Плутарх. Филопемен и Тит
страница №2
... поручителем они назвали Харопа, сынаМахата, первого человека в Эпире, сочувствовавшего римлянам и тайком - из
страха перед Филиппом - им содействовавшего. Тит поверил ему и послал с
проводниками одного из военных трибунов во главе четырех тысяч пеших и
трехсот всадников. Их повели связанные по рукам пастухи. Днем воины
укрывались в пещерах или в лесной чаще, ночью передвигались при свете луны
(было как раз полнолуние). Отправив этот отряд, Тит дал всему войску
двухдневный отдых и тревожил врага лишь незначительными перестрелками, а на
заре того дня, когда посланные в обход должны были показаться на вершинах,
разом двинул всю свою пехоту - и тяжелую и легкую. Разделив войско на три
части, Тит под стрелами македонян сам повел выстроенные в колонну когорты
вдоль реки к теснинам, преодолевая сопротивление врагов, а остальные два
отряда одновременно по обе стороны от него упорно карабкались по круче,
стараясь не отстать; между тем взошло солнце, и вдали показался легкий
дымок, похожий на горный туман, но македоняне его не замечали, он поднимался
у них за спиною над вершинами, уже захваченными неприятелем. Римляне еще в
этом сомневались и среди трудностей сражения пока только надеялись на
исполнение своих желаний. Когда же дым усилился и, затемняя воздух, поднялся
большими клубами над всей местностью и стало очевидным, что огонь разведен
руками друзей, римляне с воинственным кличем ринулись на врагов и с новыми
силами стали теснить их к скалам, а те, кто был на вершинах, позади врага,
отвечали им сверху таким же кличем.
5. Тотчас все македоняне обратились в стремительное бегство, но убитыми
пало не более двух тысяч: пересеченная местность делала погоню невозможной.
Римляне захватили деньги, палатки и рабов, овладели проходами в горах и
двинулись через Эпир в строгом порядке. Их самообладание было так велико,
что, находясь вдали от моря и своих кораблей, не получив месячного пайка и
не имея возможности купить вдоволь хлеба, они тем не менее удержались от
грабежа, хотя страна сулила богатую добычу. Дело в том, что Филипп, проходя
через Фессалию, вел себя как беглец - угонял жителей из городов в горы,
города жег, а имущество, брошенное жителями потому ли, что его было слишком
много, или же потому, что оно было слишком тяжелым, отдавал своим воинам на
разграбление, словно уже уступая страну римлянам. Узнав об этом, Тит
загорелся честолюбием и стал убеждать солдат щадить страну, по которой они
идут: ведь она отдана им и стала их собственностью. Скоро римляне смогли
убедиться, какие преимущества дают им выдержка и порядок. Как только они
подошли к Фессалии, ее города начали присоединяться к ним, греки к югу от
Фермопил с нетерпением ждали Тита, чтобы вступить с ним в союз, ахейцы,
разорвав соглашение с Филиппом, решили воевать против него на стороне
римлян. Жители Опунта, которым этолийцы, в то время храбро сражавшиеся
вместе с римлянами, предложили взять город под свою защиту, ответили
отказом, послали за Титом и вверили ему свою судьбу. Рассказывают про Пирра,
что, когда ему впервые пришлось наблюдать боевой порядок римских войск, он
сказал, что строй этих варваров не кажется ему варварским; и у греков,
впервые встречающихся с Титом, невольно вырывалось такое же восклицание.
Ведь они от македонян слышали, что предводитель варварского войска разрушает
все на своем пути и порабощает жителей силою оружия, и они были поражены,
когда затем встретились с человеком молодых лет и приятной наружности, без
всякого чужеземного выговора изъясняющимся по-гречески и стремящимся к
истинной славе; очарованные, они возвращались к себе, без меры восхваляли
Тита и говорили, что в нем они нашли борца за свою свободу. Когда,
встретившись с Филиппом {4}, пожелавшим вступить с ним в переговоры, Тит
предложил ему мир и дружбу при условии, что тот вернет грекам независимость
и выведет караульные отряды из греческих городов, а Филипп этого условия не
принял, все, даже приверженцы Филиппа, поняли, что римляне пришли воевать не
против Греции, а против Македонии за освобождение Греции.
6. Все греческие города без сопротивления переходили на сторону римлян.
Когда же Тит мирно вступил в Беотию, ему навстречу вышли знатные фиванцы;
хотя, благодаря усилиям Брахилла, они сочувствовали Македонии, Тита они
приветствовали радушно и почтительно, давая понять, что дружественно
относятся к обеим воюющим сторонам. Тит любезно их принял, ответил на
приветствие и спокойно продолжал путь, то задавая им вопросы, то сам
принимаясь рассказывать, чтобы выгадать время и дать воинам подтянуться
после совершенного перехода. Так во главе своего отряда он вошел в город
вместе с фиванцами, которым это было не по душе, но воспротивиться они не
решились, потому что за Титом следовало значительное число воинов. И все же
Тит выступил в Собрании и стал убеждать фиванцев принять сторону римлян,
словно город уже и без того не был в его власти. Его поддерживал царь Аттал
{5}, но, видимо, желая предстать в глазах Тита как можно более
красноречивым, он забыл о своих годах - во время речи у него то ли началось
головокружение, то ли случился удар, и, внезапно лишившись чувств, он упал;
вскоре его переправили морем в Азию, где он и умер. Беотийцы же
присоединились к римлянам.
7. Филипп отправил в Рим послов, и Тит тоже послал от себя несколько
человек просить сенат продлить срок его полномочий, если война затянется, а
в случае отказа - позволить ему заключить мир: в своем крайнем честолюбии он
боялся, что вместо него пришлют другого полководца и тем лишат его славы.
Друзья Тита добились своего, и Филиппу было в его просьбах отказано, а за
Титом оставлено предводительство в Македонской войне. Как только Тит получил
постановление сената, он, полный надежд, тотчас двинулся на Филиппа в
Фессалию с двадцатью шестью тысячами воинов, среди которых было шесть тысяч
пеших и четыреста конных этолийцев. Приблизительно такими же силами
располагал и Филипп. Двигаясь навстречу друг друга, они сошлись у Скотуссы,
там намереваясь дать решительное сражение; вопреки ожиданиям, воины не
боялись близкого соседства с неприятелем, напротив, это исполняло их еще
большей отвагой и решимостью, ибо римляне мечтали одолеть македонян, которые
славились в Италии благодаря доблести и мощи Александра, а македоняне, ставя
римлян выше персов, надеялись в случае победы вознести Филиппа превыше
самого Александра. Тит призывал воинов быть особенно храбрыми и
мужественными, ибо им предстоит сразиться с самым достойным противником на
подмостках лучшего театра - на земле Эллады. Филипп тоже начал было речь,
какую обыкновенно говорят, чтобы ободрить солдат перед битвой, но при этом,
то ли случайно, то ли в неуместной спешке, взобрался, выйдя из лагеря, на
холм, который служил могильной насыпью, и войско его, увидев в этом дурное
предзнаменование, впало в глубокое уныние. Смутился и сам Филипп и переждал
этот день, не начиная сражения.
