядной родины вдали.
Холодной, словно дуло карабина,
Сразит чужбина и тебя тоской.
Не уплывай, останься, сеньорина,
Печального солдата успокой.
Он в бой ходил, он знает силу слова
И рисковать умеет головой.
Нигде не встретишь рыцаря такого
В зеленой гимнастерке полевой.
Пускай морская пенится пучина,
Кидайся в воду.
К берегу плыви!
Иду тебе на помощь, сеньорина,
Посол надежды, веры и любви.
МУЛАТКА
Вновь половипчатой, неспелой
Взошла над островом луна,
И одинокой лодкой белой
Скользила по небу она.
И ночь шуршала черным шелком,
И ночи африканской лик
В Сантьяго вдруг
на камнях желтых
Воочью предо мной возник.
Невдалеке плела узоры
Речушка, вольности полна,
Невидимого дирижера
Казалась палочкой она.
И две мулатки песню пели,
В словах искрились угольки,
Горячих губ, что пламенели,
Слегка белели уголки.
Пленен был песней этой сразу
И оценил ее чекан
Я - горец, преданный Кавказу,
Перелетевший океан.
Слова в ней были как загадки,
Но лишь для слуха моего.
Ах, где вы взяли их, мулатки?
Петь научились у кого?
Быть может, трепетно и смело
Вблизи карибского кольца
Так мама черная вам пела
Про белоликого отца?
Иль, может,
так в открытом море
Отец ваш черный
При луне
О белолицей пел сеньоре -
Своей возлюбленной жене?
Отца и матери напевы,
Отца и матери черты
Вам путь открыли в королевы
На карнавалах красоты.
О Куба, гордая мулатка,
Был от тебя я без ума,
Ты королева, и солдатка,
И революция сама.
И жизнь свою считать я тоже
Давно мулаткою привык,
Чья мать от века чернокожа,
Отец от века - белолик.
И песнь моя - мулатка тоже,
И, верный не календарю,
Порой то ласковей, то строже
Ее устами говорю.
И в сферах звездного порядка
Печаль и радость нам суля,
Лети, прекрасная мулатка, -
Планеты с именем Земля!
ПАНА ГВИНЕПАДЗЕ
Дорогая Нана Гвинепадзе,
Чуден твой Тбилиси в самом деле,
Но хочу я нынче любоваться
Не красой проспекта Руставели.
Дорогая Нана Гвинепадзе,
Что мне стены в шрамах да бойница,
Я хочу сегодня любоваться
Звездами, что прячешь ты в ресницах.
Может, в них и кроется причина,
Почему с дружиною нередко
В Грузию тянуло Ражбадина *
- Моего неласкового предка?
Разве мог он, дикий, хромоногий,
Дома тихой жизнью наслаждаться,
Если через горные пороги
Можно было до тебя добраться?
Опершись на кованое стремя,
Облаков папахою касаясь,
Я б и сам, наверно, в это время
Увозил трепещущих красавиц.
В седлах ясноокие подарки
Привозили прадеды с собою.
Может, потому теперь аварки
Славятся грузинской красотою!
* Ражбадин - мюрид, отличавшийся храбростью
в набегах.
ГРУЗИНСКИМ ДЕВУШКАМ
Могу поклясться именем поэта,
Что на манер восточный не хитрю,
Ведь я сейчас -
прошу учесть вас это -
Не за столом грузинским говорю.
Известен всем того стола обычай:
Поднявший тост имеет все права
На то, чтобы слегка преувеличить, -
Лишь выбирай пообразней слова.
Но я в стихах так действовать не в силах,
О, девушки грузинские, не лгу,
Что вас, очаровательных и милых,
Я позабыть в разлуке не могу.
Зачем у вас так много цинандали
Мужчины пьют?
Их не пойму вовек.
Меня лишь ваши очи опьяняли,
А за столом я стойкий человек.
Хоть дикарем меня вы назовите,
Хоть пожелайте сверзиться с горы,
Но я бы вас,
уж вы меня простите,
Не выпустил из дома без чадры.
Ей-богу, не шучу я.
