Плутарх. Никий и Красс
страница №3
...лучае - воздержится. После такого ответа искатьконсульства решились и некоторые другие, в том числе Домиций. Но когда Красс
и Помпей явно обнаружили свои намерения, иные из соискателей, испугавшись,
отступили, Домиция же, своего родственника и друга, подбодрял Катон, увещая
и побуждая не отказываться от надежды, так как ему предстоит бороться за
общую свободу; ибо Помпею и Крассу нужна не консульская должность, а
тиранния, и то, что ими делается, - не соискание консульства, а захват
провинций и войск. Внушая все это и сам думая так, Катон привел Домиция на
форум едва ли не против его воли, причем многие к ним примкнули. И немало
удивлялись люди: "Почему Помпей и Красс вторично ищут консульства, почему
опять оба вместе, почему не с кем-либо другим? Ведь у нас есть много мужей,
несомненно достойных управлять делами вместе с Крассом или вместе с
Помпеем". Устрашившись этих толков, пособники Помпея не остановились ни
перед какими бесчинствами и насилиями и в довершение всего устроили засаду
Домицию, еще до света спускавшемуся на форум в сопровождении других лиц,
убили несшего перед ним факел, многих ранили, в том числе Катона, а прочих
обратили в бегство и заперли в доме, после чего Помпей и Красс были избраны
консулами. Вскоре они опять окружили курию вооруженными людьми, прогнали с
форума Катона и убили нескольких человек, оказавших сопротивление; Цезарю
они продлили власть на второе пятилетие, а себе из провинций выбрали Сирию и
обе Испании. Был брошен жребий: Сирия досталась Крассу, испанские же
провинции - Помпею.
16. Жеребьевка эта удовлетворила всех. Большинство народа желало, чтобы
Помпей находился поблизости от города, да и Помпей, влюбленный в свою жену
{14}, намерен был проводить здесь большую часть времени. Красс же, как
только выпал ему жребий, не мог скрыть своей радости, считая, что более
блестящей удачи, чем на этот раз, у него еще не бывало. Перед народом и
посторонними он еще как-то себя сдерживал, но среди близких ему людей
говорил много пустого и ребяческого, не соответствующего ни его возрасту, ни
характеру, ибо вообще-то он вовсе не был хвастуном и гордецом. Но тогда,
возгордясь безмерно и утратив рассудок, уже не Сирией и не парфянами
ограничивал он поле своих успехов, называл детскими забавами походы Лукулла
против Тиграна и Помпея против Митридата, и мечты его простирались до
бактрийцев, индийцев и до моря, за ними лежащего. Хотя в постановлении
Народного собрания, касавшемся Красса, ничего не было сказано о парфянской
войне, но все знали, что Красс к ней неудержимо стремится. К тому же Цезарь
написал ему из Галлии, одобряя его намерения и поощряя его к войне. Так как
народный трибун Атей обнаружил намерение препятствовать походу Красса и
многие к нему присоединились, считая недопустимым, чтобы кто-либо пошел
войной против людей, ни в чем не провинившихся, да притом еще связанных с
Римом договором, Красс, испугавшись, обратился к Помпею с просьбой оказать
ему поддержку и проводить его из города. Ибо велик был почет, каким
пользовался Помпей среди простого народа. И на этот раз вид Помпея, идущего
впереди со спокойным взором и спокойным лицом, успокоил толпу, собравшуюся
было поднять крик и задержать Красса: люди молча расступились и дали им
дорогу. Но навстречу выступил Атей и начал с того, что обратился к Крассу,
умоляя не идти дальше, а затем приказал ликтору схватить и остановить его.
Однако другие трибуны этому воспротивились, и ликтор отпустил Красса, Атей
же подбежал к городским воротам, поставил там пылающую жаровню, и, когда
Красс подошел, Атей, воскуряя фимиам и совершая возлияния, начал изрекать
страшные, приводящие в трепет заклятия и призывать, произнося их имена,
каких-то ужасных, неведомых богов. По словам римлян, эти таинственные
древние заклинания имеют такую силу, что никто из подвергшихся им не избежал
их действия, да и сам произносящий навлекает на себя несчастье, а потому
изрекают их лишь немногие и в исключительных случаях. Поэтому и Атея
порицали за то, что он, вознегодовав на Красса ради государства, на это же
государство наложил такие заклятия и навел такой страх.
17. Красс прибыл в Брундизий. Море, как всегда зимою, было неспокойно,
но Красс ждать не стал, отплыл и потерял в пути много судов. Собрав
уцелевшую часть войска, он спешно двинулся сушей, через Галатию. Здесь
застал он царя Дейотара, человека очень старого, занятого тогда основанием
нового города. "Царь! - сказал он ему шутя, - в двенадцатом часу {15}
начинаешь ты строить". А галат, засмеявшись, ответил: "Да и ты, император,
как я вижу, не слишком-то рано идешь на парфян". Крассу было за шестьдесят,
а выглядел он еще старше своих лет.
На первых порах по прибытии на место течение дел отвечало надеждам
Красса. Ибо он без труда навел мост через Евфрат, спокойно переправил войско
и занял многие города в Месопотамии, сдавшиеся ему добровольно. В одном из
них, где неограниченно правил некий Аполлоний, было убито сто римских
солдат, после чего Красс привел к городу войско и, овладев им, разграбил все
ценности, а жителей продал в рабство. Греки называли этот город Зенодотией.
По случаю покорения его Красс позволил войску провозгласить себя
императором, чем навлек на себя великий стыд, так как, удовлетворившись
столь малым, показал, что у него нет никакой надежды совершить что-либо
большее. Оставив в покоренных городах караульные отряды, общим числом в семь
тысяч пехотинцев и тысячу всадников, сам Красс ушел в Сирию на зимние
квартиры и, кроме того, - чтобы встретиться с сыном, который во главе тысячи
отборных всадников прибыл от Цезаря из Галлии, украшенный знаками отличия за
доблесть.