8. На заре следующего дня после сырой и дождливой ночи облака
сгустились в туман, и вся долина покрылась мраком, непроницаемая пелена,
спустившаяся с гор, разделила лагери, так что даже с наступлением утра вся
местность оставалась скрытой во мгле. Высланные с обеих сторон для засад и
разведки воины вскоре столкнулись друг с другом и вступили в бой неподалеку
от так называемых Киноскефал, получивших свое имя за сходство с собачьими
головами {6}, - частых островерхих холмов, тянущихся рядами друг подле
друга. Как всегда бывает на пересеченной местности, бегство попеременно
сменялось преследованием, и тем, кого теснили и кому приходилось отступать,
оба полководца время от времени посылали подмогу, но лишь когда туман
рассеялся и стало видно, что происходит, они ввели в бой все войска. На
правом крыле преимущество было на стороне Филиппа, который бросил всю свою
фалангу на римлян и погнал их вниз по склону холма, они не выдержали натиска
сомкнутых щитов и силы удара сарисс. Оставив разбитое крыло, Тит быстро
поскакал к другому, где неприятельский строй был растянут, и там напал на
македонян, которым холмистая местность мешала образовать фалангу и сомкнуть
на всю глубину ряды, что составляло главную силу их боевого порядка, ибо
драться врукопашную они не могли из-за тяжелого, сковывающего движения
оружия. Поистине фаланга напоминает могучего зверя: она неуязвима до тех
пор, пока представляет собою единое тело, но если ее расчленить, каждый
сражающийся лишается силы, потому что они сильны не каждый сам по себе, а
взаимной поддержкой. Вскоре македоняне обратились в бегство, часть римлян
начала преследовать бегущих, а остальные ударили во фланг тем, кто успешно
сражался на правом крыле, и скоро опрокинули недавних победителей и
заставили их бежать, бросая оружие. Пало не менее восьми тысяч человек,
около пяти тысяч было взято в плен. Однако Филипп благополучно ушел, и в
этом виноваты этолийцы, которые бросились грабить и разорять неприятельский
лагерь, когда римляне еще преследовали разбитого врага, так что, вернувшись,
римляне уже ничего для себя не нашли.
9. Это послужило началом раздоров и взаимных обвинений. Впоследствии
этолийцы все больше и больше раздражали Тита, приписывая себе честь победы;
они сумели так прославиться среди греков, что, воспевая или описывая это
событие, их первыми упоминали и поэты и люди, чуждые поэзии. Наибольшую
известность приобрела следующая эпиграмма:
Здесь без могильных холмов, без надгробных рыданий, о путник,
Тридцать нас тысяч лежит на Фессалийской земле.
Нас этолийская доблесть повергла и храбрость латинян,
С Титом пришедших сюда от Италийских равнин.
Горе стране македонской! Сломилась надменность Филиппа,
С битвы, оленя быстрей, он, задыхаясь, бежал.
Эти строки написал Алкей; издеваясь, над Филиппом, он сильно
преувеличил число убитых; стихи повторяли все и повсюду, и это более
огорчало Тита, нежели Филиппа. Филипп только посмеялся над Алкеем, ответив
ему двустишием:
Здесь без коры, без листвы возвышается кол заостренный.
Путник, взгляни на него! Ждет он Алкея к себе.
Тит, старавшийся снискать добрую славу у греков, был этим в высшей
степени возмущен. Поэтому в дальнейшем он действовал самостоятельно, не
считаясь с этолийцами. Те были недовольны, и, когда Тит принял посольство
македонян и начал переговоры о мире, этолийцы пустились по всем городам
Греции, громогласно обвиняя Тита в том, что он продает Филиппу мир, тогда
как в его силах выкорчевать с корнем войну и низвергнуть державу, впервые
поработившую эллинский мир. Речи этолийцев смущали союзников римского
народа, но Филипп сам уничтожил все подозрения, отдав себя и свое
государство во власть Тита и римлян. Вот на каких условиях Тит заключил мир:
он вернул Филиппу Македонское царство, но приказал ему не вмешиваться в дела
Греции, наложил на него контрибуцию в тысячу талантов, отнял флот, оставив
лишь десять кораблей, взял заложником одного из двух его сыновей, Деметрия,
и отправил его в Рим. Тит не только наилучшим образом использовал
сложившиеся обстоятельства, но и предвидел будущее: дело в том, что
африканец Ганнибал, злейший враг римлян, находившийся в изгнании, был в ту
пору при дворе царя Антиоха и побуждал его действовать, пока счастье
благоприятствует его начинаниям. Антиох, за свои великие дела прозванный
Великим, и сам думал о всемирном господстве и с особенной враждою взирал на
римлян. И если бы Тит не принял всего этого в соображение и не выказал
благоразумия, пойдя на заключение мира, к продолжающейся войне с Филиппом
прибавилась бы война с Антиохом в Греции, эти в то время сильнейшие и
могущественнейшие цари объединились бы для борьбы против Рима и римлянам
снова пришлось бы пережить испытания и опасности не меньшие, чем в войне с
Ганнибалом. Тит вовремя установил мир, разделивший две войны, и покончил с
предыдущей, прежде чем началась следующая, тем самым лишив Филиппа его
последней надежды, Антиоха - первой и главной.
