Сенека. Письма
страница №15
...шей части полезно, а то, что только полезно. (37) Удобства, кроме того,могут доставаться и животным, и людям несовершенным и глупым. С ними могут
быть перемешаны и неприятности, однако они зовутся удобствами, оцениваемые
по тому, чего в них больше. Благо достается на долю одному мудрецу и должно
быть без изъяна. (38) Теперь наберись мужества! Тебе остался один узел - но
узел Геркулесов. "Из зол не возникает благо; но из многих бедностей
возникает богатство; значит, богатство не есть благо". - Этого умозаключенья
наши не признают; оно придумано перипатетиками, и они же его разрешают. По
словам Посидония, Антипатр8 так опровергал этот софизм, затасканный по всем
школам диалектиков: (39) "Говоря "бедность", имеют в виду не наличие, а
отсутствие, или, как говорили в старину, небытность (греки тоже говорят
^лт-л a-cspTpiv), - не то, что есть, а то, чего нет. Из многих пустых
кувшинов ничего не наполнишь. Богатства составляются из многих вещей, а не
из многих нехваток. Ты понимаешь бедность не так, как должно. Быть бедным не
значит иметь мало, а значит многого не иметь. И обязан человек этим именем
не тому, что у него есть, а тому, чего ему не хватает". (40) Мне было бы
легче выразить то, что я хочу, если бы было латинское слово, обозначающее
(Ху'лтохр1кх. Его-то Антипатр и применяет к бедности. - А на мой взгляд,
бедность - не что иное, как скудость достояния. - В чем сущность бедности и
богатства, мы разберемся, когда у нас будет много лишнего времени; но и
тогда мы поглядим, не лучше ли было бы сделать бедность не такой горькой, а
богатство - не таким кичливым, чем вести тяжбу о словах, - как будто о
предметах уже вынесено суждение. (41) Представим себе, что нас позвали на
сходку народа. Внесен закон об упразднении богатств. Неужто мы будем
убеждать или разубеждать толпу такими умозаключеньями? Неужели с их помощью
добьемся мы того, что римляне вновь устремятся к бедности и восхвалят ее,
опору и зиждущую силу своей державы? Что они устрашатся своих богатств,
вспомнят, что нашли их у побежденных, откуда и проникли в незапятнанный,
славный воздержностью город подкупы, и раздачи, и мятежи? Что с чрезмерной
страстью к роскоши стали они выставлять напоказ добытое у многих племен? Что
отнятое одним народом у всех еще легче может быть отнято всеми у одного?
Лучше убедить в этом и изгонять страсти, чем определять их. Если нам под
силу, будем говорить храбро, если нет, то хоть откровенно. Будь здоров.
Письмо LXXXVIII
Сенека приветствует Луцилия!
(1) Ты желаешь знать, что я думаю о свободных науках и искусствах. Ни
одно из них я не уважаю, ни одно не считаю благом, если плод его деньги.
Тогда они - продажные ремесла и хороши до тех пор, пока подготавливают ум,
не удерживая его дольше. На них следует задержаться, лишь покуда душа не в
силах заняться ничем важнее; они - наше ученье, а не наша работа. (2) Почему
они названы свободными, ты видишь сам: потому что они достойны свободного
человека. Впрочем, есть только одно подлинное свободное искусство - то, что
дает свободу: мудрость, самое высокое, мужественное и благородное из них, а
все прочие - пустяки, годные для детей. Неужто ты веришь, будто в них есть
какое-то благо, хотя сам видишь, что нет людей ниже и порочнее их учителей?
Все эти вещи нужно не все время учить, а однажды выучить. Некоторые полагали
нужным разобраться, можно ли благодаря свободным искусствам и наукам стать
человеком добра. Но они и не сулят этого, и даже не притворяются, будто
знают такое! (3) Грамматик хлопочет только о нашем уменье говорить, а
пожелай он пойти дальше, - займется историей или стихами, если раздвинет
свои границы так, что шире некуда. Но пролагается ли дорога к добродетели
объясненьем слогов, тщательностью в выборе слов, запоминаньем драм, правил
стихосложенья, разновидностей строк? Это ли избавляет нас от боязни,
искореняет алчность, обуздывает похоть? Перейдем к геометрии, к музыке: и в
них ты не найдешь ничего такого, что наложило бы запрет на страх или
алчность. А кому он неведом, для того все знания тщетны. (4) Нужно
посмотреть, учат ли эти наставники добродетели; если не учат, то им нечего
преподать; если учат, то они философы. Ты хочешь убедиться, что они на
уроках и не думают учить добродетели? Взгляни, до чего ученье каждого не
похоже на ученья остальных! А учи они одному и тому же, разнобоя бы не было.
(5) Они бы тебя убедили даже в том, что Гомер был философом, если бы не
опровергали этого своими же доводами. Ведь они превращают его то в стоика,
одобряющего только добродетель и бегущего наслаждений, от честности не
отступающего даже ради бессмертия; то в эпикурейца, восхваляющего покой в
государстве, проводящего жизнь в пирах и песнях; то в перипатетика,
устанавливающего три рода благ; то в академика, твердящего, что нет ничего
достоверного'. Ясно, что ничего такого у него нет, раз есть все разом, -
потому что учения эти между собою не совместимы. Но уступим им
Гомера-философа. Он, видимо, стал мудрецом до того, как узнал о стихах;
будем же и мы лучше учиться тому, что сделало Гомера мудрецом. (6) А
спрашивать у меня, кто был старше - Гомер или Гесиод, такое же пустое дело,
как разузнавать, почему Гекуба, хотя и была младше Елены2, выглядела старой
не по возрасту. И не пустое ли, по-твоему, дело - исследовать возраст
Патрокла и Ахилла? (7) Будешь ли ты доискиваться, где блуждал Улисс, вместо
того чтобы положить конец собственным заблуждениям? Нет времени слушать,
носило ли его между Италией и Сицилией или за пределами известного нам мира.
Да и не мог он на таком малом пространстве скитаться так долго. Душевные
бури швыряют нас ежедневно, из-за собственной негодности мы терпим все
Улиссовы беды. И красота прельщает наше зренье, и враг грозит; здесь -
свирепые чудовища, лакомые до человеческой крови, там - коварный соблазн,
привлекающий слух, и все разнообразье бед. Научи меня, как любить родину,
жену, отца, как плыть к этой столь честной цели даже после кораблекрушенья.