Можно полагать, что это было первой его ошибкой (если не считать самого
похода, оказавшегося величайшей из ошибок): вместо того, чтобы идти вперед и
занять Вавилон и Селевкию, города, неизменно враждебные парфянам, он дал
врагам время подготовиться. Обвиняли Красса и за дела его в Сирии, которые
подобали скорее дельцу, чем полководцу. Ибо не проверкою своих вооруженных
сил занимался он и не упражнением солдат в военных состязаниях, а исчислял
доходы с городов и много дней подряд взвешивал и мерил сокровища богини в
Иераполе {16}, предписывал городам и правителям производить набор воинов, а
потом за деньги освобождал их от этой повинности. Всем этим Красс обесславил
себя и заслужил презрение. И вот от этой самой богини, которую иные называют
Афродитой, иные Герой, а иные считают причиной и естественной силой,
породившей из влаги начала и зачатки всего и открывшей людям первоисточник
всех благ, было ему первое знамение: при выходе из храма первым упал молодой
Красс, а затем, запнувшись за него, упал и старший.
18. В то время как Красс стал уже стягивать войска, снимая их с зимних
стоянок, к нему явились послы от Арсака с кратким извещением: они заявили,
что если войско послано римским народом, то война будет жестокой и
непримиримой, если же, как слышно, Красс поднял на парфян оружие и захватил
их земли не по воле отечества, а ради собственной выгоды, то Арсак
воздерживается от войны и, снисходя к годам Красса, отпускает римлянам их
солдат, которые находятся скорее под стражей, чем на сторожевой службе.
Когда же Красс стал хвастаться, что даст ответ в Селевкии, старший из
послов, Вагиз, засмеялся и, показав ему на обращенную вверх ладонь, ответил:
"Скорее тут вырастут волосы, Красс, чем ты увидишь Селевкию". Затем послы
возвратились к царю Гироду и объявили, что предстоит война.
Между тем из городов Месопотамии, в которых стояли римские гарнизоны,
явились, насилу вырвавшись оттуда, несколько солдат с тревожными вестями.
Они видели собственными глазами целые скопища врагов и были свидетелями
сражений, данных неприятелем при штурмах городов. Все это они передавали,
как водится, в преувеличенно страшном виде, уверяя, будто от преследующих
парфян убежать невозможно, сами же они в бегстве неуловимы, будто их
диковинные стрелы невидимы в полете и раньше, чем заметишь стрелка, пронзают
насквозь все, что ни попадается на пути, а вооружение закованных в броню
всадников такой работы, что копья их все пробивают, а панцири выдерживают
любой удар. Солдаты слышали это, и мужество их таяло. Раньше они были
уверены, что парфяне ничем не отличаются ни от армян, ни от каппадокийцев,
которых Лукулл бил и грабил, сколько хотел, считали, что самое трудное в
этой войне - предстоящий долгий путь и преследование беглецов, ускользающих
из рук, а теперь, вопреки надеждам, предвидели борьбу и большие опасности,
так что даже некоторые из начальников полагали, что Крассу следовало бы
остановиться и созвать совет, чтобы вновь обсудить общее положение дел. В
числе их был и квестор Кассий {17}. Да и гадатели тайно давали знать, что
при жертвоприношениях Крассу постоянно выходят дурные и неотвратимые
предзнаменования. Но Красс не обращал внимания ни на гадателей, ни на тех,
кто советовал ему что-либо другое, кроме как торопиться.
19. В особенности же ободрил Красса Артабаз, царь армянский. Он прибыл
в лагерь с шестью тысячами всадников - то были, как их называли, царские
стражи и провожатые. Артабаз обещал еще десять тысяч конных латников и три
тысячи пехоты, беря их содержание на себя. Царь убеждал Красса вторгнуться в
Парфию через Армению, так как там он не только будет иметь в изобилии все
необходимое для войска, - об этом позаботится сам царь, - но и совершит путь
в безопасности, будучи защищен он врага горами, непрерывной чередой холмов,
словом местностью, неудобопроходимой для конницы - единственной силы парфян.
Красс остался очень доволен расположением царя и его щедрой помощью, но
сказал, что пойдет через Месопотамию, где оставлено много храбрых римских
воинов. После этого царь армянский уехал.
В то время как Красс переправлял войско через реку {18} у Зевгмы, много
раз прогрохотал небывалой силы гром, частые молнии засверкали навстречу
войску, и ветер, сопровождаемый тучами и грозой, налетев на понтонный мост,
разрушил и разметал большую его часть. Место, где Красс предполагал разбить
лагерь, было дважды поражено молнией. Одна из лошадей полководца в блестящей
сбруе увлекла возничего к реке и исчезла под водою. Говорят также, что
первый орел, который был поднят, сам собою повернулся назад. И еще
совпадение: когда после переправы солдатам стали раздавать еду, в первую
очередь были выданы чечевица и соль, которые у римлян считаются знаками
траура и ставятся перед умершими. Затем у самого Красса, когда он произносил
речь, вырвались слова, страшно смутившие войско. Ибо он сказал, что мост
через реку он приказывает разрушить, дабы никто из солдат не вернулся назад.
Он должен был бы, почувствовав неуместность этих слов, взять их обратно или
объяснить их смысл оробевшим людям. Но Красс со свойственной ему
самоуверенностью пренебрег этим. Наконец, в то время как он приносил
очистительную жертву и жрец подал ему внутренности животного, он выронил их
из рук. Видя опечаленные лица присутствующих, Красс, улыбнувшись, сказал:
"Такова уж старость! Но оружия мои руки не выронят".
20. С этого места он двинулся вдоль реки с семью легионами, без малого
четырьмя тысячами всадников и легковооруженными в числе, приблизительно
равном числу всадников. Несколько лазутчиков, вернувшись из разведки,
донесли, что местность совершенно безлюдна, но замечены следы множества
лошадей, как бы совершивших поворот и уходящих от преследования. После этого
и сам Красс еще больше утвердился в своих надеждах на успех, и воины
прониклись пренебрежением к парфянам, думая, что те даже не вступят в бой.
Кассий же вновь обратился к Крассу с советом, говоря, что лучше всего было
бы ему задержать войско в одном из охраняемых караульными отрядами городов,
пока он не узнает о неприятеле чего-либо достоверного, если же не узнает, то
двигаться на Селевкию вдоль реки. В этом случае суда с продовольствием, идя
рядом с войском, смогут в изобилии доставлять продукты, и к тому же река
защитит войско от обходов с фланга, и оно будет в постоянной готовности
встретить противника лицом к лицу и вступить в бой на равных условиях.