В самом деле
Завидно мне, что вновь одной из вас
Счастливец на проспекте Руставели
Свидание назначил в этот час
Припомнив стародавние обиды,
Вы нынче отомстили мне сиолна
За то, что вас аварские мюриды
В седые увозили времена.
Как вы со мной жестоко поступили:
Без боя, обаянием одним
Мгновенно сердце бедное пленили
И сделали заложником своим.
Но чтобы мне не лопнуть от досады
И не лишиться разума совсем,
Одену вас я в горские наряды,
Назначив героинями поэм.
В ущельях познакомлю с родниками,
Ведя тропинкой, что узка, как нить.
И будете вы жить над облаками
И в дымных саклях замуж выходить.
В поэмах тех узнают вас грузины,
Но верю, не обидятся в душе
И не найдут достаточной причины,
Чтоб обвинить аварца в грабеже.
Пусть продолжают думать на досуге,
Что на заре глубокой старины
Им были за особые заслуги
Волшебные создания даны.
Искрятся звезды над вершиной горной.
О, девушки грузинские, не лгу:
Я пленник ваш, я вам слуга покорный,
Живущий на каспийском берегу.
Мне ваши косы видятся тугие.
Мне ваши речи нежные слышны.
Но все, что я сказал вам, дорогие,
Держите в тайне от моей жены!
x x x
Кто бездумно и беспечно
Хохотать способен вечно,
Разве тот мужчина?
Кто не гнулся под мечами,
Но всю жизнь не знал печали,
Разве тот мужчина?
Кто в заздравном даже слове
Умудрялся хмурить брови,
Разве тот мужчина?
Кто смертельно не влюблялся,
Ни с одной не целовался,
Разве тот мужчина?
Кто любую звал голубкой
И за каждой бегал юбкой,
Разве тот мужчина?
Кто готов подать нам стрелы
И предать нас в то же время,
Разве тот мужчина?
Кто, к столу шагнув с порога,
Осушить не в силах рога,
Разве тот мужчина?
Кто в местах, где многолюдно,
Пьет из рога беспробудно,
Разве тот мужчина?
Кто хоть век в дороге будет,
Дом отцовский позабудет,
Разве тот мужчина?
Кто, исполненный усердья,
Судит нас без милосердья,
Разве тот мужчина?
Кто даст слово, что булатно,
Но возьмет его обратно,
Разве тот мужчина?
КАМАЛИЛ БАШИР
Легенда
От любви забывали мы страх,
Потому что, затмив целый мир,
Ты с ума,
обольстив нас в горах,
Посводил, Камадил Башир.
Нам не надо колец золотых,
Хоть венчает их огненный лал *,
Лишь бы ты на ладонях своих
Наши пальцы, держа, целовал.
И жемчужные серьги легко
За твои отдадим мы слева,
Когда шепчешь ты их на ушко,
Сладко кругом идет голова.
Мы, как белое тело свечи,
Пред тобою до белого дня
Были счастливы таять в ночи,
Золотое сердечко огня.
Может, смилуются небеса
И помогут вдали от разлук
Вновь серебряные пояса
Нам сменить на кольцо твоих рук.
Что шелка, что парча, что атлас?
Мы, как раньше, порою любой
Вновь готовы предстать, хоть сейчас,
Обнаженными перед тобой.
Прорезавший полночную тьму,
Был не ты ли,
полмира любя,
С лунным месяцем схож потому,
Что не падала тень на тебя?
Власть любовной познав ворожбы,
В час намаза колени склонив,
Предавались мы жару мольбы,
Имя бога твоим заменив.
Почернели от злобы мужья,
Женихи проклинали невест.
И прикончить тебя из ружья
Сговорились мужчины окрест.
- Камалилу Башару - конец:
Мы убьем его! С нами аллах! -
Но невесты и жены свинец
Растопили в ружейных стволах.
И решили ревнивцы тогда
В башню смерти тебя заточить.
Ключ в потоке исчез навсегда,
Чтоб дверей не смогли мы открыть.
Но из собственных кос сплетена
Нами за день веревка была.