(8) Зачем ты доискиваешься, была ли Пенелопа вправду целомудренна3, или
обманула свой век? Подозревала ли она, что видит Улисса еще прежде, чем
узнала наверное? Лучше объясни мне, что такое целомудрие, и какое в нем
благо, и в чем оно заключено - в теле или в душе? (9) Перейду к музыке. Ты
учишь меня, как согласуются между собою высокие и низкие голоса, как
возникает стройность, хотя струны издают разные звуки. Сделай лучше так,
чтобы в душе моей было согласие и мои помыслы не расходились между собою! Ты
показываешь мне, какие лады звучат жалобно; покажи лучше, как мне среди
превратностей не проронить ни звука жалобы! (10) Геометрия учит меня
измерять мои владенья; пусть лучше объяснит, как мне измерить, сколько земли
нужно человеку! Она учит меня считать, приспособив пальцы на службу
скупости; пусть лучше объяснит, какое пустое дело эти подсчеты! Тот, чья
казна утомляет счетоводов, не счастливее других; наоборот, как был бы
несчастен владелец лишнего имущества, если бы его самого принудили
сосчитать, сколько ему принадлежит! (11) Какая мне польза в умении разделить
поле, если я не могу разделиться с братом? Какая мне польза до тонкости
подсчитать в югере каждый фут и не упустить ни одного, ускользнувшего от
межевой меры, если я только огорчусь, узнав, что сильный сосед отжилил у
меня кусок поля? Меня учат, как не потерять ничего из моих владений, а я
хочу научиться, как остаться веселым, утратив все. - (12) "Но меня выживают
с отцовского, с дедовского поля!" - А до твоего деда чье это поле было?
Можешь ты объяснить, какому оно принадлежало - пусть не человеку, а племени?
Ты пришел сюда не хозяином, а поселенцем. На чьей земле ты поселенец? Если
все будет с тобою благополучно, - у собственного наследника. Правоведы
утверждают, что общественное достояние не присваивается за давностью
владения; а то, что ты занял, то, что называешь своим, - общее достояние и
принадлежит всему роду человеческому. (13) Замечательная наука! Ты умеешь
измерить круг, привести к квадрату любую фигуру, какую видишь, называешь
расстоянья между звездами, нет в мире ничего, что не поддалось бы твоим
измереньям. Но если ты такой знаток, измерь человеческую душу! Скажи, велика
она или ничтожна! Ты знаешь, какая из линий прямая; для чего тебе это, если
в жизни ты не знаешь прямого пути? (14) Перейду к той науке, которая
похваляется знанием неба, которой известно,
.,. Отходит куда Сатурна звезда ледяная И по каким из кругов вращается
пламень Килленца 4.
Для чего нам это знание? Чтобы тревожиться, когда Сатурн и Марс
окажутся в противостоянии или когда Меркурий зайдет вечером на виду у
Сатурна? Лучше мне заучить, что они, где бы ни были, всегда благоприятны и
не могут измениться. (15) Их ведет по непреложным путям извечный порядок
судеб, они движутся по установленной череде смен и либо управляют всеми
событиями, либо предвещают их исход. Но если в них причина всего, что бы ни
случилось, какой толк знать то, чего нельзя изменить? А если они все
предуказывают, - какая польза в предвиденье неизбежного? Знай, не знай, -
все равно случится.
(16) Если ты будешь следить за солнечным зноем и сменой Лун, чередой
проходящих, тебя никогда не обманет Завтрашний день, не введут в заблужденье
прозрачные ночи.5
Но и так все в достаточной мере и сверх нее предусмотрено, чтобы я был
застрахован от козней. - (17) "Разве не обманет меня наступающий час? Ведь
обманывает все, что застигает врасплох ничего не ведающего". 'Что будет, я
не ведаю, а что может быть, - знаю. И ничто не приведет меня в отчаянье,
ибо, я жду всего, а если что меня минует, я считаю это за удачу. Наступающий
час обманет меня, если пощадит; да и этим не обманет: ведь если я знаю, что
все может случиться, то знаю также, что не все случится непременно. Потому я
жду удачи, но готов и к бедам. (18) Тебе придется смириться, если я тут
сойду с предписанного тобою пути. Ведь ты не заставишь меня отнести к
свободным искусствам то, чем занимаются живописцы или же ваятели, мраморщики
и другие прислужники роскоши. И борцов, у которых вся наука - масло да пыль,
я изгоняю из числа тех, кто занят свободными искусствами, - не то мне
придется принять туда и составителей мазей, и поваров, и всех прочих,
приспособивших свой ум к нашим наслажденьям. (19) Скажи мне, прошу, что
общего со свободой имеют эти блюющие натощак толстяки с ожиревшим телом и
отощавшей, одряхлевшей душою? И неужто мы будем считать свободным искусством
все, в чем упражнялась, не присев, молодежь во времена наших предков:
метанье копья, удары колом, верховая езда, владенье мечом? Они не учили
детей тому, чему учатся, не двигаясь. Но ни то, ни другое не учит
добродетели и не вскармливает ее. Что толку править конем и удерживать его
бег уздою, покуда тебя самого несут необузданные страсти? Что толку
побеждать в борьбе и в кулачном бою, когда тебя самого побеждает гнев? -
(20) "Так что же, свободные искусства и науки ничего не дают нам?" - Дают, и
много, но не для добродетели. Ведь и те ручные ремесла, что всеми признаны
за низкие, оснащают жизнь многим, но к добродетели не имеют касательства. -
"Для чего же мы образовываем сыновей, обучая их свободным искусствам"? -
Дело не в том, что они могут дать добродетель, а в том, что они
подготавливают душу к ее восприятию. Как начала, у древних именовавшиеся
грамотой и дающие мальчикам основы знаний, хотя не научают их свободным
искусствам, но готовят почву для обучения им в скором времени, так и
свободные искусства, хотя и не ведут душу к добродетели, но облегчают путь к
ней. (21) Посидоний различает четыре вида искусств: будничные и низкие,
потешные, детские и свободные. Будничные - это ручные ремесла, занятые всем
тем, чем оснащается жизнь; они даже и не прикидываются благородными или
почтенными. (22) Потешные - это те искусства, чье назначение услаждать глаз
и слух. К ним можно причислить и изобретение всякого рода приспособлений6,
вроде помостов, которые сами собой поднимаются, настилов, бесшумно растущих
ввысь, - всего, что служит для внезапных перемен, когда то, что было
сплошным, разверзается" края провала по собственному почину сходятся,
возвышение понемногу понижается. Такие вещи поражают взоры невежд, по
незнанью причин удивляющихся всему неожиданному. (23) Детские, имеющие нечто
общее со свободными, - это те искусства, которые у греков называются
еухох-Xioi, а у нас - свободными. Единственные же поистине свободные или
даже, вернее сказать, дающие свободу искусства это те, что пекутся о
добродетели. (24) Поскольку одна часть философии, продолжает Посидоний,
занимается природой, другая - нравами, третья человеческим разумом,
постольку и вся толпа свободных искусств притязает занять в ней место. Когда
дело идет о вопросах естествознания, философия опирается на свидетельство
геометрии, которая, стало быть, есть часть того, чему она помогает. (25) Но
ведь многое нам помогает, не будучи частью нас самих; а будь оно нашей
частью, помощи от него бы не было. Пища - подспорье телу, но не его часть.