21. Пока Красс все это обдумывал и взвешивал, явился вождь арабского
племени по имени Абгар, человек лукавый и коварный, ставший для Красса и его
войска самым большим и решающим злом из всех, какие судьба соединила для их
погибели. Некоторые из тех, кто участвовал в походах Помпея, знали его как
человека, в какой-то мере пользовавшегося вниманием римского полководца и
прослывшего другом римского народа. А теперь он был подослан военачальниками
парфянского царя с тем, чтобы, сопутствуя Крассу, попытаться завлечь его как
можно дальше от реки и холмов на необъятную равнину, где можно было бы его
окружить, ибо парфяне решили пойти на все, лишь бы избежать встречи с
римлянами лицом к лицу. Итак, явившись к Крассу, варвар (а речь его обладала
силою убеждения) стал превозносить Помпея как своего благодетеля, выразил
восхищение воинской мощью Красса, но вместе с тем порицал его за
медлительность, за то, что он чего-то ждет и все готовится, как будто ему
нужно оружие, а не проворность рук и ног для борьбы против людей, которые
давно только о том и помышляют, как бы, забрав наиболее ценные вещи и тех,
кто им дорог, умчаться к скифам и гирканам. "Но все же, если ты намерен
сразиться, - говорил он, - следует поспешить, пока царь не собрал в одно
место все свои силы, потому что теперь против вас брошены только Сурена {19}
и Силлак с наказом отвлечь на себя ваше внимание, самого же царя нигде не
видно".
Все это была ложь: Гирод, разделив с самого начала свои силы на две
части, сам в отместку Артабазу разорял Армению, Сурену же послал против
римлян - и поступил он так отнюдь не из высокомерия, как говорят иные. Ибо
не подобало бы тому, кто даже Красса, первого человека в Риме, считает
недостойным себя противником, идти войной на Артабаза, нападать на армянские
села и опустошать их. На самом деле царь, как видно, испугался опасности и
словно бы засел в засаде в ожидании будущего, а Сурену послал вперед
помериться с неприятелем силами в бою и сбивать его с пути. Сурена же был
человек далеко недюжинный: по богатству, знатности рода и славе он занимал
второе место после царя, мужеством же и талантом превосходил среди парфян
всех своих современников; к тому же никто не мог сравняться с ним ни ростом,
ни красотою. В поход выступал он не иначе, как везя за собой припасы на
тысяче верблюдов и двести повозок с наложницами; тысячи конников, закованных
в броню, и еще большее число легковооруженных сопровождали его особу; всех
же всадников, прислужников и рабов было у него не менее десяти тысяч. По
происхождению своему он владел наследственным правом первым возложить на
царя диадему при вступлении его на престол. А того же Гирода, находившегося
в изгнании, он вернул парфянам и овладел для него великою Селевкией, первым
взойдя на стену и собственной рукою обратив в бегство противников. В ту пору
ему не было еще и тридцати лет, а он заслужил уже величайшую славу своей
рассудительностью и умом. Ими-то главным образом он и погубил Красса, ибо
тот, отуманенный сначала самонадеянностью и гордыней, а позже под влиянием
страхов и несчастий стал легко поддаваться на обманы.
22. Итак, варвар, убедив Красса и отвлекши его от реки, вел римлян по
равнине - дорогой, сначала удобной и легкой, а затем крайне тяжелой: на пути
лежали глубокие пески, и трудно было идти по безлесным и безводным равнинам,
уходившим из глаз в беспредельную даль. Воины не только изнемогали от жажды
и трудностей пути, но и впадали в уныние от безотрадных картин: они не
видели ни куста, ни ручья, ни горного склона, ни зеленеющих трав - их взорам
представлялись морю подобные волны песков, окружавшие войско со всех сторон.
Уже в этом проглядывал коварный замысел, а тут явились и послы от Артабаза
Армянского и рассказали о том, как жестоко страдает он в напряженной борьбе
с обрушившимся на него Гиродом; лишенный возможности послать подмогу Крассу,
он советует ему либо - что лучше всего - повернуть и, соединясь с армянами,
сообща бороться против Гирода, либо идти дальше, но при этом всегда
становиться лагерем на высотах, избегая мест, удобных для конницы. Однако
Красс, в гневе и безрассудстве своем, ничего в ответ не написал и велел лишь
сказать, что теперь у него нет времени для Армении, а позже он явится туда
для расправы с Артабазом за его предательство.
Кассий вознегодовал и на этот раз, но Красса, не желавшего его слушать,
перестал переубеждать, варвара же наедине осыпал бранью: "Какой злой дух,
сквернейший из людей, привел тебя к нам? Какими зельями и приворотами
соблазнил ты Красса, ввергнув войско в разверстую глубь пустыни, идти путем,
приличествующим скорее главарю разбойничьей шайки кочевников, чем римскому
полководцу?" А лукавый варвар униженно просил и уговаривал потерпеть еще
немного, а над воинами, идя рядом и оказывая им помощь, подшучивал и говорил
со смехом: "Вы, должно быть, воображаете себя шагающими по родной Кампании,
если так тоскуете по воде ключей и ручьев, по тени деревьев, по баням и
гостиницам, забывая, что вы уже переступили границы арабов и ассирийцев!"
Так-то Абгар поучал римлян и, прежде чем его предательство обнаружилось,
ускакал, не таясь от Красса, а уверив его в том, что хочет подготовить ему
успех и спутать все расчеты неприятеля.
23. В тот день Красс, говорят, вышел не в пурпурном плаще, как это в
обычае у римских полководцев, а в черном, спохватившись же, тотчас его
сменил; затем, некоторые из знамен были подняты знаменосцами с таким трудом
и после столь долгих усилий, будто они вросли в землю. Красс, однако,
смеялся над этим и спешил в путь, принуждая пехоту поспевать за конницей. Но
тут несколько человек из числа посланных в разведку вернулись с известием,
что остальные перебиты неприятелем, что сами они с трудом спаслись бегством,
а враги в великом множестве смело идут на римлян. Все встревожились, Красс
же, совершенно ошеломленный, еще не совсем придя в себя, стал наспех строить
войско в боевой порядок. Сначала он, как предлагал Кассий, растянул пеший
строй по равнине на возможно большее расстояние в предупреждение обходов,
конницу же распределил по обоим крыльям, но потом изменил свое решение и,
сомкнув ряды, построил войско в глубокое каре, причем с каждой стороны
выставил по двенадцати когорт, а каждой когорте придал по отряду всадников,
дабы ни одна из частей войска не осталась без прикрытия конницы и можно было
бы ударить на врага в любом направлении, не страшась за собственную
безопасность. Один из флангов он поручил Кассию, другой - молодому Крассу, а
сам стал в центре. Продвигаясь в таком порядке, они подошли к речке,
название которой Баллис. Река была невелика и не обильна водой, но в эту
сушь и зной, после трудностей безводного, полного тягот пути, воины очень ей
обрадовались. Большая часть начальников полагала, что здесь и надлежит
расположиться на отдых и ночевку, разузнать, насколько это возможно, какова
численность и боевое построение врагов, а с рассветом двинуться против них.
