Плутарх. Алкивиад и Гай Марций Кориолан
страница №3
...авственности.XV. НО МАРЦИЙ мог, конечно, показать свои многочисленные раны,
полученные им во многих сражениях, где он выказал себя с лучшей стороны,
участвуя в походах в продолжение семнадцати лет сряду, и граждане, из
уважения к его храбрости, дали друг другу слово избрать его консулом. В
назначенный для голосования день Марций торжественно явился на форум в
сопровождении сенаторов. Все окружавшие его патриции ясно показывали, что ни
один кандидат не был так приятен им, как он. Но это-то и лишило Марция
расположения народа, которое сменили ненависть и зависть. К ним
присоединилось еще новое чувство - страха, что ярый сторонник аристократии,
глубоко уважаемый патрициями, сделавшись консулом, может совершенно лишить
народ его свободы. На этом основании Марций потерпел при выборах неудачу.
Избрали других кандидатов. Сенат был недоволен; он считал себя
оскорбленным больше, нежели Марций. Не менее раздражен был и последний. Он
не мог спокойно отнестись к случившемуся. Он дал полную волю своему гневу
из-за своего оскорбленного самолюбия, так как видел в этом признак величия и
благородства. Твердость и приветливость, главные качества государственного
человека, не были привиты ему образованием и воспитанием. Он не знал, что
человек, желающий выступить в качестве государственного деятеля, должен
всего более избегать самомнения, "неразлучного спутника уединенья", как
называет его Платон, - ему придется иметь дело с людьми, и он должен быть
терпеливым, хотя некоторые и смеются жестоко над таким характером. Но Марций
никогда не изменял своему прямолинейному, упрямому характеру: одолеть,
разбить окончательно всех - он не ведал, что это свидетельство не храбрости,
а немощи, ибо ярость, подобно опухоли, порождает больная, страдающая часть
души. Полный смущения и ненависти к народу, он удалился из Народного
собрания. Молодые патриции, вся гордая аристократия, всегда горячо державшая
его сторону, и в то время не покинула его, осталась с ним и, к вреду для
него, еще более возбуждала его гнев, деля с ним скорбь и горе. В походах он
был их вождем и добрым наставником; в военном деле - умел возбуждать в них
соревнование в славе, без зависти друг к другу.
XVI. В ЭТО ВРЕМЯ в Рим привезли хлеб; много его куплено было в Италии,
но не меньше прислано в подарок сиракузским тираном Гелоном. Большинство
граждан льстило себя надеждой, что вместе с привозом хлеба прекратятся и
внутренние несогласия в республике. Сенат немедленно собрался для заседания.
Народ окружил здание сената и ждал конца заседания, рассчитывая, что хлеб
будет продаваться по дешевой цене, полученный же в подарок - раздадут даром.
Так думали некоторые и из сенаторов. Тогда поднялся со своего места Марций.
Он произнес громовую речь против тех, кто хотел сделать что-либо в угоду
народу, - он называл их своекорыстными предателями аристократии; говорил,
что они сами вырастили посеянные ими в народе дурные семена наглости и
дерзости, между тем как благоразумие требовало уничтожить их в самом начале,
не позволять народу иметь в руках такую сильную власть; что он страшен по
одному уже тому, что исполняются все его требования; что он не делает ничего
против своей воли, не слушается консулов, но говорит, что у него есть свои
начальники - вожди безначалия! Он говорил, что, если сенат решит в заседании
раздать и разделить хлеб, как это бывает в греческих государствах, с их
крайней демократией, он этим будет потакать непокорному народу к общей
гибели. "Тогда, - продолжал он, - народ не скажет, что его отблагодарили за
походы, в которых он отказался принимать участие, за возмущения, когда он
предавал свое отечество, за клевету по отношению к сенаторам, - он подумает,
что мы уступаем ему из страха, делаем ему снисхождение, поблажки, из желания
заискивать у него. Он не перестанет быть непокорным, не будет жить в
согласии, спокойно. Поступать так совершенно глупо, напротив, если у нас
есть ум, мы должны упразднить должность трибунов, которая грозит
уничтожением консульству, поселяет раздоры в республике, которая не
составляет уже одного целого, как прежде, но разделена на части, что не
позволяет нам ни соединиться, ни думать одинаково, ни вылечиться от нашей
болезни, от нашей взаимной вражды".