Услуги геометрии кое-что нам дают" но философии она нужна так же, как ей
самой - кузнечное дело7; однако оно - не часть геометрии, как и геометрия -
не часть философии. (26) Кроме того, у каждой из них - свои пределы. Мудрец
исследует и познает причины естественных явлений, геометр отыскивает и
высчитывает их число и меру. Каков незыблемый порядок небесных тел, какова
их сила и природа, - все это знает философ; а кто высчитывает их движенье и
возврат, кто собирает наблюдения над тем, как они восходят и заходят, а
порой являют вид стоящих на месте, хотя небесным телам стоять и нельзя, тот
математик. (27) Пусть мудрец знает, по какой причине в зеркале возникает
отражение; геометр же может сказать, как далеко должен отстоять предмет от
отражения и какое отражение дает та или другая форма зеркала. Что солнце
огромно, докажет философ; какова его величина, укажет математик, который
пользуется в работе неким опытом и навыком, но должен, чтобы работать,
заимствовать некие основные положения. А если основы искусства - заемные,
оно несамостоятельно. (28) Философия ничего не ищет на стороне, свое здание
она возводит от земли. Математика, так сказать, занимает поверхность, она
строит на чужой земле8, берет со стороны те начала, благодаря которым
достигает дальнейшего. Если бы она шла к истине сама по себе, если бы могла
обнять весь мир и всю природу, тогда я сказал бы, что она много дает
человеческой душе, ибо, помышляя о небе, та сама растет и вбирает нечто
свыше. Лишь одно делает душу совершенной: незыблемое знание добра и зла
[которое доступно только философии] 9 - ведь никакая другая наука добра и
зла не исследует. (29) Переберем по одной добродетели. Храбрость есть
презрение ко всему страшному; она пренебрегает внушающим ужас и склоняющим
под иго нашу свободу, бросает ему вызов, переламывает его. Так неужто ее
закаляют свободные искусства? Верность есть святейшее благо человеческого
сердца, ее никакая необходимость не принудит к обману, никакая награда не
совратит. Она говорит: "Жги, бей, убивай - я не предам! Чем сильнейшая боль
будет выпытывать тайны, тем глубже я их скрою". Могут ли свободные искусства
и науки сделать нас такими? Воздержность умеряет наслажденья; одни она с
ненавистью изгоняет, другие соразмеряет и сокращает до здорового предела,
никогда не приближаясь к ним ради них самих. Она знает, что лучшая мера для
всего желанного - взять не сколько хочется, а сколько необходимо. (30)
Человеколюбие запрещает быть надменным с товарищами, быть скупым, оно и в
словах, и в делах, и в чувствах являет всем мягкость и ласковость, ничью
беду не считает чужою, свое благо любит больше всего тогда, когда оно служит
на благо другому. Неужели свободные искусства учат нас таким нравам? Нет, -
так же как и простоте, скромности и умеренности; так же как довольству малым
и бережливости; так же как милосердию, оберегающему чужую кровь не меньше
своей и знающему, что человек не должен пользоваться силами другого человека
расточительно. - (31) "Но если вы согласны, что без свободных искусств и
наук не достичь добродетели, то как же вы утверждаете, будто они ничего для
добродетели не дают?" - Без пищи тоже не достичь добродетели, хотя пища к
добродетели касательства не имеет. Древесина ничего не дает кораблю, хотя
корабли бывают только из дерева. Нет причин, повторяю, думать, будто вещь
получается с помощью того, без чего она получиться не может. (32) Можно
сказать и так: добродетель достигается и помимо свободных искусств; хотя
добродетели и надо учиться, учатся ей не через их посредство. Почему я
должен считать, что не знающий грамоты не может стать мудрым, как будто
мудрость вся в грамоте? Она преподается на деле, а не на словах, и я не
уверен, не будет ли память крепче без всякого внешнего подспорья. (33)
Мудрость велика и обширна, ей нужно много простора; надо выучить все о делах
божеских и человеческих, о прошлом и о будущем, о проходящем и о вечном, о
времени, - а о нем одном, ты сам видишь, сколько есть вопросов? Первый -
есть ли оно само по себе нечто? Потом было ли что-нибудь до времени, без
времени? Возникло ли оно вместе с миром? Или прежде возникновения мира,
поскольку было нечто, было и время? (34) И об одной только душе нет числа
вопросам: откуда она? какова она? когда возникает? как долго существует?
переходит ли с места на место, меняет ли обиталища, перебрасываемая во все
новые виды одушевленных существ? или ей суждено только однократное рабство,
а потом, отпущенная на волю, она бродит по вселенной? телесна она или нет?
что она будет делать, когда мы перестанем быть ее орудиями? как она
воспользуется свободой, когда убежит из здешней темницы? забудет ли прежнее?
познает ли себя, лишь расставшись с телом и удалившись ввысь? (35) Какую бы
часть божественных и человеческих дел ты ни взял, тебя утомит несметное
обилие вещей, требующих исследованья и заучиванья. Чтобы все они, огромные и
многочисленные, могли найти свободный приют, следует изгнать из души все
лишнее. В такую тесноту добродетели не залучить: великому нужен широкий
простор. Все вон! Пусть сердце будет свободно для нее одной! - (36) "Но ведь
знание многих наук приятно". - Нет, из каждой надлежит нам запомнить лишь
столько, сколько необходимо. По-твоему, порицанья заслуживает .тот, кто
копит лишнее и хвастливо выставляет в доме драгоценные вещи, но не
заслуживает загромождающий свой ум ненужной утварью всяческих наук?