Но, побуждаемый сыном и его всадниками, которые советовали идти вперед и
вступить в бой, Красс приказал, чтобы, кто хочет, ели и пили, оставаясь в
строю, и, не дав людям как следует утолить голод и жажду, повел их не ровным
шагом, с передышками, как это делается перед битвой, а быстро, без
остановок, до тех пор, пока они не увидели неприятеля, который, против
ожидания, не показался римлянам ни многочисленным, ни грозным: Сурена
заслонил передовыми отрядами основные свои силы и скрыл блеск вооружения,
приказав воинам заслониться плащами и кожами. Когда же парфяне подошли
ближе, их военачальник подал знак, и вся равнина сразу огласилась глухим
гулом и наводящим трепет шумом. Ибо парфяне, воодушевляя себя перед боем, не
трубят в рога и трубы, а поднимают шум, колотя в обтянутые кожей полые
инструменты, которые обвешиваются кругом медными погремками. Эти инструменты
издают какой-то низкий, устрашающий звук, смешанный как бы со звериным ревом
и раскатами грома; парфяне хорошо знают, что из всех чувствований слух
особенно легко приводит душу в замешательство, скорее всех других возбуждает
в ней страсти и лишает ее способности к здравому суждению.
24. Устрашив римлян этими звуками, парфяне вдруг сбросили с доспехов
покровы и предстали перед неприятелем пламени подобные - сами в шлемах и
латах из маргианской, ослепительно сверкавшей стали, кони же их в латах
медных и железных. Явился и сам Сурена, огромный ростом и самый красивый из
всех; его женственная красота, казалось, не соответствовала молве об его
мужестве - по обычаю мидян, он притирал лицо румянами и разделял волосы
пробором, тогда как прочие парфяне, чтобы казаться страшнее, носят волосы на
скифский лад, опуская их на лоб. Первым намерением парфян было прорваться с
копьями, расстроить и оттеснить передние ряды, но, когда они распознали
глубину сомкнутого строя, стойкость и сплоченность воинов, то отступили
назад и, делая вид, будто в смятении рассеиваются кто куда, незаметно для
римлян охватывали каре кольцом. Красс приказал легковооруженным броситься на
неприятеля, но не успели они пробежать и нескольких шагов, как были
встречены тучей стрел; они отступили назад, в ряды тяжелой пехоты и положили
начало беспорядку и смятению в войске, видевшем, с какой скоростью и силой
летят парфянские стрелы, ломая оружие и пронзая все защитные покровы - и
жесткие и мягкие - одинаково. А парфяне, разомкнувшись, начали издали со
всех сторон пускать стрелы, почти не целясь (римляне стояли так скученно и
тесно, что и умышленно трудно было промахнуться), круто сгибая свои тугие
большие луки и тем придавая стреле огромную силу удара. Уже тогда положение
римлян становилось бедственным: оставаясь в строю, они получали рану за
раной, а пытаясь перейти в наступление, были бессильны уравнять условия боя,
так как парфяне убегали, не прекращая пускать стрелы. В этом они после
скифов искуснее всех; да и нет ничего разумнее, как, спасаясь, защищаться и
тем снимать с себя позор бегства.
25. Пока римляне надеялись, что парфяне, истощив запас стрел, либо
воздержатся от сражения, либо вступят в рукопашный бой, они все же не теряли
мужества. Но когда стало известно, что поблизости стоит множество верблюдов,
навьюченных стрелами, откуда, подъезжая, их берут передовые воины, Красс, не
видя этому конца, стал падать духом. Через посланных он велел своему сыну
постараться заставить неприятелей принять бой раньше, чем они его окружат:
ибо парфянская конница устремлялась главным образом на него, чтобы обойти
крыло, которым он командовал, и ударить ему в тыл. Итак, молодой Красс, взяв
тысячу триста всадников, в том числе тысячу прибывших от Цезаря, пятьсот
лучников, а из тяжеловооруженных - ближайшие восемь когорт, повел их
обходным движением в атаку. Но стремившиеся окружить его парфяне, потому ли,
что попали в болото {20}, как некоторые полагают, или же замышляя захватить
Красса как можно дальше от отца, повернули назад и поспешно ускакали. Красс,
крича, что враги дрогнули, погнался за ними, а с ним вместе Цензорин и
Мегабакх. Последний выдавался мужеством и силой, Цензорин же был удостоен
сенаторского звания и отличался как оратор; оба были товарищи Красса и его
сверстники. Они увлекли за собой конницу, пехота тоже не отставала, в
надежде на победу охваченная рвением и радостью.
Римлянам представлялось, что они одерживают верх и гонятся за
неприятелем, пока, продвинувшись далеко вперед, они не поняли обмана: враги,
которых они считали убегающими, повернули против них, и сюда же устремились
другие, в еще большем числе. Римляне остановились в расчете, что, видя их
малочисленность, парфяне вступят в рукопашный бой. Но те выстроили против
римлян лишь своих броненосных конников, остальную же конницу не построили в
боевой порядок, а пустили скакать вокруг них. Взрывая копытами равнину,
парфянские кони подняли такое огромное облако песчаной пыли, что римляне не
могли ни ясно видеть, ни свободно говорить. Стиснутые на небольшом
пространстве, они сталкивались друг с другом и, поражаемые врагами, умирали
не легкою и не скорою смертью, но корчились от нестерпимой боли, и, катаясь
с вонзившимися в тело стрелами по земле, обламывали их в самих ранах,
пытаясь же вытащить зубчатые острия, проникшие сквозь жилы и вены, рвали и
терзали самих себя. Так умирали многие, но и остальные не были в состоянии
защищаться. И когда Публий призывал их ударить на броненосных конников, они
показывали ему свои руки, приколотые к щитам, и ноги, насквозь пробитые и
пригвожденные к земле, так что они не были способны ни к бегству, ни к
защите. Тогда Публий, ободрив конницу, стремительно ринулся на врагов и
схватился с ними врукопашную. Но не равны были его силы с неприятельскими ни
в нападении, ни в обороне: галлы били легкими, коротенькими дротиками в
панцири из сыромятной кожи или железные, а сами получали удары копьем в
слабо защищенные, обнаженные тела. Публий же больше всего полагался именно
на них и с ними показал чудеса храбрости. Галлы хватались за вражеские копья
и, сходясь вплотную с врагами, стесненными в движениях тяжестью доспехов,
сбрасывали их с коней. Многие же из них, спешившись и подлезая под брюхо
неприятельским коням, поражали их в живот. Лошади вздымались на дыбы от боли
и умирали, давя и седоков своих и противников, перемешавшихся друг с другом.