10. Отряженное сенатом посольство из десяти человек предложило Титу
дать независимость всей Греции, но оставить войска в Коринфе, Халкиде и
Деметриаде {7}, чтобы обезопасить себя от Антиоха, и тут этолийцы стали
открыто возмущать города и громогласно обвинять Тита, требуя, чтобы он снял
с Греции оковы (так Филипп называл вышеупомянутые города), и вопрошая
греков, нравится ли им носить теперешние колодки, более гладкие, но гораздо
более тяжелые, чем те, что они носили раньше, и по-прежнему ли они считают
Тита своим благодетелем за то, что, развязав Греции ноги, он накинул веревку
ей на шею. Тита жестоко удручали эти нападки, он долго убеждал сенат и,
наконец, добился разрешения освободить от римских караульных отрядов и эти
три города, чтобы милость, которую он оказал грекам, была действительно
полной. И вот начались Истмийские игры, и на ристалище огромные толпы народа
сидели и смотрели на гимнастические состязания - ведь Греция справляла этот
праздник, положив конец многолетним войнам, во время прочного мира и в
надежде на свое освобождение, - и вдруг при звуке трубы, призвавшей всех к
молчанию, на середину вышел глашатай и объявил, что римский сенат и Тит
Квинтий, главнокомандующий и консул {8}, победив царя Филиппа и македонян,
возвращают независимость и право жить по отеческим законам коринфянам,
локрийцам, фокейцам, эвбейцам, ахейцам, жителям Фтии, Магнесии, Фессалии и
Перребии, освобождают их от постоя войск и от податей. Однако на первый раз
не все достаточно ясно расслышали слова глашатая, и среди собравшихся на
ристалище поднялось волнение и шум: удивлялись, переспрашивали, требовали
повторить; когда же восстановилась тишина и глашатай громко повторил
сказанное, так что услышали все, раздался радостный крик такой невероятной
силы, что он долетел до моря, весь театр встал, никому уже не было дела до
состязаний, все рвались приветствовать спасителя и защитника Греции. Тут
можно было наблюдать явление, которое часто приводят как пример огромной
силы человеческого голоса: вороны, пролетавшие над толпой, упали на
ристалище. Причина тому - разрыв воздуха, ибо когда раздается сильный и
громкий звук, он разрывает воздух, который больше не может поддерживать
летящих, и те словно проваливаются в пустоту и гибнут, падая на землю.
Возможно, правда, что они падают, насмерть пораженные ударом, словно
пронзенные стрелой. Возможно также, что в этих случаях возникает вращение
воздуха, подобно тому, как сильное волнение на море рождает водовороты и
стремительные отливы.
11. Если бы Тит, предвидя натиск толпы, не ушел сразу же по окончании
игр, едва ли он уцелел бы, когда столько людей ринулось к нему одновременно
со всех сторон. Но в конце концов они устали кричать, стоя перед его
палаткой, и с наступлением ночи, поздравляя и обнимая по пути друзей и
сограждан, отправились ужинать и пировать. За ужином, естественно, их
ликование возрастало, они размышляли и разговаривали о судьбе Греции - о
том, что в многочисленных войнах, которые она вела за свою свободу, ей
никогда не удавалось достичь ничего более прочного и радостного, чем теперь,
когда за нее сражались другие и когда она, почти не пролив собственной
крови, без горя и забот получила самую прекрасную и желанную награду. Как ни
редки в людях мужество и светлый ум, самая редкая из добродетелей -
справедливость. Агесилаи, Лисандры, Никии, Алкивиады умели, разумеется,
успешно вести войны, одерживать победы на суше и на море, но достойно
использовать свои успехи на общее благо они не могли. И правда, за
исключением Марафонской битвы, морского сражения при Саламине, Платей,
Фермопил, побед Кимона при Эвримедонте и близ Кипра, Греция во всех
сражениях воевала сама с собою, за собственное рабство, и любой из ее
трофеев может служить памятником ее беды и позора, потому что своим упадком
она обязана главным образом низости и соперничеству своих вождей. Между тем
чужеземцы, сохранившие, вероятно, лишь слабые искорки общего древнего
родства, чужеземцы, от которых странно было ожидать даже доброго слова в
пользу Греции, - эти люди понесли величайшие труды и опасности ради того,
чтобы избавить Грецию от жестоких властителей и тираннов.
12. Вот что приходило на ум грекам; и дальнейшие события
соответствовали объявленному на играх. Тит послал Лентула в Азию - вернуть
свободу Баргилиям {9}, а Стертиния во Фракию - вывести из городов и с
островов караульные отряды Филиппа. Публий Виллий отплыл к Антиоху для
переговоров об освобождении греков, находившихся под властью этого царя. Сам
Тит направился в Халкиду, а затем поплыл в Магнесию; он выводил из городов
войска и передавал управление народу. Избранный в Аргосе распорядителем
Немейских игр, он устроил великолепные празднества и здесь снова через
глашатая объявил свободу грекам. Объезжая города, Тит повсюду устанавливал
закон и порядок, полное единомыслие и взаимное согласие, прекращал волнения
и возвращал изгнанников, не меньше радуясь тому, что ему удается вразумить и
примирить греков, чем своей победе над македонянами, так что само
освобождение кажется самым незначительным из благодеяний, которые он оказал
Греции. Рассказывают, что философа Ксенократа вели в тюрьму сборщики податей
за неуплату налога с метэков {10}, а оратор Ликург освободил его и наказал
сборщиков за бесчинство; впоследствии Ксенократ встретил сыновей Ликурга и
сказал им: "Юноши, я честно отплатил вашему отцу: весь мир хвалит его за то,
что он сделал". Тит и римляне, однако, тем, что они сделали для греков,
заслужили не только похвалу, но и приобрели всеобщее доверие и огромное
влияние - и по справедливости. Римских наместников не только охотно
принимали, но и сами приглашали их, им вверяли свою судьбу, и не только
народы и города - даже цари, обиженные другими царями, искали защиты у
римлян, так что в скором времени, вероятно, не без участия богов, все стало
им подвластно. Сам Тит больше всего гордился тем, что дал Греции свободу. Он
послал в Дельфы несколько серебряных щитов и свой собственный щит со
следующей надписью:
Отпрыски юные Зевса и Спарты цари, Тиндариды,
Вы, чьи сердца веселит скачка ретивых коней!
Вам этот дар дорогой посылает потомок Энея
Тит. Он Эллады сынам снова свободу принес.
Он также посвятил Аполлону золотой венок с надписью:
Чтобы достойно твои благовонные кудри украсить,
Этот венец золотой сыну Латоны принес
Вождь Энеадов великий. Даруй же и ты, Стреловержец,
Титу, что равен богам, славу за доблесть его.
Случилось так, что дважды в Коринфе было оказано Греции одно и то же
благодеяние. Да, именно, в Коринфе прежде Тит, а в наше время Нерон {11},
снова на Истмийских играх, объявил грекам свободу и право жить по
собственным законам; только первый, как мы говорили, - через глашатая, а
Нерон - сам, в речи к народу, которую он произнес с помоста на рыночной
площади. Но это было позднее.