Стремиться знать больше, чем требуется, - это тоже род невоздержности. (37)
К тому же погоня за свободными искусствами и науками делает людей докучными,
болтливыми, назойливыми и самодовольными; заучив лишнее, они из-за этого
неспособны выучить необходимое. Грамматик Дидим написал четыре тысячи книг
10. Я пожалел бы и того, кто прочел столько лишнего! В одних книгах
исследуется, где родина Гомера, в других - кто истинная мать Энея, в третьих
- чему больше предавался в жизни Анакреонт, похоти или пьянству, в четвертых
- была ли Сафо продажной распутницей, и прочие вещи, которые, знай мы их,
следовало бы забыть. (38) Вот и говори теперь, что жизнь не долга. Но если
ты возьмешь наших, я и тут покажу тебе много такого, что надо бы отрубить
топором. Большой траты времени, большой докуки для чужих ушей стоит похвала:
"Вот начитанный человек!" Будем же довольны названием попроще: "Вот человек
добра!" (39) Неужто мне развертывать летописи всех племен, отыскивая, кто
первым стал писать стихи, высчитывать без календаря, сколько лет прошло
между Орфеем и Гомером, узнавать все глупости, которыми Аристарх испещрил
чужие стихи", губить свой век на подсчет слогов? Неужто мне не отводить глаз
от песка геометров? Настолько ли я позабуду спасительное изречение: "Береги
время!"? Все это я буду знать, - а чего не узнаю? (40) Грамматик Апион12,
который во времена Гая Цезаря колесил по всей Греции и в каждую общину был
принят во имя Гомера, говорил: "Гомер исчерпал оба своих предмета в "Илиаде"
и в "Одиссее" и присоединил к своему труду начало, охватывавшее всю
Троянскую войну". А доказательство он приводил такое: "Поэт намеренно
поставил в начале первого стиха две буквы, содержащие число книг"13. (41)
Пусть знает такие вещи тот, кто хочет быть всезнайкой и не желает подумать,
сколько времени отнимет у тебя нездоровье, сколько - дела, общественные и
частные, сколько - дела повседневные, сколько - сон? Измерь свой век! Не так
уж много он вмещает! (42) Я говорил о свободных искусствах, - но сколько
лишнего есть у философов! Сколько такого, что и не может пригодиться! И
философы опускались до разделения слогов, до изучения свойств союзов и
предлогов, и философы завидовали грамматикам и геометрам. Все, что было
лишнего в их науках, они перенесли в свою. Так и вышло, что говорить "ни
умели с большим тщанием, чем жить. (43) Послушай, как много зла в чрезмерной
тонкости и как она враждебна истине! Протагор говорит, что утверждать и то,
и другое можно одинаково о каждой вещи, в том числе и о том, каждая ли вещь
позволяет утверждать о ней и то, и другое. Навсифан14 говорит: все, что
кажется нам существующим, существует в такой же мере, как и не существует.
(44) Парменид говорит: все, что нам кажется, не отличается от единого. Зенон
Элейский15 камня на камне не оставил от всех сложностей, сказав: ничего не
существует. К тому же примерно приходят и последователи Пиррона, и мегарцы,
и эритрейцы 16, и академики, которые ввели новое знание - о том, что мы
ничего не знаем. (45) Брось все эчо в ту же кучу ненужностей, что и многое
из свободных искусств! Те преподают мне науку, от которой не будет пользы, а
эти отнимают надежду на всякое знание. Но уж лучше знать лишнее, чем ничего
не знать. Они не идут впереди со светочем, направляя мой взгляд к истине, -
они мне выкалывают глаза. Если я поверю Протагору, в природе не останется
ничего, кроме сомнения; если Навсифану, - достоверно будет только то, что
нет ничего достоверного; если Пармениду, - останется только единое, если
Зенону, - и единого не останется. (46) Но что такое и мы сами, и все, что
окружает нас, питает, держит на себе? Вся природа оказывается тенью, или
пустой или обманчивой. Нелегко мне сказать, на кого я сержусь больше: на тех
ли, что объявляет нас ничего не знающими, или на тех, кто и возможности
ничего не знать нас лишает. Будь здоров.
Письмо LXXXIX
Сенека приветствует Луцилия!
(1) То, чего ты желаешь, - чтобы я написал о разделении философии,
показал отдельные члены ее огромного тела, - вещь полезная и для
стремящегося к мудрости необходимая. Ведь через посредство частей легче
подойти к познанию целого. О, если бы вся философия могла предстать, подобно
вселенной, когда она открывает перед нами весь свой лик! Как схожи были бы
эти зрелища! Тогда бы философия наверняка заставила всех смертных любоваться
ею и покинуть то, что мы, по неведенью подлинно великого, считаем великим.
Но нам такое не дано, и приходится смотреть на нее так же, как созерцаем мы
вселенную, - по частям. (2) Правда, душа мудреца охватывает всю ее громаду,
обегая ее с той же быстротой, с какой наш глаз обегает небо; но нашему
взгляду, слабому и на близком расстоянии и принужденному пробиваться сквозь
туман, легче рассмотреть все по отдельности, так как целого нам не охватить.
Я сделаю, что ты просишь, и разделю философию на части, но не на куски: ведь
полезно разделить ее, а не раскромсать, потому что схватить слишком мелкое
не легче, чем слишком крупное. (3) Народ расписывают по трибам ', войско
делится на центурии. Все, что разрослось, познается легче, если должным
образом расчленено на части, не слишком мелкие, как я сказал, и не
бесчисленные. У чрезмерной дробности тот же порок, что у нерасчлененности.
Что измельчено в пыль, то лишено порядка. (4) Прежде всего, по-твоему, я
должен сказать, чем отличается мудрость от философии. Мудрость есть
совершенное благо человеческого духа, философия же - любовь и стремление к
мудрости. Философия указывает туда, куда пришла мудрость. Почему философия
называется так2, ясно: само имя ее говорит об этом. (5) А мудрость
некоторые3 определяли как "знание всего божеского и человеческого",
некоторые же говорили, что "быть мудрым - значит, познать все божеское и
человеческое и его причины". Мне это дополнение кажется лишним: ведь
"причины" - лишь часть "всего божеского и человеческого". И философию
определяли то так, то этак: одни говорили, что она есть забота о
добродетели, другие - забота об исправленье духа; некоторые же называли ее
стремлением мыслить правильно. (6) Одно известно почти что твердо: между
мудростью и философией есть разница. Ведь не может быть, чтобы ищущее и
искомое были тождественны. Какова разница между жадностью, которая желает, и
деньгами, которых желают, такова же она между философией и мудростью,
которая есть ее конечный итог и награда. Философия - в пути, мудрость - в
его конце. (7) Мудрость - это то, что греки называют зоукх. Это слово было в
ходу и у римлян, как теперь в ходу слово "философия". Это засвидетельствуют
тебе и древние тогаты, и надпись на памятнике Доссену4:
Прохожий, стой: прочти Софию Доссена здесь!