Но галлов жестоко мучила непривычная для них жажда и зной. Да и лошадей
своих они чуть ли не всех потеряли, когда устремлялись на парфянские копья.
Итак, им поневоле пришлось отступить к тяжелой пехоте, ведя с собой Публия,
уже изнемогавшего от ран. Увидя поблизости песчаный холм, римляне отошли к
нему; внутри образовавшегося круга они поместили лошадей, а сами сомкнули
щиты, рассчитывая, что так им легче будет отражать варваров. Но на деле
произошло обратное. Ибо на ровном месте находящиеся в первых рядах до
известной степени облегчают участь стоящих за ними, а на склоне холма, где
все стоят один над другим и те, что сзади, возвышаются над остальными, они
не могли спастись и все одинаково подвергались обстрелу, оплакивая свое
бессилие и свой бесславный конец.
При Публии находились двое греков из числа жителей соседнего города
Карры - Иероним и Никомах. Они убеждали его тайно уйти с ними и бежать в
Ихны - лежащий поблизости город, принявший сторону римлян. Но он ответил,
что нет такой страшной смерти, испугавшись которой Публий покинул бы людей,
погибающих по его вине, а грекам приказал спасаться и, попрощавшись,
расстался с ними. Сам же он, не владея рукой, которую пронзила стрела, велел
оруженосцу ударить его мечом и подставил ему бок. Говорят, что и Цензорин
умер подобным же образом, а Мегабакх сам покончил с собою, как и другие
виднейшие сподвижники Публия. Остальных, продолжавших еще сражаться,
парфяне, поднимаясь по склону, пронзали копьями, а живыми, как говорят,
взяли не более пятисот человек. Затем, отрезав головы Публию и его
товарищам, они тотчас же поскакали к Крассу.
26. А положение Красса было вот какое. После того как он приказал сыну
напасть на парфян, кто-то принес ему известие, что неприятель обращен в
бегство и римляне, не щадя сил, пустились в погоню. Заметив вдобавок, что и
те парфяне, которые действовали против него, уже не так настойчиво нападают
(ведь большая их часть ушла вслед за Публием), Красс несколько ободрился,
собрал свое войско и отвел его на возвышенность в надежде, что скоро
вернется и сын. Из людей, которых Публий, очутившись в опасности, отправлял
к нему, посланные первыми погибли, наткнувшись на варваров, а другие, с
великим трудом проскользнув, сообщали, что Публий пропал, если ему не будет
скорой и сильной подмоги. Тогда Крассом овладели одновременно многие
чувства, и он уже ни в чем не отдавал себе ясного отчета. Терзаемый разом и
беспокойством за исход всего дела и страстным желанием прийти на помощь
сыну, он, в конце концов, сделал попытку двинуть войско вперед. Но в это
самое время стали подходить враги, еще больше прежнего нагоняя страх своими
криками и победными песнями, и опять бесчисленные литавры загремели вокруг
римлян, ожидавших начала новой битвы. Те из парфян, которые несли воткнутую
на копье голову Публия, подъехали ближе, показали ее врагам и, издеваясь,
спрашивали, кто его родители и какого он роду, ибо ни с чем не сообразно,
чтобы от такого отца, как Красс, - малодушнейшего и худшего из людей, мог
родиться столь благородный и блистающий доблестью сын. Зрелище это сильнее
всех прочих бед сокрушило и расслабило души римлян, и не жажда отмщения, как
следовало бы ожидать, охватила их всех, а трепет и ужас. Однако же Красс,
как сообщают, в этом несчастье превзошел мужеством самого себя. Вот что
говорил он, обходя ряды: "Римляне, меня одного касается это горе! А великая
судьба и слава Рима, еще не сокрушенные и не поколебленные, зиждутся на
вашем спасении. И если у вас есть сколько-нибудь жалости ко мне, потерявшему
сына, лучшего на свете, докажите это своим гневом против врагов. Отнимите у
них радость, покарайте их за свирепость, не смущайтесь тем, что случилось:
стремящимся к великому должно при случае и терпеть. Не без пролития крови
низвергнул Лукулл Тиграна и Сципион Антиоха; тысячу кораблей потеряли предки
наши в Сицилии, в Италии же - многих полководцев и военачальников, но ведь
ни один из них своим поражением не помешал впоследствии одолеть победителей.
Ибо не только счастьем, а стойким и доблестным преодолением несчастий
достигло римское государство столь великого могущества".
27. Так говорил Красс, ободряя своих солдат, но тут же убедился, что
лишь немногие из них мужественно внимали ему. Приказав им издать боевой
клич, он сразу обнаружил унылое настроение войска - так слаб, разрознен и
неровен был этот клич, тогда как крики варваров раздавались по-прежнему
отчетливо и смело. Между тем враги перешли к действиям. Прислужники и
оруженосцы, разъезжая вдоль флангов, стали пускать стрелы, а передовые
бойцы, действуя копьями, стеснили римлян на малом пространстве - исключая
тех немногих, которые решались, дабы избегнуть гибели от стрел, бросаться на
врагов, но, не причинив им большого вреда, сами умирали скорой смертью от
тяжких ран: парфяне вонзали во всадников тяжелые, с железным острием копья,
часто с одного удара пробивавшие двух человек. Так сражались они, а с
наступлением ночи удалились, говоря, что даруют Крассу одну ночь для
оплакивания сына - разве что он предпочтет сам прийти к Арсаку, не
дожидаясь, пока его приведут силой.
Итак, парфяне, расположившись поблизости, были преисполнены надежд. Для
римлян же наступила ужасная ночь; никто не думал ни о погребении умерших, ни
об уходе за ранеными и умирающими, но всякий оплакивал лишь самого себя.