13. В то время Тит начал славную и справедливую войну против Набида
Спартанского, самого преступного и беззаконного из тираннов, однако в
конечном счете он обманул надежды греков: он не захотел, хотя это было
возможно, захватить тиранна в плен и заключил с ним мир {12}, тем самым
обрекши Спарту на недостойное рабство. То ли он боялся, что в случае
длительной войны из Рима прибудет другой полководец и переймет его славу, то
ли ревновал к почестям, оказываемым Филопемену, самому выдающемуся человеку
среди греков, который в этой войне показал чудеса смелости и ратного
искусства, так что ахейцы превозносили его наравне с Титом и одинаково
чествовали их в своих театрах. И это очень раздражало Тита, который считал
для себя оскорбительным, что какой-то аркадянин, предводительствовавший лишь
в незначительных войнах с соседями, пользуется таким же признанием, как
римский консул, воюющий за Грецию. Как бы то ни было, сам Тит в оправдание
своих действий говорил, что он предвидел страшные бедствия, которые повлечет
за собою для всех спартанцев гибель тиранна, и потому прекратил войну.
Ахейцы присудили Титу много почетных наград, но ничто, пожалуй, не было
достойно его благодеяний, за исключением одного подарка, который доставил
ему больше удовольствия, чем все остальные, вместе взятые.
А дело было вот в чем. Римляне, которые попали в плен во время войны с
Ганнибалом, были обращены в рабство и распроданы кто куда. В Греции их
насчитывалось до тысячи двухсот человек. Судьба их всегда вызывала жалость,
но, разумеется, особенно в те дни, когда одни встречали своих сыновей,
другие братьев, третьи домочадцев, когда рабы встречались со свободными и
пленники с победителями. Тит не стал бы отбирать их у владельцев, хотя и был
удручен их положением, но ахейцы выкупили их, уплатив по пяти мин за
человека, собрали всех вместе и передали Титу уже перед самым отплытием, так
что он отплыл домой с радостным чувством: его благородные дела получили
благородное вознаграждение, достойное великого человека, любящего своих
сограждан. Это придало особый блеск его триумфу. Эти люди обрили головы и
надели войлочные шляпы, как полагается рабам, когда их отпускают на свободу,
и в таком виде следовали за триумфальной колесницей Тита.
14. Удивительно красиво выглядела в праздничной процессии военная
добыча - греческие шлемы, македонские щиты и сариссы. Денег тоже было
немало: как сказано у Тудитана, в этом триумфальном шествии пронесли три
тысячи семьсот тринадцать фунтов золота в слитках, сорок три тысячи двести
семьдесят фунтов серебра и четырнадцать тысяч пятьсот четырнадцать золотых
монет с изображением Филиппа; помимо этого, Филипп должен был заплатить еще
тысячу талантов. Впоследствии, однако, римляне, главным образом благодаря
настояниям Тита, согласились простить этот долг Филиппу, решили признать его
союзником римского народа и вернули ему сына, которого взяли в заложники.
15. Когда же Антиох со множеством кораблей и большим войском
переправился в Грецию и стал склонять города к отпадению и восстанию,
этолийцы, которые уже давно относились к римлянам враждебно, содействовали
ему в этом и посоветовали в качестве предлога и повода к войне избрать
освобождение греков. Греки в этом не нуждались - ведь они уже были свободны,
но более благовидную причину назвать было невозможно и потому этолийцы
научили Антиоха воспользоваться этим самым прекрасным из всех слов. Римляне
были очень испуганы вестями об отпадении греческих городов и о могуществе
Антиоха и послали для ведения войны консула Мания Ацилия, легатом же при
консуле в угоду грекам сделали Тита. Само присутствие Тита укрепило многих в
верности Риму, для тех же, у кого появились первые признаки болезни,
известность, которой он пользовался, оказалась чем-то вроде своевременно
принятого лекарства, так что они исцелились и удержались от ошибок. Немногие
все же остались глухи к его призывам, так как уже предались этолийцам и были
совершенно развращены ими, но даже и их, несмотря на свое раздражение и
ожесточение, Тит пощадил после битвы.
Как известно, Антиох потерпел поражение при Фермопилах, бежал и сразу
же переправился в Азию, а консул Маний пошел против этолийцев и некоторые из
их городов осадил сам, другие же оставил на разорение царю Филиппу. И вот,
когда македоняне уводили в плен и грабили долопов, магнесийцев, афаманов и
аперантов, а сам Маний, разрушив Гераклею, осаждал Навпакт, находившийся в
руках этолийцев, Тит, полный жалости к грекам, приплыл к консулу из
Пелопоннеса. Сначала он попенял Манию за то, что победу он одержал сам, а
военную награду позволяет взять Филиппу и теперь, срывая злобу, теряет
время, осаждая один город, тогда как македоняне покоряют целые народы и
царства. Осажденные, увидев Тита со стен, громко звали его и с мольбою
простирали к нему руки, и тогда он отвернулся, разразился слезами и ушел, не
сказав ни слова. Однако потом он виделся с Манием, успокоил его гнев и
уговорил заключить с этолийцами перемирие, чтобы они могли послать в Рим
послов с просьбой о мире на умеренных условиях.
16. Но больше всех усилий и труда положил Тит на то, чтобы добиться у
Мания прощения для халкидян. Консул был ожесточен против них за то, что в их
городе уже после начала войны Антиох справлял свою свадьбу: престарелый
царь, вопреки и возрасту своему и обстоятельствам, влюбился в очень молодую
девушку, дочь Клеоптолема, славившуюся несравненной красотой. По этой
причине халкидяне стали ревностными сторонниками царя и город их стал
служить ему опорой во время войны. Бежав с поля сражения, Антиох прибыл в
Халкиду и, взяв с собою молодую жену, сокровища и друзей, отплыл в Азию.
Маний в гневе немедленно двинулся на халкидян; за ним следовал Тит, умоляя
его смягчиться, и, наконец, убедил и успокоил его, обращаясь как к самому
консулу, так и к другим влиятельным римлянам. Спасенные Титом халкидяне
посвятили ему все самое прекрасное и величественное в своем городе. На
многих зданиях и сейчас можно видеть такие надписи: "Этот гимнасий посвящен
народом Титу и Гераклу"; или в другом месте: "Этот Дельфиний {13} посвящен
народом Титу и Аполлону". Больше того, и по сию пору поднятием рук выбирают
жреца - служителя Тита, приносят ему жертвы, совершают возлияния, а затем
поют сложенный в его честь пэан. Он слишком длинен, и потому, опуская
остальное, мы приведем лишь заключительные стихи:
Верность великую римлян мы чтим,
Клянемся ее охранять.