Твоего мы достигли окна,
Голубиные вскинув крыла.
И решили мужчины в тоске:
Бросим в реку с утеса,
что сед.
Но спасли тебя в бурной реке,
За тобою мы кинулись вслед.
И мужья, став чернее земли,
Сговорившись с парнями тайком,
Дорогую твою отсекли
Буйну голову острым клинком.
Черный камень надгробной плиты
Мы с могильного сняли холма,
И вознесся над ревностью ты,
И сводил нас, как прежде, с ума.
Мы, как белое тело свечи,
Пред тобою до белого дня
Снова счастливы таять в ночи,
Золотое сердечко огня.
* Лал - драгоценный камень.
ПАРЕНЬ ГОР
Легенда
- Эй, ненаглядная, скорей
Открой-ка двери мне!
- Откуда, парень, у дверей
Ты взялся при луне?
- Клянусь я:
сердце привело
Меня на твой порог!
- Незваный гость, садись в седло,
Найди другой чертог!
- Тебе, красотка, бог судья,
Любовь мою проверь:
Скажи, что должен сделать я,
Чтоб ты открыла дверь?
- Эй, парень, спрыгнувший с коня,
Не угоди в шуты!
Есть три желанья у меня -
Да удалец ли ты?
Желанья выполнишь, считай,
Нашел к двери ключи.
Касаясь шапкой птичьих стай,
За семь вершин скачи...
- Куда скакать, в какой набег?
Приказывай, не мучь!
- Гнездится голубь, бел как снег,
У края черных туч.
К нему, когда взойдет луна,
Лиса направит путь.
Ты лисью шкуру, что красна,
К рассвету мне добудь!
Восток в малиновой парче,
Храпит под парнем конь.
И лисья шкура на плече
Пылает как огонь.
- Эй, чародейка, дверь открой,
К тебе я мчался вскачь!
- Ты уговор забыл, герой,
Он был из трех задач.
И говорит ему она:
- Садись в седло опять,
Жемчужин горсть с морского дна
Ты должен мне достать!..
Держа жемчужины в горсти,
Вступил он на порог:
- Эй, ненаглядная, впусти,
Я возвратился в срок!
- Ты нетерпенье, парень гор,
До времени смири,
Дороже денег уговор,
Моих условий - три!
- Куда держать мне путь теперь,
Скажи скорей о том?
- Через распахнутую дверь
В девический мой дом.
Но, прежде чем меня обнять,
Дай клятву, парень гор,
Что навсегда отца и мать
Забудешь с этих пор.
Не медли, милый, дай зарок
И страсти не таи,
Войдешь ты, как в ножны клинок,
В объятия мои.
Ах, не молчи, лихой джигит,
Со мной забудешь свет.
Куда ж ты, сокол?.. -
Стук копыт
Послышался в ответ.
ЗАВЕТ МАХМУДА
Горский парень в дом Махмуда
Раз пришел чуть свет.
Говорит:
- Ты в силе чудо
Совершить, поэт.
Сочини такие строки,
Чтоб они успех
Обрели бы на Востоке
У влюбленных всех.
И открыли мне дорогу
К той наверняка,
Чей отказ жесток,
ей-богу,
Как удар клинка.
Вскоре песня над Кавказом
Ринулась в полет.
Прикоснешься к ней -
и разом
Пальцы обожжет.
И в ауле Кахаб Росо
Стали говорить:
Красный сокол взмыл с утеса,
Чтоб сердца когтить.
И, Махмуду благодарен,
Полный рог вина
Осушил на свадьбе парень
За него до дна.
Я и сам в года иные,
Молод и удал,
Словно стены крепостные
Этой песней брал.
Горец стреляный
к Махмуду
Раз пришел чуть свет.
Говорит:
- Век помнить буду,
Удружи, поэт.
Я вдову у нас в ауле
Сватал, но она
Мужа, павшего от пули,
Памяти верна.
О моем,
под звон пандура,
Жребии лихом
Ты поведай, словно сура *,
Золотым стихом.
И какие,
думай сам уж,
Мне нужны слова,
Чтобы, сдавшись, вышла замуж
За меня вдова.