(8) Некоторые из наших, хотя философия есть забота о добродетели и
стремится к ней как к цели, полагали, что их невозможно разлучить: ведь нет
ни философии без добродетели, ни добродетели без философии. Философия есть
забота о достижении добродетели через посредство самой добродетели; ни
добродетели не может быть, если о ней не заботиться, ни заботы о добродетели
- без нее самой. Тут все иначе, чем со стрелком, пытающимся издали попасть
во что-нибудь, когда целящийся и цель - в разных местах; и иначе, чем с
дорогами, которые ведут в город, но лежат вне его. Путь к добродетели идет
через нее самое. Значит, философия и добродетель нераздельны. (9)
Большинство писавших об этом, причем самых великих, утверждали, что
философия делится на три части: нравственную, естественную и ту, что
посвящена человеческому разуму5. Первая вносит порядок в душу. Вторая
исследует природу вещей. Третья испытывает свойства слов, их расположение,
виды доказательств, чтобы ложь не вкралась под видом истины. Впрочем, были и
такие, что разделяли философию и на большее, и на меньшее число частей. (10)
Некоторые перипатетики вводили четвертую часть: гражданскую философию,
которой, мол, нужно заниматься неким особым образом, ибо предмет у ней
совсем другой. Некоторые добавляли еще одну часть, называемую у греков
oixovo^iicT), то есть умение управлять домашним имуществом. Некоторые
уделяли особое место учению о разных образах жизни. Но все это входит в
нравственную часть философии. (11) Эпикурейцы полагали, что в философии
всего две части - нравственная и естественная, а ту, что посвящена ра зуму,
они отбрасывали. Но потом, когда сама жизнь заставила их устранить все
двусмысленное, изобличить ложь, таящуюся под личиною правды, они ввели
раздел, названный ими "учением о суждениях и правилах", то есть ту же
посвященную разуму часть, но под другим именем 6; они, однако, думают, что
лишь дополнили естественную философию. (12) Киренаики устранили и
естественную, и посвященную разуму часть, довольствуясь только нравственной,
- но тут же иным способом ввели то, что устранили; у них нравственная
философия делится на пять частей, из которых одна учит о том, чего следует
избегать и к чему стремиться, вторая о страстях, третья - о поступках,
четвертая - о причинах, пятая - о доказательствах. Но причины вещей
относятся к части естественной, доказательства - к той, что посвящена разуму
7. ( 13) Аристон Хиосский сказал, что части, посвященные природе и разуму,
не только излишни, но и мешают, а единственную оставляемую им нравственную
философию урезал: тот ее раздел, что содержит правила поведения, он объявил
нужным только воспитателю, а не философу, - как будто мудрец не есть
воспитатель рода человеческого. (14) Итак, поскольку философия трехчастна,
мы начнем с разделения нравственной ее части. Было установлено, что и она
делится натрое; первое в ней - наблюдение, назначающее каждому свое и
оценивающее, что чего стоит; дело это чрезвычайно полезное, так как нет
ничего более необходимого, чем установить цену каждой вещи. Второй раздел ее
учит о побуждениях, третий - о поступках. Первая твоя обязанность - судить,
что чего стоит; вторая - соразмерять и обуздывать в зависимости от этого
твои побуждения; третья - заботиться, чтобы побужденья и поступки друг другу
соответствовали, а сам ты ни в тех, ни в других не впадал в противоречие с
самим собою. (15) Если одного из трех не будет, нарушится и все остальное.
Что пользы знать цену всем вещам, если ты безудержен в побужденьях? Что
пользы подавить побуждения и держать в своей власти желанья, если ты,
действуя, не примешь в расчет времени и не будешь знать, когда, что, где и
как надлежит делать? Ведь одно дело - знать цену и достоинство вещи, другое
- выбрать нужный миг, и сверх того - обуздывать свои побужденья и браться за
дело, а не хвататься вслепую. Ведь в жизни тогда нет противоречий, когда
поступок не расходится с побуждением, а побуждение зависит от достоинства
каждого предмета и смотря по тому, стоит его домогаться или нет, становится
слабее или сильнее. (16) Естественная философия членится надвое: на учения о
телесных и о бестелесных вещах. Оба они разделяются на свои, так сказать,
ступени. Учение о телах - таким образом: во-первых, о тех, что производят
нечто, и о тех, что из них рождаются, - а рождаются первоначальные вещества.
Учение о них, по мненью некоторых, неделимо, по мненью Других - делится на
ученья о материи, о движущей все причине и о самих первоначальных веществах.
(17) Мне остается написать о разделении той части философии, что посвящена
разуму. Всякая речь либо непрерывна, либо распределена между вопрошающим и
отвечающим. Было установлено, что первая именуется SictXsxTix-^ вторая -
р-г,т&р|.х-г|. Риторика заботится о словах, их смысле и порядке; диалектика
подразделяется на две части - о словах и о значениях, то есть о предметах,
про которые говорится, и о речениях, посредством которых про них говорится.