Девы, воспойте
Зевса великого, римлян и Тита.
О, Пэан Аполлон! О, Тит избавитель!
17. Греки не только оказывали Титу подобающие почести, но делали это с
полной искренностью, что объясняется исключительной любовью, вызванной его
благожелательностью. Ибо даже если волею обстоятельств или из честолюбия он
бывал с кем-нибудь в плохих отношениях, как, например, с Филопеменом или
впоследствии с ахейским стратегом Диофаном, он никогда не доходил до
ожесточения и никогда ничего не предпринимал, будучи во власти раздражения,
но изливал свой гнев, открыто выступая в споре, как подобает
государственному мужу. Он не был груб, хотя многим казался вспыльчивым и от
природы непостоянным, в обхождении он был на редкость приятен, в разговоре
остроумен и красноречив. Так, когда ахейцы хотели захватить остров Закинф,
Тит, отговаривая их, сказал, что, как черепахе из панциря, им опасно
высовывать голову за пределы Пелопоннеса. Когда они с Филиппом в первый раз
встретились для переговоров о мире, на замечание царя, что Тит явился с
большой свитой, тогда как он, Филипп, приехал один, Тит ответил: "Ты ведь
сам сделал себя одиноким, убив своих друзей и родных" {14}. Когда мессенец
Динократ, находясь в Риме, во время пирушки напился и плясал, надев женское
платье, а на следующий день просил Тита поддержать его в намерении отделить
Мессению от Ахейского союза, Тит сказал, что подумает об этом, но выразил
удивление, как он может, занимаясь такими важными делами, плясать и петь на
пирушке. Послы Антиоха рассказывали ахейцам о многочисленности царских
войск, называя и перечисляя различные их подразделения, и Тит припомнил, как
однажды, ужиная у приятеля, он упрекал хозяина за множество мясных блюд на
его столе, удивляясь в то же время, откуда у него такое обилие разнообразной
снеди, а тот ответил, что это все свинина, которая различается лишь
приправами. "Так и вы, ахейцы, - сказал Тит, - не удивляйтесь, слыша о
копейщиках, метателях дротиков и пешей гвардии. Это все сирийцы, которые
различаются лишь вооружением".
18. После умиротворения Греции и окончания войны с Антиохом Тит был
избран цензором - это высшая должность в Риме и в известном смысле вершина
государственной деятельности. Вместе с ним в этой должности был сын
Марцелла, пятикратного консула; цензоры исключили из сената четырех человек
недостаточно знатного происхождения и приняли в число граждан всех, кто был
рожден от свободных родителей. К этому их принудил народный трибун Теренций
Кулеон, который, стремясь унизить знать, убедил Народное собрание
проголосовать за эту меру.
Два самых знаменитых в Риме человека, имевших самое большое влияние на
сограждан, Сципион Африканский и Марк Катон, враждовали друг с другом.
Сципиона Тит поставил первым в списке сенаторов {15} видя в нем безупречного
человека, лучшего представителя своего сословия, с Катоном же он находился в
неприязненных отношениях - и вот по какой причине. У Тита был брат Луций
Фламинин, во всех отношениях не похожий на брата, особенно же - своим
постыдным пристрастием к удовольствиям и полным презрением к приличиям.
Луций держал мальчика-любовника и никогда не расставался с ним, даже
командуя войском или управляя провинцией. Однажды на пиру этот мальчик,
заигрывая с Луцием, сказал: "Я так тебя люблю, что упустил случай поглядеть
на гладиаторские игры, хотя еще ни разу в жизни не видел, как убивают
человека". Этим он желал доказать, что удовольствия Луция для него дороже
его собственных. Восхищенный Луций сказал: "Не горюй, я исполню твое
желание". Он велел привести из тюрьмы одного из приговоренных к смерти и,
позвав ликтора, приказал отрубить человеку голову здесь же на пиру. Валерий
Антиат, однако, пишет, что Луций сделал это в угоду не любовнику, а
любовнице. По сообщению Ливия, в одной из речей самого Катона говорится, что
к дверям Луция пришел перебежчик галл с женой и детьми, а Луций впустил его
и собственноручно убил на пиру, желая угодить любовнику. Похоже, однако, что
Катон преувеличивает, чтобы усугубить обвинение. Убитый был не перебежчик, а
узник, приговоренный к смерти, как свидетельствуют многие, и среди них
оратор Цицерон; в трактате "О старости" {16} он рассказывает об этом словами
самого Катона.
19. И вот, когда Катон стал цензором и очищал сенат от недостойных, он
исключил из него Луция Фламинина, хотя тот был ранее консулом и его
бесчестие бросало тень и на Тита. Тогда оба брата, удрученные, с
заплаканными глазами, пришли в Народное собрание с просьбой к гражданам, и,
по-видимому, вполне справедливой, чтобы Катон объяснил причины и
соображения, побудившие его нанести славному роду такую обиду. Не колеблясь,
Катон выступил вперед вместе со вторым цензором и спросил Тита, знает ли он
о том пире. Тит ответил, что не знает, и Катон рассказал об этом
происшествии и предложил Луцию объявить перед судом, что именно в этом
рассказе он считает ложным. Но Луций молчал, и народ, увидя, что он наказан
по заслугам, с почетом проводил Катона домой. Тит был настолько задет
несчастьем брата, что примкнул к тем, кто издавна ненавидел Катона, и,
склонив сенат на свою сторону, расторг и отменил все заключенные Катоном
арендные договоры и сделки по откупам. Кроме того, он часто выдвигал против
него тяжкие обвинения в суде, и я не стану утверждать, что, непримиримо
враждуя из-за своего недостойного родственника, понесшего заслуженное
наказание, с прекрасным гражданином, строго исполняющим свой долг, Тит
поступал, как порядочный человек или добрый гражданин. Тем не менее однажды,
когда римляне смотрели представление в театре и сенаторы занимали, как
обычно, свои почетные места в первых рядах, вдруг заметили Луция, грустно
сидевшего где-то сзади и вызывавшего сострадание своим жалким видом; толпа
не могла вынести этого зрелища и, призывая его пересесть, кричала до тех
пор, пока прежние консулы не дали ему места среди них.