XVII. ДЛИННАЯ речь Марция сообщила такое же сильное воодушевление и
молодым сенаторам, и почти всем богачам. Они кричали, что единственный
человек в республике, непобедимый и чуждый лести, - он. Некоторые из
стариков сенаторов возражали ему, боясь последствий. Действительно, ничего
хорошего из этого не вышло. Присутствовавшие в заседании трибуны, видя, что
мнение Марция одерживает верх, с криком выбежали к народу и стали просить
чернь собраться и помочь им. Состоялось шумное Народное собрание. Трибуны
передали ему содержание речи Марция. Раздраженный народ едва не ворвался в
заседание сената. Но трибуны обвиняли одного Марция и отправили за ним
служителей, чтобы он мог оправдаться; но он, выйдя из себя, прогнал их.
Тогда трибуны явились вместе с эдилами, чтобы взять его силой. Они уже
схватили его; но патриции окружили его и выгнали трибунов, а эдилов даже
избили.
Наступивший вечер положил конец беспорядкам. Ранним утром началось
страшное возбуждение среди народа. Видя, что он стекается отовсюду, консулы,
в страхе за судьбу города, созвали заседание сената и предложили ему решить,
какими благожелательными речами и мягкими постановлениями можно водворить
тишину и спокойствие среди народных масс. Они говорили, что в настоящую
минуту не время проявлять свое честолюбие или спорить о почестях, - дела
находятся в опасном, обострившемся положении; необходима власть умная и
снисходительная. Большинство согласилось с ними. Тогда консулы явились в
Народное собрание и обратились к народу с речью, - какая всего более была
необходима. Они старались успокоить его, вежливо отвергали возводимую на них
клевету, не выходя из границ умеренности, советовали ему исправиться,
порицали его поведение и уверяли, что относительно цены при продаже хлеба
сенат будет действовать вместе с народом.
XVIII. НАРОД, за немногими исключениями, соглашался с ними. Порядок и
тишина, с какою он держал себя, доказывали ясно, что он слушает их, разделяя
их мнение, и успокаивается. Но тут вмешались в дело трибуны. Они объявили,
что народ будет слушаться умных решений сената во всем, что может быть
полезно, но требовали Марция для оправдания в его действиях: разве он
возбуждал сенаторов и отказался явиться по приглашению трибунов не для того,
чтобы произвести в государстве смуты и уничтожить демократию? Обрушив удары
и брань на эдилов, он желал возжечь, насколько это от него зависело,
междоусобную войну, заставить граждан взяться за оружие... Их речь имела
целью унизить Марция, если бы он начал, в противоположность своему гордому
характеру, льстить народу, или же, когда бы остался верен своему характеру,
вооружить против него народ до последней степени, - на что они всего более
рассчитывали, прекрасно изучив его.
Обвиняемый явился как бы для оправдания. Народ умолк; воцарилась
тишина. Ожидали, что Марций станет молить о прощении, он же начал говорить,
не только ничем не стесняясь, но и обвинял народ более, чем то позволяла
откровенность, и своим голосом и наружностью показывал мужество, граничившее
с презрением и пренебрежением. Народ пришел в бешенство, явно выказывал свое
неудовольствие и раздражение вследствие его речей. Самый дерзкий из
трибунов, Сициний, посоветовавшись немного с товарищами по должности, громко
объявил затем, что трибуны произносят Марцию смертный приговор, и приказал
эдилам вести его на вершину Тарпейской скалы и оттуда немедленно сбросить в
пропасть. Эдилы схватили его; но даже народу поступок трибунов показался
чем-то ужасным и наглым, что же касается патрициев, они, в исступлении и
ярости, кинулись на крик Марция о помощи. Одни толкали тех, кто хотел взять
его, и окружили его, другие протягивали с мольбой руки к народу. Речи и
отдельные слова пропадали в таком страшном беспорядке и шуме. Наконец,
друзья и родственники трибунов, убедившись, что Марция можно отнять и
наказать, только убив множество патрициев, посоветовали трибунам отменить
необыкновенное наказание для подсудимого, смягчить его, не убивать его
насильно, без суда, но подвергнуть суду народа. После этого поднялся Сициний
и спросил патрициев, почему они отнимают Марция у желающего наказать его
народа. В свою очередь, последние спрашивали их: "Для чего и почему вы
желаете без суда наказать самым жестоким и беззаконным образом одного из
первых людей в Риме?" - "Не считайте это предлогом для вашего несогласия и
вражды с народом: он исполнит ваше требование, обвиняемый будет судим, -
отвечал Сициний. - Тебе, Марций мы приказываем явиться в третий рыночный
день и убедить граждан в своей невиновности. Они будут твоими судьями".