Далее следуют бесчисленные подразделы и той, и другой. А я на этом кончу и
"расскажу лишь о главном" 8, - а не то, если я стану делить части на части,
то получится целая книга изысканий. (18) Я не хочу отбить у тебя, Луцилий,
лучший из людей, охоту все это читать, - только бы ты все прочитанное
немедля относил к людским нравам. Усмиряй себя, будоражь, если есть в тебе
вялость, обуздывай, если есть распущенность, укрощай упрямство, преследуй и
свою, и, насколько сможешь, всеобщую алчность. Тем, кто будет тебе говорить:
"Сколько можно об одном и том же?" - отвечай: (19) "Сколько можно в одном и
том же грешить? Вы хотите избавиться от лекарства, не избавившись от порока,
- а я из-за вашего отказа еще упорнее буду твердить свое. Леченье начинает
приносить пользу тогда, когда потерявшее чувствительность тело отвечает на
прикосновение болью. Я буду твердить то, что и против вашей воли пойдет вам
на пользу. Пусть хоть когда-нибудь дойдет до вас чей-нибудь нельстивый
голос, и если каждый из вас не желает слушать правду, выслушайте ее все
вместе. (20) До каких пор будете вы расширять границы владений? Для одного
хозяина тесно поле, на котором разместился бы целый народ. Куда должны
простираться ваши пашни, если для вас мало засевать земли, размерами равные
провинциям? Все теченье славных рек проходит по частным владеньям, ваши от
устья до истока огромные потоки, что служат границами огромным народам! Но и
этого мало - вам нужно вместить в пределы ваших поместий моря, нужно, чтобы
ваш управитель царствовал за Адриатическими, Ионийскими и Эгейскими водами,
чтобы острова, жилища могучих вождей, считались самым дешевым из всего
вашего достояния. Владейте, чем хотите, пусть будет именьем то, что прежде
называлось державой, присваивайте, что можете, - все равно того, что не
ваше, будет больше. (21) А теперь я обращаюсь к вам, чья расточительность
так же безбрежна, как их алчность! Вам я говорю! Долго ли еще не будет
такого озера, над которым не поднимались бы кровли ваших загородных, такой
реки, чьи берега не были бы унизаны вашими домами? Где ни пробьются горячие
ключи, там тотчас поднимутся новые пристанища роскоши. Где ни изогнется
заливом берег, вы кладете основанья построек и, довольные только созданной
руками почвою, гоните море вспять. Пусть повсеместно блистают ваши жилища,
то на горах, откуда так широк вид на сушу и на море, то на равнине, но
возносясь ввысь вровень с горами; сколько бы вы ни строили, как бы высоко ни
строили, вы - только крошечные тела и ничего больше. Зачем вам множество
спален? Ведь только в одной вы ложитесь! А где вас нет, там все не ваше.
(22) Теперь я перейду к вам, чье обжорство, бездонное и ненасытное,
обыскивает и моря, и земли. Здесь закидывают крючки, там ставят силки и
всевозможные тенета, не жалея труда на преследованье дичи и оставляя в покое
только ту, которой вы пресытились. Много ли из того, что добывают для вас
столько рук, много ли из всех яств отведают ваши утомленные наслажденьями
уста? Много ли из всей дичи, добытой с такими опасностями, попробует
господин, страдающий поносами и тошнотами? Много ли устриц, привезенных из
такой дали, скользнет в его ненасытное брюхо? Вы несчастны, ибо сами не
понимаете, что голод ваш больше вашей же утробы!" - (23) Говори это другим,
чтобы, говоря так, услышать и самому; пиши, чтобы самому читать, когда
пишешь. Все относи к нравам - для обуздания неистовых страстей. Учись для
того, чтобы знать не больше, а лучше. Будь здоров!
Письмо ХС
Сенека приветствует Луцилия!
(1) Можно ли, мой Луцилий, сомневаться в том, что жизнь наша - милость
богов, а благою делает ее философия, которой мы и обязаны больше, чем богам,
настолько же, насколько благо в жизни - лучший дар, нежели сама жизнь? Это
было бы так, когда бы и сама философия не была ниспослана богами, которые
никому не дали ее знанья, но всем - способность к ней. (2) Ведь если бы они
сделали это благо всеобщим и мы рождались бы разумными, мудрость потеряла бы
лучшее из того, что в ней есть, и принадлежала бы к вещам случайным. А
теперь самое ценное и высокое в ней то, что она не идет к нам сама, но
каждый обязан ею лишь себе и от другого ее не получит. За что было бы нам
чтить философию, если бы она зависела от чужой милости? (3) Ее труд один:
отыскивать истину обо всех делах божеских и человеческих. С нею неразлучны
справедливость, благочестье, совестливость и прочие ее спутники - связанные
и согласные между собою добродетели. Она научила чтить все божественное и
любить все человеческое, научила, что в руках богов - власть, а между людьми
- содружество, бывшее нерушимым до тех пор, пока алчность не разрушила
всякую общность и не стала причиной бедности даже для тех, кого обогатила.
Ведь они, пожелав иметь собственность, перестали владеть всем. (4) Но первые
из смертных и рожденные ими не знали порчи и следовали природе, сделав ее и
вождем, и законом и вручив себя воле лучшего среди них. Ведь подчинение
худших лучшему - в природе вещей. И во главе бессловесных стад либо самые
большие, либо самые сильные животные. Идет впереди коров не хилый бык, а
победивший прочих самцов величиной и силою; стадо слонов ведет самый
огромный, а у людей самым великим считается лучший. Потому правителя
выбирали за его душевные свойства, и счастливы были те племена, где самым
могущественным мог стать только самый лучший. Ведь тот может все, чего
хочет, кто не считает, будто может больше, чем должен. (5) В том веке,
который зовут золотым, по мненью Посидония, царствовали мудрецы. Они не
допускали драк и защищали слабейших от сильных, они убеждали и разубеждали,
показывая, что полезно, что нет. Их дальновидность заботилась о том, чтобы
соплеменники ни в чем не знали недостатка, мужество отражало опасности,
щедрость одаривала и украшала подданных. Править значило не властвовать, а
исполнять обязанность. Никто не пробовал свое могущество на тех, кто это
могущество создал, и ни у кого не было ни желания, ни причины творить обиды;
все так хорошо слушались хорошего правителя, что самое сильное, чем царь
грозил ослушникам, был уход от власти1. (6) Когда же исподволь появились
пороки, а царская власть превратилась в тиранию, возникла нужда в законах,
которые вначале предлагали те же мудрецы. Солон, основавший Афинское
государство на законах справедливости, известен среди семи мудрецов своего
века2. Живи Ликург3 в ту же пору, он вошел бы в то же священное число
восьмым. Хвалят еще законы Залевка и Харонда4, учивших людей праву не на
судной площади и не в прихожей законоведа, но в безмолвном и священном
пифагорейском уединении и создавших право для цветущей тогда Сицилии и для
греков в Италии. (7) До сих пор я согласен с Посидонием, а вот что философия
изобрела все науки, потребные для повседневной жизни, и ей принадлежит слава
создательницы ремесел, - с этим я не согласен. "Она, - говорит Посидоний,
наставила живших поодиночке людей, укрывавшихся в пещере, в какой-нибудь яме
под скалой или в дупле дерева, и научила их воздвигать жилища". А по-моему,
философия ничуть не больше придумала эти ухищрения, громоздящие постройки на
постройки, города на города, чем рыбные садки, замкнутые ради того, (8)
чтобы обжорству не грозили бури и, как бы ни бушевало море, страсть к
роскоши имела безопасные гавани для откорма каждой породы рыб. Что ты
говоришь? Философия ли вручила людям ключи и устроила засовы? Разве не
алчности был подан этим знак? Философия ли возвела высокие кровли, опасные
для жильцов? Дескать, мало было случайного крова, мало было без труда и
искусства находить себе естественное убежище! Поверь мне, счастлив был век,
еще не знавший архитекторов. (9) Вместе с роскошью родилось уменье
обтесывать бревна в четырехугольные брусья и, уверенной рукой ведя пилу по
размеченным чертам, разрезать балки.