20. Пока природное честолюбие Тита находило себе выход в войнах, о
которых мы рассказали, он пользовался уважением сограждан. Уже после
консульства он снова служил в войске, теперь в должности военного трибуна,
хотя в этом не было необходимости. Но когда, постарев, он отошел от дел, он
часто слышал упреки за то, что, вступив в возраст, когда можно быть
свободным от всяких забот, он, тем не менее, не может сдержать своей
юношеской запальчивости и жажды славы. По-видимому, один из таких
безудержных порывов привел к его столкновению с Ганнибалом, после чего он
многим стал отвратителен. Ганнибал, тайно бежав из своего родного Карфагена,
жил какое-то время у Антиоха, но когда Антиох после битвы во Фригии охотно
принял условия мира, Ганнибал снова бежал и после долгих странствий нашел,
наконец, пристанище в Вифинии, при дворе царя Прусия, и в Риме все об этом
знали, но никто не обращал внимания на бывшего врага - бессильного, старого
и оставленного счастьем. Однако Тит, посланный сенатом к Прусию по каким-то
делам, увидел Ганнибала и разгневался, что этот человек все еще жив, и хотя
Прусий неоднократно и горячо просил за изгнанника, нашедшего у него убежище,
и своего друга, Тит не уступил. Говорят, что существовало древнее
пророчество о кончине Ганнибала:
Ливийский край сокроет Ганнибала прах.
Сам Ганнибал считал, что здесь говорится о Ливии и о могиле в
Карфагене, и верил, что там ему суждено умереть; но в Вифинии, недалеко от
моря, есть место, подле которого расположено большое селение, называемое
Ливиссой. Там и жил Ганнибал. Он никогда не доверял слабовольному Прусию и
опасался римлян, а потому устроил семь подземных ходов, которые из его
комнаты расходились под землей в разных направлениях и кончались тайными
выходами вдали от дома. И вот, услышав о требовании Тита, он попробовал
спастись, воспользовавшись подземным ходом, но повстречал царскую стражу и
решил покончить с собой. Рассказывают, что, обернув плащ вокруг шеи, он
велел рабу упереться коленом ему в ягодицы и, откинувшись назад как можно
дальше, тянуть, пока он не задохнется. Другие же говорят, что Ганнибал выпил
бычьей крови в подражание Фемистоклу и Мидасу {17}; но Ливий сообщает {18},
что у него был яд, который он приказал растворить, и взял чашу со словами:
"Снимем, наконец, тяжелую заботу с плеч римлян, которые считают слишком
долгим и трудным дождаться смерти ненавистного им старика". Однако эта
победа Тита ни у кого не возбудит зависти, она недостойна его предков,
которые, воюя с Пирром {19} и терпя поражение, тайно предупредили царя, что
его собираются отравить.
21. Таковы сведения о смерти Ганнибала. Когда это известие дошло до
сената, многим из сенаторов поступок Тита показался отвратительным,
бессмысленным и жестоким: он убил Ганнибала, которого оставили жить, подобно
птице, слишком старой, уже бесхвостой, лишившейся диких повадок и
неспособной больше летать, убил без всякой необходимости, лишь из
тщеславного желания, чтобы его имя было связано с гибелью карфагенского
вождя. Приводили в пример мягкость и великодушие Сципиона Африканского,
особенно восхищаясь им за то, что, победив в Африке грозного и не знавшего
ранее поражений Ганнибала, он не только не изгнал его из Карфагена и не
потребовал у карфагенян его выдачи, а напротив, еще до битвы встретившись с
ним для переговоров, дружески приветствовал его, а после битвы, при
заключении мира, ни в чем не унизил и не оскорбил врага, которому изменила
удача. Рассказывают, что в Эфесе они встретились еще раз, и когда они вместе
прогуливались, Ганнибал шел впереди, хотя почетное место более
приличествовало Сципиону как победителю, но Сципион смолчал и шел как ни в
чем не бывало. А потом он заговорил о полководцах, и Ганнибал объявил, что
лучшим из полководцев был Александр, за ним Пирр, а третьим назвал себя. И
тут Сципион, тихо улыбнувшись, спросил: "А что бы ты сказал, если бы я не
победил тебя?" - на что Ганнибал ответил: "Тогда бы не третьим, а первым
считал я себя среди полководцев". Большинство восхищалось поступками
Сципиона и порицало Тита, который наложил руку на того, кого сразил другой.
Но были и такие, которые одобряли его действия, а Ганнибала, пока он
жив, считали огнем, который стоит только раздуть: ведь и в молодые годы
Ганнибала не тело его и не руки были страшны римлянам, но искусство и
опытность в соединении с владевшими им злобой и ненавистью, которые не
уменьшаются в старости, ибо природа человека остается неизменной, а судьба в
своем непостоянстве всякий раз дразнит новыми надеждами и толкает к новым
начинаниям того, кого ненависть сделала вечным врагом. Последующие события
еще больше подтвердили правоту Тита, ибо, с одной стороны, Аристоник,
отпрыск какого-то кифариста, злоупотребив славным именем Эвмена {20},
ввергнул всю Азию в огонь войны и восстания20, с другой - Митридат, хотя и
был разбит Суллой и Фимбрией, потеряв без счета воинов и полководцев, вновь
выступил грозным противником Лукулла на суше и на море. И все же Ганнибал
никогда не был в таком унижении, как Гай Марий. Он до конца оставался другом
царя, и дни его, как и прежде, были заняты плаваньем на судах, верховой
ездой и заботами о войске, тогда как Марий, нищим странствуя по Африке, был
в своих несчастьях посмешищем для римлян. Однако спустя немного времени он
вернулся, и римляне под топорами и плетьми униженно молили о пощаде {21}.
Итак, если заглянуть в будущее, ничто в настоящем не может считаться ни
великим, ни малым, а превратностям судьбы приходит конец лишь одновременно
со смертью. Вот почему некоторые утверждают, что Тит предпринял этот шаг не
по собственной воле, но что посольство, в котором он участвовал, вместе с
Луцием Сципионом, не имело иной цели, кроме убийства Ганнибала. Поскольку о
дальнейшей военной или гражданской деятельности Тита мы ничего не знаем, а
умер он мирною смертью {22}, перейдем к сравнению.
[Сопоставление]
22 (1). По значению благодеяний, оказанных Греции, ни Филопемен, ни
многие иные, более славные, нежели Филопемен, не достойны сравнения с Титом,
ибо они были греками, а воевали против греков, тогда как Тит не был греком,
а воевал за Грецию. И в то время, когда Филопемен не стал защищать
собственных сограждан от нападения врагов и уехал на Крит, в то самое время
Тит одержал победу над Филиппом в сердце Греции и дал свободу всем ее
народам и городам. Если внимательно проследить за сражениями, которые давал
каждый из них, обнаружится, что ахейский полководец Филопемен погубил больше
греков, чем заступник Греции Тит - македонян.