Вскоре пир на всю округу
Грянул, говорят,
За Махмуда рог по кругу
Пил и стар и млад.
И среди честного люда
Дед мой тоже был.
Выпил рог он за Махмуда,
А потом спросил:
- Как постиг ты это дело,
Что у темных круч
К сердцу женскому умело
Подбираешь ключ?
Над горами месяц светел
Плыл и плавил тьму.
И, вздохнув, Махмуд ответил
Деду моему:
- Осужденная молвою,
Та, что мне мила,
И невестой и вдовою
На веку была.
Я носил шинель солдата,
Солнце - в голове.
Пел я девушке когда-то,
А потом - вдове.
Глубока, как память крови,
Память о Марьям.
Ключ любви таился в слове,
Что дарил я вам.
И верней ключа покуда
Не было и нет, -
Походил ответ Махмуда
На святой завет.
Открывал в года иные,
С буркой за плечом,
Сам я
словно крепостные
Двери тем ключом.
* Сура - глава корана.
x x x
Себе представший в образе Махмуда,
Лежу ничком в Карпатах на снегу,
И грудь моя прострелена.
Мне худо,
И снег багров, и встать я не могу.
Но все ж меня домой живым вернули,
И под конем изменчивой Муи
Стою, как месяц ясный,
но в ауле
Следят за мною недруги мои.
Кумуз настроив, только начал петь я,
Они меня схватили, хохоча,
И спину мне расписывают плетью
Крест-накрест,
от плеча и до плеча.
Пусть насмехается имам из Гоцо,
Пригубив чашу огненной бузы.
Я зубы сжал.
Мне потерпеть придется,
Он не увидит ни одной слезы.
Что я Махмуд, мне показалось нынче,
Брожу в горах, печальный от любви,
Со звездами, чей свет исполовинчат,
Я говорю, как с близкими людьми.
Роятся думы, голова что улей,
Пою любовь, чтоб вы гореть могли,
Но рвется песня:
я настигнут пулей
Пред домом кунака из Игали.
Прощайте, люди.
Поздно бить тревогу.
Меня на бурке хоронить несут.-.
Какая мысль нелепая, ей-богу,
Мне показалось, будто я Махмуд.
ЦЕЛУЮ ЖЕНСКИЕ РУКИ
(Поэма)
I
Целую, низко голову склоня,
Я миллионы женских рук любимых,
Их десять добрых пальцев для меня,
Как десять перьев крыльев лебединых.
Я знаю эти руки с детских лет.
Я уставал - они не уставали.
И, маленькие, свой великий след
Они всегда и всюду оставляли.
Продернув нитку в тонкую иглу,
Все порванное в нашем мире сшили.
Потом столы накрыли.
И к столу
Они всю Землю в гости пригласили.
Они для миллионов хлеб пекли.
Я полюбил их хлебный запах с детства.
Во мне, как в очаге, огонь зажгли
Те руки, перепачканные тестом.
Чтобы Земля всегда была чиста,
Они слезой с нее смывают пятна.
Так живописец с чистого холста
Фальшивый штрих стирает аккуратно.
Им нужно травы сметывать в стога,
Им нужно собирать цветы в букеты -
Так строится бессмертная строка
Из слов привычных под пером поэта.
Как пчелы в соты собирают мед,
Так эти руки счастье собирают.
Земля! Не потому ли каждый год
В тебе так много новизны бывает?
Когда приходит радость, опьяняя,
Я эти руки женские всегда
Целую, низко голову склоняя.
II
Я знаю эти руки.
Сколько гроз
Осилили несильные, родные.
Их сковывал петрищевский мороз,
Отогревали их
Костры лесные.
У смерти отвоевывая нас,
Дрожа от напряженья и бессилья,
Они, как новорожденных, не раз,
Запеленав, из боя выносили.
А позже, запеленаты в бинты,
Тяжелых слез ни от кого не пряча,
Вернувшись из смертельной темноты,
Мы узнавали их на лбу горячем.
В них тает снег и теплится огонь,
Дожди звенят и припекает солнце,
И стонет скрипка, и поет гармонь,
И бубен заразительно смеется.