А поначалу бревно кололи некрепкое клином,5
- ибо тогда не строили для пира покоев, способных вместить многолюдное
застолье, и не везли на длинной веренице телег, сотрясающих улицы, ни сосен,
ни елей, чтобы построить из них штучный потолок, отягченный золотом. (10)
Развилины с двух сторон поддерживали кровлю, хворост или зеленые ветви,
плотно уложенные по скатам, давали сток даже сильным дождям. И под таким вот
кровом ничего не боялись. Под соломой жили свободные, под мрамором и золотом
живут рабы. Не согласен я с Посидонием и в том, будто изделья из кованого
железа изобретены мудрыми мужами. (11) Так можно назвать мудрецами и тех,
что
Зверя сетями ловить и птиц обманывать клеем Способ нашли, оцеплять
лесные урочища псами.11
Но все это придумано человеческой хитростью, а не мудростью. (12) Не
согласен я с ним и в том, будто мудрецы нашли и железо, и медь, когда почва,
опаленная лесными пожарами, излила из неглубоких жил расплавленные металлы.
Такие вещи находят те, кто их ценит. (13) И еще мне не кажется столь уж
тонким вопрос, что стали употреблять прежде - молот или клещи. И то и другое
изобрел человек ума острого и быстрого, но не величавого и не высокого, -
как и все, чего нужно искать, согнув спину и потупясь душою в землю. Мудрецу
легко было прокормиться. Да и как же иначе, если он даже в нынешний век не
хочет ничем себя обременять? (14) Скажи мне, прошу, как можно восхищаться и
Диогеном, и Дедалом? Кто из них мудр, по-твоему? Тот, кто изобрел пилу, или
тот, кто, увидев мальчика, пьющего воду из горсти, немедля вытащил из
котомки чашку и разбил ее, обругав себя так: "Сколько же времени, глупый я
человек, таскал я лишний груз!", кто спал, свернувшись в бочке? (15) И
сегодня кого сочтешь ты мудрее: того ли, кто придумал, как устроить скрытые
трубы, чтобы шафранная вода била из них на невиданную высоту7, как вмиг
заполнить водой или осушить Еврипы, как соединить над пиршественным покоем
поворачивающиеся плиты, чтобы они показывали то одно, то другое лицо и с
каждой переменой -на столе менялся вид штучного потолка, - или того, кто
показывает себе и другим, что природа не требует от нас ничего тяжкого и
трудного, что мы можем прожить и без мраморщика и кузнеца, одеться, и не
торгуя с серийцами8, иметь все необходимое для нашего обихода, довольствуясь
тем, чего земля не прячет в недра? Если бы род человеческий услышал его, то
понял бы, что повар так же не нужен, как солдат. (16) Мудры или подобны
мудрецам были те. для кого нетрудно было попечение о теле. Необходимое
требует простой заботы, наслажденье - многих трудов. Будешь следовать
природе, - не понадобится никаких ремесленников: она не пожелала занимать
нас такими вещами и обучила всему, что сделала для нас непременным. - Холод
невыносим для нагого тела. - Что же, разве шкуры зверей и других животных не
могут вполне и с избытком защитить от холода? разве многие племена не
одевают тела древесной корой? разве птичьи перья не скрепляются так, чтобы
получилась одежда? разве и в наши дни большинство скифов не надевает лисьих
и мышиных шкурок, мягких на ощупь и непроницаемых для ветра? - (17) Но нужно
еще густой тенью прогонять летний зной. - Что же, разве древность не
оставила множества укромных мест, выдолбленных или безжалостным временем,
или другой какою причиною и превратившихся в пещеры? Что же, разве не делали
вручную плетенок из любой лозы, не обмазывали их дешевой глиной, не крыли
потом крыши соломой, или чем-нибудь принесенным из лесу и не проводили
безмятежно зиму под дождями, стекавшими со скатов? Что же, разве не прячутся
в землянках племена, обитающие близ Сиртов, у которых из-за чрезмерного
солнечного жара нет более надежного укрытья для защиты от зноя, чем сама
иссушенная почва? (18) Природа, позволившая всем животным жить легко, не
была так враждебна человеку, чтобы он один не мог обойтись без наук и
ремесел. Нет нам от нее такого приказа, нет нужды через силу добывать то,
без чего не прожить. Мы рождены на все готовое, но, пресытившись легко
доступным, обрекли себя на трудности. Все, что теперь достается ценой
бессчетных хлопот: и кров, и покров, согревающий тело, и пища, - попадалось
на каждом шагу и давалось задаром или стоило малого труда, потому что меру
указывала необходимость. Мы сами сделали все драгоценным и редким, сделали
так, что без великого и многообразного уменья ничего нельзя добыть. (19) А
природа дает вдоволь всего, что ей требуется. Страсть к роскоши отошла от
природы, она ежедневно сама себя разжигает и растет уже много веков,
изобретательностью способствуя порокам. Сперва она пожелала лишнего, потом
противоестественного, а напоследок превратила душу в рабыню тела и заставила
ее служить его похоти. Все эти ремесла, шум которых будоражит город,
работают на потребу телу, которому прежде отпускали столько, сколько рабу, а
теперь подносят все, как хозяину. Поэтому в той мастерской ткут, в этой
куют, в той варят духи, тут учат изнеженным телодвиженьям, там - изнеженным,
расслабленным напевам. Потерялась естественная мера, ограничивающая желания
необходимым; теперь желать, сколько нужно, значит, слыть деревенщиной или
нищим. (20) Трудно поверить, Луцилий, до чего легко приятность речи уводит
прочь от истины даже великих людей. Вот Посидоний (по-моему, один из тех,
чей вклад в философию больше прочих): ему хочется описать сначала, как одни
нитки сучатся, другие тянутся из мягкого распушенного волокна, потом как
подвешенный груз выпрямляет и натягивает основу, как пропущенный уток, чтобы
смягчить жесткость сжимающей его с двух сторон основы, бердом прижимается
нить к нити, - и он говорит, будто ткацкое искусство изобрели мудрецы,
позабыв, насколько позже был придуман более тонкий его род, когда
Держит основу навой; станок - разделяет тростинка; Вот уж продет и уток
меж острыми зубьями: пальцы Перебирают его. Проводя между нитей основы
Зубьями берда, его прибивают они, ударяя.. .9
А что если бы довелось ему взглянуть на ткани нашего времени, из
которых шьется ничего не прячущая одежда, не защищающая не только тела, но и
стыдливости? (21) Потом он переходит к земледельцам и не менее красноречиво
описывает землю, однажды и дважды пропаханную плугом, чтобы рыхлая почва
легче давала путь корням, а после брошенное в борозды семя и травы,
выполотые вручную, затем чтобы случайные дикие всходы не погубили посева. И
это, по его словам, есть дело мудреца, как будто сейчас землепашцы не
придумывают много новых способов увеличить плодородие. (22) А потом, не
довольствуясь этими уменьями, он посылает мудреца на мельницу и в пекарню.