Что до их ошибок, то у одного они были следствием честолюбия, у другого
же - упрямства, один был вспыльчив, другой к тому же злопамятен. В самом
деле, Тит сохранил Филиппу царское достоинство и оказал милость этолийцам,
тогда как злоба Филопемена заставила его отнять у своего родного города
близлежащие селения. И далее, один был всегда неизменно благосклонен к тем,
кому однажды сделал добро, тогда как другой во власти гнева в любой момент
способен был отказать в своем расположении. Так, хотя Филопемен и был
благодетелем Спарты, он после этого разрушил ее стены, уменьшил ее владения
и, наконец, изменил и уничтожил самые законы города. По-видимому, и погиб
он, принеся свою жизнь в жертву раздражению и соперничеству, потому что
вторгся в Мессению раньше, чем позволили обстоятельства, и быстрее, чем было
возможно. Ибо на войне он руководствовался, подобно Титу, голосом рассудка и
требованиями безопасности.
23 (2). Но, конечно, число войн и побед Филопемена дало ему больший
военный опыт. Борьба Тита против Филиппа решилась в двух сражениях, тогда
как Филопемен одерживал победы в бесчисленных битвах, и нет ни малейшего
сомнения в том, что своими успехами он обязан не удаче, а собственному
умению. И, кроме того, Тит обязан своими успехами могуществу Рима,
находившемуся в расцвете, тогда как Филопемен прославился, когда Греция была
уже в упадке, и поэтому успех Филопемена был делом его собственных рук, а
успех Тита достигнут усилиями многих. У Тита под командой были хорошие
воины, тогда как Филопемен, командуя, сам сделал своих солдат хорошими. И
то, что Филопемен побеждал греков, служит убедительным, хотя и печальным
доказательством его мужества, потому что там, где все прочие условия равны,
победителем выходит более мужественный. Филопемен боролся с наиболее
воинственными из греков, а именно с критянами и лакедемонянами, и превзошел
первых в хитрости, хоть они были самыми коварными, а вторых, хоть они и были
самыми храбрыми, - отвагой. Еще следует сказать, что Тит одержал свои
победы, используя вооружение и боевой строй, которые существовали и до него,
тогда как Филопемен вводил новые и изменял старые порядки, и все, что
обеспечивало ему победу, он создавал сам, тогда как первый пользовался
готовыми средствами.
Филопемен дал высокие образцы личной храбрости, а Тит не проявил ее
вовсе, и один этолиец, Архедем, даже высмеивал его за то, что когда он,
Архедем, выхватил меч и бросился на сомкнутый строй македонян, Тит стоял,
воздев руки к небу и молил богов о помощи.
24 (3). Далее, все свои славные дела Тит совершил, облеченный властью
либо полководца, либо посла, в то время как Филопемен, будучи простым
гражданином, обнаружил не меньше предприимчивости и принес не меньше пользы,
чем в ту пору, когда был полководцем. Он был простым гражданином, когда
изгнал Набида из Мессении и освободил мессенцев, когда закрыл ворота Спарты
при приближении стратега Диофана и Тита и этим спас лакедемонян. Обладая
природным даром вождя, он не только умел использовать этот дар в согласии с
законами, но - ради общего блага - и вопреки законам; он не ждал, чтобы
народ вручил ему власть, но всякий раз брал ее сам, когда того требовали
обстоятельства, полагая, что человек, который принимает на себя заботу о
других, - их настоящий полководец, и даже с большим основанием, чем если бы
он был ими выбран. Велико благородство Тита, сказавшееся в той человечности
и мягкости, которые он проявил к грекам, но еще более велико благородство
Филопемена, сказавшееся в его неистребимой любви к свободе, с которою он
противостоял римлянам, ибо легче оказывать милость просителю, чем ожесточать
сопротивлением тех, кто сильнее тебя.
Итак, путем сравнения трудно установить, каково между ними различие, а
потому пусть читатель судит сам, не сделаем ли мы ошибки, если присудим
греку венок за военное искусство и талант полководца, а римлянину - за
справедливость и сердечную доброту.
ПРИМЕЧАНИЯ
Предлагаемый читателю перевод "Сравнительных жизнеописаний" Плутарха
впервые вышел в серии "Литературные памятники" в 1961-1964 гг. (т. 1 подг.
С. П. Маркиш и С. И. Соболевский; т. 2 подг. М. Е. Грабарь-Пассек и С. П.
Маркиш; т. 3 подг. С. П. Маркиш). Это был третий полный перевод
"Жизнеописаний" на русском языке. Первым были "Плутарховы Сравнительные
жизнеописания славных мужей / Пер. с греч. С. Дестунисом". С. П.б.,
1814-1821. Т. 1-13; вторым - "Плутарх. Сравнительные жизнеописания / С греч.
пер. В. Алексеев, с введением и примечаниями". С. П.б.; Изд. А. С. Суворина,
Б. г. Т. 1-9. (Кроме того, следует отметить сборник: Плутарх. Избранные
биографии / Пер. с греч. под ред. и с предисл. С. Я. Лурье, М.; Л.:
Соцэкгиз, 1941, с хорошим историческим комментарием - особенно к греческой
части; некоторые из переводов этого сборника перепечатаны в переработанном
виде в настоящем издании.)
Перевод С. Дестуниса ощущается в наше время большинством читателей как
"устарелый по языку", перевод В. Алексеева больше напоминает не перевод, а
пересказ, сделанный безлично-небрежным стилем конца XIX в. Издание 1961-1964
гг. было первым, которое ставило осознанную стилистическую цель. В
послесловии от переводчика С. П. Маркиш сам выразительно описал свои
стилистические задачи.
В нынешнем переиздании в переводы 1961-1964 гг. внесены лишь
незначительные изменения - исправлены случайные неточности, унифицировано
написание собственных имен и т.п., общая же, стилистическая установка
оставлена неизменной. Сохранено и послесловие патриарха нашей классической
филологии С. И. Соболевского, которое своей старомодностью составляет
поучительный литературный памятник. Заново составлены все примечания
(конечно, с учетом опыта прежних комментаторов; некоторые примечания,
заимствованные из прежних изданий, сопровождаются именами их авторов). Цель
их - только пояснить текст: вопрос об исторической достоверности сведений,
сообщаемых Плутархом, об их соотношении со сведениями других античных
историков и пр. затрагивается лишь изредка, в самых необходимых случаях.