Ибо, казалось, не было никакого исхода - все равно, будут ли они тут
дожидаться дня или бросятся ночью в беспредельную равнину. Притом и раненые
сильно обременяли войско: если нести их, то они будут помехой при поспешном
отступлении, а если оставить, то криком своим они дадут знать о бегстве. И
хотя Красса считали виновником всех бед, воины все же хотели видеть его и
слышать его голос. Но он, закутавшись, лежал в темноте, служа для толпы
примером непостоянства судьбы, для людей же здравомыслящих - примером
безрассудного честолюбия; ибо Красс не удовольствовался тем, что был первым
и влиятельнейшим человеком среди тысяч и тысяч людей, но считал себя совсем
обездоленным только потому, что его ставили ниже тех двоих. Легат Октавий и
Кассий пытались поднять и ободрить его, но он наотрез отказался, после чего
те по собственному почину созвали на совещание центурионов и остальных
начальников и, когда выяснилось, что никто не хочет оставаться на месте,
подняли войско, не подавая трубных сигналов, в полной тишине. Но лишь только
неспособные двигаться поняли, что их бросают, лагерем овладели страшный
беспорядок и смятение, сопровождавшиеся воплями и криками, и это вызвало
сильную тревогу и среди тех, кто уже двинулся вперед, - им показалось, что
нападают враги. И много раз сходили они с дороги, много раз снова строились
в ряды, одних из следовавших за ними раненых брали с собой, других бросали и
таким образом потеряли много времени - все, если не считать трехсот
всадников, которых начальник их Эгнатий привел глубокой ночью к Каррам.
Окликнув на латинском языке охранявшую стены стражу, Эгнатий, как только
караульные отозвались, приказал передать начальнику отряда Копонию, что
между Крассом и парфянами произошло большое сражение. Ничего не прибавив к
этому и не сказав, кто он, Эгнатий поскакал дальше к Зевгме и спас свой
отряд, но заслужил худую славу тем, что покинул своего полководца. Впрочем,
брошенные им тогда Копонию слова оказались полезными для Красса. Сообразив,
что такая поспешность и неясность в речи изобличают человека, не имеющего
сообщить ничего хорошего, Копоний приказал солдатам вооружиться и, лишь
только услышал, что Красс двинулся в путь, вышел к нему навстречу и проводил
войско в город.
28. Парфяне, заметив бегство римлян, не стали, однако, их преследовать
ночью, но с наступлением дня, подъехав к лагерю, перебили оставшихся в нем,
в числе не менее четырех тысяч человек, а многих, блуждавших по равнине,
захватили, догнав на конях. Легат же Варгунтей еще ночью оторвался от войска
с четырьмя когортами, но сбился с дороги. Окружив их на каком-то холме,
враги, хоть те и защищались, истребили всех, за исключением двадцати,
пробившихся сквозь их ряды с обнаженными мечами, - этих они отпустили
живыми, дивясь их мужеству, и дали им спокойно уйти в Карры.
До Сурены дошло ложное известие, будто Красс с лучшей частью войска
бежал, а толпа, которая стеклась в Карры, - не что иное, как не стоящий
внимания сброд. Итак, полагая, что плоды победы потеряны, но все еще
сомневаясь и желая узнать истину, дабы решить, оставаться ли ему на месте и
осадить город или преследовать Красса, оставив жителей Карр в покое, -
Сурена подослал к городским стенам одного из бывших при нем переводчиков с
поручением вызвать, изъясняясь по-латински, самого Красса или Кассия и
передать, что Сурена желает с ними встретиться для переговоров. Переводчик
сказал, что требовалось, слова его были переданы Крассу, и тот принял
предложение, а вскоре явились от варваров арабы, хорошо знавшие в лицо и
Красса и Кассия, так как до сражения они побывали в римском лагере. Увидев
стоящего на стене Кассия, они сообщили, что Сурена готов заключить с
римлянами перемирие и дать им беспрепятственно уйти, если они дружественно
относятся к царю и покинут Месопотамию: он уверен, что это будет для обеих
сторон выгоднее, чем доводить дело до последней крайности. Кассий согласился
и потребовал, чтобы было назначено место и время для свидания Красса с
Суреною. Арабы, пообещав все исполнить, ускакали.
29. Сурена, обрадованный тем, что противники попали в положение
осажденных, на следующий же день привел к городу парфян, которые вели себя
дерзко и требовали, чтобы римляне, если хотят получить мир, выдали им Красса
и Кассия заключенными в оковы. Осажденные досадовали на то, что поддались
обману, и, советуя Крассу отбросить отдаленные и напрасные надежды на армян,
держались того мнения, что нужно бежать, но так, чтобы никто из жителей Карр
не узнал о том до времени. Но обо всем узнал Андромах, из них самый
вероломный, - Красс не только открыл ему тайну, но и доверил быть
проводником в пути. Таким образом, ничто не укрылось от парфян: Андромах
осведомлял их о каждом шаге римлян. Но так как парфянам было трудно
сражаться ночью {21} и это вообще не в их обычае, Красс же выступил именно
ночью, чтобы погоня не слишком отстала, Андромах пустился на хитрости: он
шел то по одной, то по другой дороге и, наконец, после долгих и
изнурительных блужданий завел тех, кто за ним следовал, в болотистое,
пересеченное многочисленными рвами место. Нашлись, впрочем, среди римлян и
такие, которые догадались, что не к добру кружит и путает их Андромах, и
отказались за ним следовать. Кассий снова вернулся в Карры. Проводники его
(они были арабы) советовали переждать там, пока луна не пройдет через
созвездие Скорпиона, но Кассий ответил им: "А я вот еще более того опасаюсь
Стрельца", - и с пятьюстами всадников уехал в Сирию. Те римляне, которых
вели надежные проводники, достигли гористой местности, называемой Синнаками,
и еще до рассвета оказались в безопасности. Их было до пяти тысяч, а
предводительствовал ими доблестный Октавий. Красса же, опутанного сетями
Андромаха, день застал в непроходимой местности, среди болот. С ним было
четыре когорты, совсем немного всадников и пять ликторов. С большим трудом
попав на дорогу, в то время как враги уже наседали, а, чтобы соединиться с
Октавием, оставалось пройти еще двенадцать стадиев, он взобрался на холм, не
слишком недоступный для конницы и малонадежный, расположенный под Синнаками
и соединенный с ними длинной грядой, которая тянется через равнину. Октавий
видел всю опасность его положения и первый устремился к нему на выручку с
горстью людей, а затем, укоряя самих себя, помчались вслед за ним и
остальные. Они отбросили врагов от холма, окружили Красса и оградили его
щитами, похваляясь, что нет такой парфянской стрелы, которая коснулась бы
полководца прежде, чем все они умрут, сражаясь за него.