Вот что он рассказывает о том, как мудрец, подражая природе, стал выделывать
хлебы: "Зерна во рту дробятся твердостью зубов, когда они сходятся, а что не
попадает под них, то язык подталкивает к тем же зубам; потом примешивается
слюна, чтобы глоток легче проскользнул в горло; а попав в утробу, пища
переваривается теплом желудка и лишь тогда переходит в тело. (23) Следуя
этому примеру, кто-то положил один шероховатый камень на другой, наподобие
зубов, половина которых неподвижна и ожидает движенья другой половины. Потом
трением камня о камень он стал дробить зерна, перемалывая их вновь и вновь,
пока они, растертые много раз, не измельчались совсем. Затем он полил муку
водой и принялся усердно месить ее, пока она не стала податливой; тогда он
вылепил хлеб, который сперва пекся в горячей золе и на раскаленных кирпичах;
позже были изобретены печи и другие устройства, где жар послушен нашему
усмотренью". Не хватает только, чтобы он и сапожное ремесло объявил
изобретеньем мудрецов! (24) До всего этого додумался разум, -но не поистине
правый разум. Ведь такие изобретенья - дело человека, а не мудреца, точно
так же как суда, на которых мы пересекаем реки, пересекаем моря. приладив
паруса, улавливающие напор ветра, приспособив сзади руль, поворачивающий
судно туда и сюда (пример тут взят с рыб, которые легким движением хвоста
вправо или влево направляют в сторону свой быстрый ход). (25) "Все это, -
говорит Посидоний, - изобрел мудрец, но счел слишком ничтожным, чтобы
заниматься самому, и отдал более скромным помощникам". Нет, все это и
придумано теми, кто по сей день этим занят. Мы знаем такие вещи, что были
созданы на нашей памяти - например, зеркальные окна, пропускающие дневной
свет через прозрачную черепицу, или приподнятые полы бань и вделанные в
стену трубы, по которым проходит тепло, равномерно нагревая все и снизу, и
сверху. Что говорить о мраморе, которым сверкают и дома и храмы? О круглых и
лощеных каменных громадах, поддерживающих портики и залы, способные вместить
целый город? О значках, слово за словом подхватывающих сколь угодно быструю
речь 10, так что скорость руки поспевает за проворством языка? Все это
придумано ничтожными рабами. (26) Мудрость же стоит выше: она не обучает
работать руками, она - наставница душ. Хочешь знать, что ею добыто, что
создано? Не непристойные телодвижения, не напевы для труб и флейты,
превращающих в звук проходящее сквозь них или излетающее из них дыхание; не
оружье, не стены, не войны; нет, она мыслит о пользе, лелеет мир, зовет род
людской к согласию. (27) Она, повторяю, не кузнец необходимейших орудий.
Зачем приписывать ей так мало? Перед тобою та, чье искусство - устраивать
жизнь. А все прочие искусства у нее в подчинении: ведь ей подвластна жизнь,
а потому и все, что служит украшению жизни, которую она, впрочем, направляет
к блаженству, ведет к нему, открывает к нему пути. (28) Она показывает, что
беда, а что кажется бедою; избавляет души от тщеславия и дарит им стойкое
величье; душу спесивую и красующуюся попусту обуздывает; не позволяет нам не
знать разницы между величием и напыщенностью; дает нам постичь и природу, и
себя самое. Она объясняет, что такое боги и каковы они; что такое подземные
силы, и лары, и гении, и божества второго рода - ставшие вечными души; где
они пребывают, что делают, что могут и чего хотят. Таково ее посвящение,
отворяющее не городское святилище, но огромный храм всех богов, именуемый
миром, и в нем открывающее духовному взору подлинные кумиры, подлинные лики,
- потому что для столь величавого зрелища глаза слишком слабы. (29) Потом
она восходит к началам всех вещей, к заложенному в основе всего вечному
разуму и силе, развивающей семена сущего, каждое на особый лад. Потом она
принимается за исследованье души, - откуда она, где она, долговечна ли, на
сколько членов разделена. Затем философия переходит от тел к бестелесному,
разбирая, что такое истина и каковы ее доказательства, и еще - как различить
двусмысленное в жизни и в словах, ибо и тут и там истина и ложь перемешаны.
(30) Я утверждаю, что мудрец не отошел от низких ремесел, как пола-. гает
Посидоний, но вообще к ним не приближался. Он бы счел, что недостойно
изобретать нечто недостойное вечного употребления, не взял бы того, что
придется отложить. - (31) "Анахарсис11, - говорит Посидоний, изобрел
гончарный круг, на котором лепят сосуды". А потом, встретив гончарный круг у
Гомера, предпочитают думать, будто под-ложны эти стихи, а не предание. Я не
спорю, что эту вещь создал Анахарсис; а если так, значит, изобрел ее мудрец,
- но не как мудрец: ведь все мудрецы многое делают не как мудрецы, а как
люди. Представь себе быстроногого мудреца: он всех обгонит, но как
быстроногий бегун, а не как мудрец. Я бы хотел показать Посидонию
стеклодува, который дыханием придает стеклу множество таких форм, каких не
вылепит и умелая рука. А способ этот отыскали после того, как стало
невозможно от...