Они бегут по клавишам.
И вдруг
Я замираю, восхищеньем скован:
По властному веленью этих рук
Во мне самом рождается Бетховен.
Мир обступил меня со всех сторон,
Лишь на мгновенье задержав вращепье,
И, как воспоминанье, древен он
И юн, как наступившее свершенье.
Они бегут по клавишам.
И вот
Воскресло все, что память накопила...
Мне мама колыбельную поет,
Отец сидит в раздумье у камина.
И дождь в горах, и вечный шум речной,
И каждое прощанье и прощенье,
И я, от свадьб и похорон хмельной,
Жду журавлей залетных возвращенья.
Вот вышли наши женщины плясать.
О, крылья гордой лебединой стаи!
Боясь свою степенность расплескать,
Не пляшут - плавают, не пляшут, а летают.
Пожалуй, с незапамятных времен
Принц ищет в лебедях приметы милой,
И мавры убивают Дездемон
Уже давно во всех театрах мира.
И Золушки находят башмачки,
Повсюду алчность побеждая злую.
Целую жесткость нежной их руки
И нежность мужественных рук целую.
Целую, словно землю.
Ведь они
Мир в маленьких своих ладонях держат.
И чем трудней и пасмурнее дни,
Тем эти руки и сильней и тверже.
Мир - с горечью и радостью его,
С лохмотьями и праздничной обновой,
С морозами и таяньем снегов,
Со страхами перед войною новой,
Вложил я сердце с юношеских лет
В любимые и бережные руки.
Не будет этих рук - и сердца нет,
Меня не будет, если нет подруги.
И если ослабеют пальцы вдруг
И сердце упадет подбитой птицей,
Тогда сомкнется темнота вокруг,
Тогда сомкнутся навсегда ресницы.
Но силы не покинули меня.
Пока живу, пока дышу - живу я.
Повсюду, низко голову склоня,
Я эти руки женские целую.
III
В Москве далекой был рожден поэт
И назван именем обычным - Саша.
Ах, няня! С первых дней и с первых лет
Его для нас растили руки ваши.
В моих горах певец любви Махмуд
Пел песни вдохновения и муки.
Марьям! Как много радостных минут
Ему твои всегда давали руки.
Теперь любое имя назови -
Оно уже не будет одиноко:
О, руки на плечах у Низами,
О, руки, обнимающие Блока!
Когда угас сердечный стук в груди,
Смерть подошла и встала в изголовье,
Тебя, мой незабвенный Эффенди,
Они пытались оживить любовью.
Когда на ветках творчества апрель
Рождал большого вдохновенья листья,
Из этих рук брал краски Рафаэль,
И эти руки отмывали кисти.
Не сетуя, не плача, не крича
И все по-матерински понимая,
Они сжимали плечи Ильича,
Его перед разлукой обнимая.
Они всплеснули скорбно.
А потом
Затихли, словно ветви перед бурей.
И ленинское штопали пальто,
Пробитое эсеровскою пулей.
Они не могут отдохнуть ни дня,
Неся Земле свою любовь живую.
И снова, низко голову склоня,
Я эти руки женские целую.
IV
Я помню, как, теряя интерес
К затеям и заботам старших братьев,
По зову рук далекой Долорес
Хотел в ее Испанию бежать я.
Большие, как у матери моей,
Правдивые, не знающие позы,
И молча хоронили сыновей,
И так же молча вытирали слезы.
Сплетались баритоны и басы:
"Но пасаран!" - как новой жизни символ.
Когда от пули падали бойцы,
Ей каждый сильный становился сыном.
Я помню, в сакле на меня смотрел
С газетного портрета Белояннис,
Как будто много досказать хотел,
Но вдруг умолк, чему-то удивляясь.
С рассветом он шагнет на эшафот,
Ведь приговор уже подписан дикий.
Но женщина цветы ему несет -
Прекрасные, как Греция, гвоздики.
Он улыбнулся,
Тысячи гвоздик
В последний раз увидел на рассвете,
II до сих пор, свободен и велик,
Он по Земле идет, смеясь над смертью.