30. Сурена, видя, что парфяне уже не с прежним пылом идут навстречу
опасности, и сообразив, что если с наступлением ночи римляне окажутся среди
гор, то задержать их будет невозможно, решил взять Красса хитростью. А
именно, он отпустил часть пленных, слышавших в лагере варваров
преднамеренные разговоры о том, что царь совсем не хочет непримиримой вражды
с римлянами, а желал бы, великодушно обойдясь с Крассом, приобрести их
дружбу. Варвары прекратили бой, и Сурена, в сопровождении высших начальников
спокойно подъехав к холму, спустил тетиву лука и протянул правую руку. Он
приглашал Красса обсудить условия перемирия, говоря, что мужество и мощь
царя испытаны римлянами против его воли, кротость же свою и
доброжелательство царь выказывает по собственному желанию, ныне, когда они
отступают, заключая мир и не препятствуя им спастись. Эти слова Сурены все
приняли с удовлетворением и были ими чрезвычайно обрадованы. Но Красс,
терпевший беды не от чего иного, как от обманов парфян, считая столь
внезапную перемену невероятной, не поверил и стал совещаться. Между тем
воины подняли крик, требуя переговоров с врагом, и затем стали поносить и
хулить Красса за то, что он бросает их в бой против тех, с кем сам он не
решается даже вступить в переговоры, хотя они и безоружны. Красс сделал было
попытку их убедить, говорил, что, проведя остаток дня в гористой,
пересеченной местности, они ночью смогут двинуться в путь, указывал им
дорогу и уговаривал не терять надежды, когда спасение уже близко. Но так как
те пришли в неистовство и, гремя оружием, стали угрожать ему, Красс,
испугавшись, уступил и, обратясь к своим, сказал только: "Октавий и Петроний
и вы все, сколько вас здесь есть, римские военачальники! Вы видите, что я
вынужден идти, и сами хорошо понимаете, какой позор и насилие мне приходится
терпеть. Но если вы спасетесь, скажите всем, что Красс погиб, обманутый
врагами, а не преданный своими согражданами".
31. Октавий не остался на холме, но спустился вместе с Крассом;
ликторов же, которые было двинулись за ним, Красс отослал обратно. Первыми
из варваров, встретивших его, были двое полуэллинов. Соскочив с коней, они
поклонились Крассу и, изъясняясь по-гречески, просили его послать вперед
несколько человек, которым Сурена покажет, что и сам он и те, кто с ним,
едут, сняв доспехи и безоружные. На это Красс ответил, что если бы он хоть
сколько-нибудь заботился о сохранении своей жизни, то не отдался бы им в
руки. Все же он послал двух братьев Росциев узнать, на каких условиях должна
состояться встреча и сколько человек отправляются на переговоры. Сурена
тотчас же схватил и задержал их, а затем с высшими начальниками подъехал на
коне к римлянам: "Что это? - молвил он. - Римский император идет пеший, а мы
едем верхами!" - и приказал подвести Крассу коня. Красс же на это заметил,
что ни он, ни Сурена не погрешат, поступая при свидании каждый по обычаю
своей страны. Затем Сурена заявил, что, хотя военные действия между
римлянами и царем Гиродом прекращены и вражда сменилась миром, все же
следует, доехав до реки, написать его условия. "Ибо, - добавил он, - вы,
римляне, вовсе не помните о договорах", - и протянул Крассу руку. Когда же
Красс приказал привести свою лошадь, Сурена сказал: "Не надо, царь дарит
тебе вот эту", - и в ту же минуту рядом с Крассом очутился конь, украшенный
золотой уздой. Конюшие, подсадив Красса и окружив его, начали подгонять
лошадь ударами. Первым схватился за поводья Октавий, за ним военный трибун
Петроний, а затем и прочие стали вокруг, силясь удержать лошадь и оттолкнуть
парфян, теснивших Красса с обеих сторон. Началась сумятица, затем посыпались
и удары; Октавий, выхватив меч, убивает у варваров одного из конюхов, другой
конюх - самого Октавия, поразив его сзади. Петроний был безоружен, он
получил удар в панцирь, но соскочил с лошади невредимый. Красса же убил
парфянин по имени Эксатр. Иные говорят, что это неверно, что умертвил его
другой, а Эксатр лишь отсек голову и руку у трупа. Впрочем, об этом скорее
догадываются, чем судят наверняка, ибо одни из находившихся там римлян
погибли, сражаясь вокруг Красса, другие же поспешили ускакать на холм.
Подъехавшие к холму парфяне объявили, что Красс наказан по заслугам, а
прочим Сурена предлагает смело сойти вниз. Одни сдались, спустившись с
холма, другие ночью рассеялись, но спаслись из них лишь немногие, остальных
же выследили, захватили и убили арабы. Говорят, что погибло здесь двадцать
тысяч, а живыми было взято десять тысяч человек.
32. Сурена послал Гироду в Армению голову и руку Красса, а сам, передав
через гонцов в Селевкию весть, что везет туда Красса живого, устроил нечто
вроде шутовского шествия, издевательски называя его триумфом. Один из
военнопленных, Гай Пакциан, очень похожий на Красса, одетый в парфянское
женское платье и наученный откликаться на имя Красса и титул императора,
ехал верхом на лошади; впереди его ехали на верблюдах несколько трубачей и
ликторов, к их розгам были привязаны кошельки, а на секиры насажены
свежеотрубленные головы римлян; позади следовали селевкийские
гетеры-актрисы, в шутовских песнях на все лады издевавшиеся над слабостью и
малодушием Красса. А народ смотрел на это. Сурена же, собрав селевкийский
совет старейшин, представил ему срамные книги "Милетских рассказов" Аристида
{22}. На этот раз он не солгал: рассказы были действительно найдены в
поклаже Рустия и дали повод Сурене поносить и осмеивать римлян за то, что
они, даже воюя, не могут воздержаться от подобных деяний и книг. Но мудрым
показался селевкийцам Эзоп {23}, когда они смотрели на Сурену, подвесившего
суму с милетскими непотребствами спереди, а за собой везущего целый
парфянский Сибарис в виде длинной вереницы повозок с наложницами. Все в
целом это шествие напоминало гадюку или же скиталу {24}: передняя и
бросавшаяся в глаза его часть была схожа с диким зверем и наводила ужас
своими копьями, луками и конницей, а кончалось оно - у хвоста походной
колонны - блудницами, погремками, песнями и ночными оргиями с женщинами.