Наиболее известные мифологические имена и исторические реалии не
комментировались. Все важнейшие даты вынесены в хронологическую таблицу, все
справки о лицах - в именной указатель, большинство географических названий -
на прилагаемые карты.
Цитаты из "Илиады", за исключением оговоренных случаев, даются в
переводе Н. И. Гнедича, из "Одиссеи" - в переводе В. А. Жуковского, из
Аристофана - в переводах А. И. Пиотровского. Большинство остальных
стихотворных цитат переведены М. Е. Грабарь-Пассек; они тоже в примечаниях
не оговариваются.
Во избежание повторений, приводим здесь основные единицы греческой и
римской системы мер, встречающиеся у Плутарха. 1 стадий ("олимпийский"; в
разных местностях длина стадия колебалась) = 185 м; 1 оргия ("сажень") =
1,85 м; 1 фут = 30,8 см; 1 пядь = 7,7 см. 1 римская миля = 1000 шагов = 1,48
км. 1 греческий плефр как единица длины = 30,8 м, а как единица поверхности
= 0,1 га; 1 римский югер = 0,25 га. 1 талант (60 мин) = 26,2 кг; 1 мина (100
драхм) = 436,5 г; 1 драхма (6 оболов) = 4,36 г; 1 обол = 0,7 г. 1 медимн (6
гектеев) = 52,5 л; 1 гектей (римский "модий") = 8,8 л; 1 хой = 9,2 л; 1
котила ("кружка") = 0,27 л. Денежными единицами служили (по весу серебра) те
же талант, мина, драхма и обол; самой употребительной серебряной монетой был
статер ("тетрадрахма", 4 драхмы), золотыми монетами в классическую эпоху
были лишь персидский "дарик" (ок. 20 драхм) и потом македонский "филипп".
Римская монета денарий приравнивалась греческой драхме (поэтому суммы
богатств и в римских биографиях Плутарх дает в драхмах). Покупательная
стоимость денег сильно менялась (с VI по IV в. в Греции цены возросли раз в
15), поэтому никакой прямой пересчет их на наши деньги невозможен.
Все даты без оговорки "н.э." означают годы до нашей эры. Месяцы
римского года соответствовали месяцам нашего года (только июль в эпоху
республики назывался "квинтилис", а август "секстилис"); счет дней в римском
месяце опирался на именованные дни - "календы" (1 число), "ноны" (7 число в
марте, мае, июле и октябре, 5 число в остальные месяцы) и "иды" (15 число в
марте, мае, июле и октябре, 13 число в остальные месяцы). В Греции счет
месяцев был в каждом государстве свой; Плутарх обычно пользуется календарем
афинского года (начинавшегося в середине лета) и лишь иногда дает
параллельные названия:
июль-август - гекатомбеон (макед. "лой"), праздник Панафиней.
август-сентябрь - метагитнион (спарт. "карней", беот. "панем", макед.
"горпей");
сентябрь-октябрь - боэдромион, праздник Элевсиний;
октябрь-ноябрь - пианепсион;
ноябрь-декабрь - мемактерион (беот. "алалкомений");
декабрь-январь - посидеон (беот. "букатий");
январь-февраль - гамелион;
февраль-март - анфестерион, праздник Анфестерий;
март-апрель - элафеболион, праздник Больших Дионисий;
апрель-май - мунихион;
май-июнь - фаргелион (макед. "десий");
июнь-июль - скирофорион.
Так как вплоть до установления юлианского календаря при Цезаре
держалась неупорядоченная система "вставных месяцев" для согласования
лунного месяца с солнечным годом, то точные даты дней упоминаемых Плутархом
событий обычно неустановимы. Так как греческий год начинался летом, то и
точные даты лет для событий греческой истории часто колеблются в пределах
двух смежных годов.
Для ссылок на биографии Плутарха в примечаниях, таблице и указателе
приняты следующие сокращения: Агес(илай), Агид, Ал(ександр), Алк(ивиад),
Ант(оний), Ар(истид), Арат, Арт(аксеркс), Бр(ут), Гай (Марций), Гал(ьба),
Г(ай) Гр(акх), Дем(осфен), Дион Д(еметри)й, Кам(илл), Ким(он), Кл(еомен),
К(атон) Мл(адший), Кр(асс), К(атон) Ст(арший), Лик(ург), Лис(андр),
Лук(улл), Мар(ий), Марц(елл), Ник(ий), Нума, Отон, Пел(опид), Пер(икл),
Пирр, Пом(пей), Поп(ликола), Ром(ул), Сер(торий), Сол(он), Сул(ла),
Т(иберий) Гр(акх), Тес(ей), Тим(олеонт), Тит (Фламинин), Фаб(ий Максим),
Фем(истокл), Фил(опемен), Фок(ион), Цез(арь), Циц(ерон), Эвм(ен), Эм(илий)
П(авел).
Сверка перевода сделана по последнему научному изданию жизнеописаний
Плутарха: Plutarchi Vitae parallelae, recogn. Cl. Lindscog et K. Ziegler,
iterum recens. K. Ziegler, Lipsiae, 1957-1973. V. I-III. Из существующих
переводов Плутарха на разные языки переводчик преимущественно пользовался
изданием: Plutarch. Grosse Griechen und Romer / Eingel, und Ubers, u. K.
Ziegler. Stuttgart; Zurich, 1954. Bd. 1-6 и комментариями к нему. Обработку
переводов для настоящего переиздания сделал С. С. Аверинцев, переработку
комментария - М. Л. Гаспаров.
Филопемен
1. ...освободили... от тираннии... - Речь идет о событиях 252-250 гг.,
когда в Греции ослабела власть Антигона Македонского, поддерживавшего
тираннии, и усилилось влияние Птолемея, поддерживавшего демократии.
2. ...один римлянин... - Лицо неизвестное. Павсаний (VIII, 52) говорит,
что Мильтиад был первым благодетелем всего греческого народа, а Филопемен
последним.
3. ...не был безобразен... - По словам Павсания (VIII, 49) Филопемен
был нехорош лицом, но зато высок и крепок.
4. ...Клеомен... напал на Мегалополь... - См.: Кл., 23-24.
5. ... ременная петля... - Для метания копья.
6. ...начальником конницы... - Так назывался помощник стратега,
ежегодно переизбираемого вождя Ахейского союза.