Я помню Густу,
Помню, как она
В одном рукопожатии коротком
Поведала, как ночь была черна
И холодна тюремная решетка.
Там, за решеткой, самый верный друг
С любовью в сердце и петлей на шее
Хранил в ладонях нежность этих рук,
Чтоб, если можно, стать еще сильнее.
Глаза не устают.
Но во сто крат
Яснее вижу наболевшим сердцем,
Как руки женщин Лидице кричат
И как в печах сжигает их Освенцим.
Я руку возвожу на пьедестал.
...У черных женщин - белые ладони.
По ним я горе Африки читал,
Заржавленных цепей узнал я стоны.
И, повинуясь сердцу своему,
Задумавшись об их тяжелой доле,
Спросил у негритянки:
- Почему
У черных женщин белые ладони?
Мне протянув две маленьких руки,
Пробила словом грудь мою навылет:
- Нам ненависть сжимает кулаки,
Ладони солнца никогда не видят!
Святые руки матерей моих,
Засеявшие жизненное поле...
Я различаю трепетно на них
Мужские, грубоватые мозоли.
Ладони их, как небо надо мной,
Их пальцы могут Землю сдвинуть с места.
Они обнять могли бы шар земной,
Когда бы стали в общий круг все вместе.
И если вдруг надвинется гроза,
Забьется птицей в снасти корабельной,
Раскинув сердце, словно паруса,
Я к вам плыву, земные королевы!
Земля - нам дом.
И всем я вам сосед -
Француженке, кубинке, кореянке.
Я столько ваших узнаю примет
В прекрасной и застенчивой горянке.
Как знамя ваши руки для меня!
И словно на рассвете в бой иду я,
Опять, седую голову склоня,
Я эти руки женские целую.
V
Смеясь, встречает человек рассвет,
И кажется, что день грядущий вечен,
Но все-таки по множеству примет
Мы узнаем, что наступает вечер.
А вечером задумчив человек,
Приходит зрелость мудрая и злая...
Но я поэт.
День для меня - как век.
И возраста я своего не знаю.
Я очень поздно осознал свой долг,
Мучительный, счастливый, неоплатный;
Я осознал,
Но я вернуть не смог
Ни дни, ни годы детские обратно.
Себе я много приписал заслуг,
Как будто время вдруг остановилось,
Как будто я лучом явился вдруг
Или дичком в саду плодовом вырос.
Могу признаться, мама, не тая:
Дороги все мои - твои дороги,
И все, что прожил, - это жизнь твоя,
И лишь всю жизнь твои писал я строки.
Я - новорожденный в руках твоих,
И я - слезинка на твоих ресницах.
За частоколом лет мой голос тих,
Но первый крик тебе доныне снится.
Не спишь над колыбелью по ночам
И напеваешь песню мне, как прежде.
Я помню, как начало всех начал,
Напевы ожиданья и надежды.
Вхожу я в школу старую.
И взгляд
Скользит по лицам - смуглым, конопатым,
А вот и сам, как тридцать лет назад,
Неловко поднимаюсь из-за парты.
Учительницы руки узнаю -
Они впервые карандаш мне дали.
Теперь я книгу новую свою,
Поставив точку, отпускаю в дали.
О руки матери моей, сестер!
Вы бережно судьбу мою держала,
И вас я ощущаю до сих пор,
Как руки женщин всей моей державы!
Вы пестовали ласково меня
И за уши меня трепали чаето.
В начале каждого большого дня
Вы мне приветливо желали счастья.
И вы скорбели, если вдалеке,
В безвестности
Я пропадал годами,
И вы о жизни по моей руке
Наивно и уверенно гадали.
Вы снаряжали нас для всех дорог,
Вы провожали нас во все скитанья,
Мы возвращались на родной порог
И снова говорили: "До свиданья".
Когда коня седлает во дворе
В неблизкий путь собравшийся мужчина,
Его всегда встречает на заре
Горянка с полным до краев кувшином.
Чужая, незнакомая почти,
Стоит в сторонке,
Только это...