Достоин, конечно, порицания Рустий, но наглы и хулившие его за "Милетские
рассказы" парфяне - те самые, над которыми не раз царствовали "Арсакиды",
родившиеся от милетских и ионийских гетер {25}.
33. В то время, как все это происходило, Гирод уже примирился с
Артабазом Армянским и согласился на брак его сестры и своего сына Пакора.
Они задавали друг другу пиры и попойки, часто устраивали и греческие
представления, ибо Гироду были не чужды греческий язык и литература, Артабаз
же даже сочинял трагедии и писал речи и исторические сочинения, из которых
часть сохранилась. Когда ко двору привезли голову Красса, со столов было уже
убрано и трагический актер Ясон из Тралл декламировал из "Вакханок" Эврипида
стихи, в которых говорится об Агаве {26}. В то время как ему рукоплескали, в
залу вошел Силлак, пал ниц перед царем и затем бросил на середину залы
голову Красса. Парфяне рукоплескали с радостными криками, и слуги, по
приказанию царя, пригласили Силлака возлечь. Ясон же передал одному из
актеров костюм Пенфея, схватил голову Красса и, впав в состояние
вакхического исступления, начал восторженно декламировать следующие стихи:
Только что срезанный плющ -
Нашей охоты добычу счастливую -
С гор несем мы в чертог.
Всем присутствующим это доставило наслаждение. А когда он дошел до
стихов, где хор и Агава поют, чередуясь друг с другом:
"Кем же убит он?"
"Мой это подвиг!" -
то Эксатр, который присутствовал на пире, вскочил с места и выхватил у
Ясона голову в знак того, что произносить эти слова подобает скорее ему, чем
Ясону. Царь в восхищении наградил его по обычаю своей страны, а Ясону дал
талант серебра. Таков, говорят, был конец, которым, словно трагедия,
завершился поход Красса.
Но и жестокосердие Гирода и вероломство Сурены получили достойное
возмездие. Сурену Гирод вскоре умертвил из зависти к его славе, а сам
потерял своего сына Пакора, побежденного римлянами в сражении. Затем, когда
его постиг недуг, перешедший в водянку, другой сын его, Фраат, со злым
умыслом дал отцу акониту. Но яд подействовал, как лекарство, и вышел вместе
с водой, так что больному стало легче, и тогда Фраат, избрав самый верный
путь, задушил отца.
[Сопоставление]
34. (1). Приступая к сравнению, надо прежде всего сказать, что Никий
нажил свое богатство менее постыдным путем, что Красс. Вообще говоря, трудно
одобрить доходы от рудников, в которых работают главным образом преступники
или варвары, причем некоторые из них заключены в оковы и гибнут в опасных и
вредных для здоровья местах, однако рядом с барышами, которые извлечены из
пожаров и распродаж конфискованного Суллой имущества, они кажутся более
пристойными. А ведь Красс использовал эти способы обогащения столь же
открыто, как земледелие и ростовщичество. Красса изобличали в том, что он
берет взятки за свои выступления в сенате, оскорбляет союзников, заискивает
перед женщинами, укрывает негодяев. Сам он решительно отвергал такие
обвинения, но Никия ни в чем подобном никто не упрекал, хотя бы и ложно.
Правда, вызывало насмешки его малодушие, когда он задабривал деньгами
доносчиков, что было бы недостойно, конечно, Перикла и Аристида, но
неизбежно для него, от природы лишенного храбрости. В более позднее время
оратор Ликург, которому вменяли в вину подкуп какого-то доносчика, не
смущаясь, оправдывался в Народном собрании: "Я доволен, что после столь
долгого исполнения государственных обязанностей, вы ловите меня на том, что
я давал, а не брал".
В расходах Никий проявил больше здравого смысла, ища себе славы в
щедрых приношениях богам, устройстве гимнастических состязаний и театральных
зрелищ. Однако по сравнению с тем, что тратил Красс на угощение многих
десятков тысяч людей или даже на полный их прокорм, все имущество Никия
вместе с его расходами представляется каплей в море. Поэтому мне
удивительно, как люди могут не понимать, что с известной точки зрения порок
есть не что иное, как разноречивость и непоследовательность, - коль скоро
они видят, как нажитое нечестным путем тратится затем без всякой пользы.
35. (2). Сказанного о богатстве достаточно. В государственных делах
Никию и на волос не было свойственно ни коварство, ни несправедливость, ни
насилие, ни наглость. Напротив, он сам оказывался жертвой Алкивиадовых
хитростей и перед народом всегда выступал с уважением и осторожностью.
Крассу же ставят в вину страшное вероломство и низость, имея в виду его
непостоянство и во вражде и в дружбе. Он сам не отрицал, что пришел к
консульству путем насилия, наняв людей, которые покушались на Катона и
Домиция. Когда народ голосованием решал вопрос о распределении провинций,
многие тогда получили раны, четверо были убиты, и Красс сам, - о чем я не
упомянул в его жизнеописании, - ударом кулака разбил в кровь лицо Луцию
Аннию и выгнал прочь этого сенатора, перечившего ему. Но если Красс был
склонен к насилию и тираннии, то Никий заслуживает самого сурового порицания
за нерешительность в государственных делах, за малодушие и попустительство
самым последним мерзавцам. Красс в подобных случаях выказывал мужество и
величие духа, и соперниками его были, клянусь Зевсом, не какие-нибудь там
Клеон и Гипербол, а прославленный Цезарь и трижды триумфатор Помпей. Ни
перед одним из них он не отступил, но с обоими сравнялся могуществом, а
добившись избрания на должность цензора, достиг даже большего, чем Помпей.
Занимаясь делами величайшей государственной важности, нужно думать не о том,
что может избавить тебя от завистников, а о том, как стяжать славу, которая
своим величием способна ослабить зависть. Если тебе дороже всего
безопасность и тишина, если на ораторском возвышении ты робеешь перед
Алкивиадом, в Пилосе - перед лакедемонянами, перед Пердиккой - во Фракии, то
в Афинах было много удобных для отдыха мест, чтобы вдали от забот сплетать
себе венок безмятежности, как говорят некоторые философы. Страстное влечение
Никия к миру было поистине божественным качеством, а прекращение войны -
самым высоким проявлен