XIX. ТЕПЕРЬ патриции были довольны решением и весело разошлись, взяв с
собою Марция. В промежуток времени до третьего рыночного дня - рынок у
римлян бывает каждый девятый день, который зовется "нундины", - объявлен был
поход против антийцев, что давало патрициям надежду на отсрочку суда. Они
рассчитывали, что война затянется, будет продолжительна, а за это время
народ сделается мягче; гнев его стихнет или совершенно прекратится среди
забот относительно ведения войны. Но с антийцами был вскоре заключен мир, и
войска вернулись домой. Тогда патриции стали часто собираться: они боялись и
советовались, каким образом не предавать им Марция в руки народа, с другой
стороны - не давать вожакам повода возмущать народ. Заклятый враг плебеев,
Аппий Клавдий, произнес сильную речь, где говорил, что патриции уничтожат
сенат и совершенно погубят государство, если позволят народу иметь над ними
перевес при голосовании. Но старшие и отличавшиеся приверженностью к народу
сенаторы говорили, напротив, что, вследствие уступок, народ будет не груб и
суров, а, наоборот, ласков и мягок; что он не относится с презрением к
сенату, но думает, что последний презирает его, поэтому предстоящий процесс
сочтет за оказываемую ему честь, найдет себе в ней утешение и что его
раздражение прекратится, лишь только в его руках очутятся камешки для
голосования.
XX. ВИДЯ, что сенат колеблется между расположением к нему и страхом
перед народом, Марций спросил трибунов, в чем они обвиняют его и за какое
преступление привлекают к суду народа. Когда они ответили, что обвиняют его
в стремлении к тирании и докажут, что он думает сделаться тираном, он быстро
встал и сказал, что теперь он сам явится перед народом для своего
оправдания, не откажется ни от какого суда и, если докажут его виновность,
будет готов подвергнуться любому наказанию. "Только не вздумайте изменить
обвинение и обмануть сенат!" - сказал он. Они обещали, и на этих условиях
открылся суд.
Когда собрался народ, трибуны начали с того, что устроили голосование
не по центуриям, а по трибам, чтобы нищая: беспокойная, равнодушная к
справедливости и добру чернь имела при голосовании перевес над богатыми,
уважаемыми и обязанными нести военную службу гражданами. Затем, отказавшись
от обвинения подсудимого в стремлении к тирании, как несостоятельного, они
снова стали припоминать, что Марций раньше говорил в сенате, мешая дешевой
продаже хлеба и советуя уничтожить звание народного трибуна. Трибуны
придумали и новее обвинение - обвиняли его в том, что он неправильно
распорядился добычей, взятой в области Антия, - не внес ее в государственную
казну, а разделил между участниками похода. Это обвинение, говорят, смутило
Марция всего более: он не был подготовлен, не мог отвечать народу тотчас же
как следует. Он начал хвалить участников похода, вследствие чего зашумели
те, кто не принимал участия в войне, а их было больше. Наконец, трибы стали
подавать голоса. Большинством в три голоса вынесли обвинительный приговор.
Его осудили на вечное изгнание.
После объявления приговора народ разошелся с такою гордостью, с такою
радостью, как не гордился никогда, даже после победы над неприятелями; но
сенат был в горе и глубокой скорби. Он раскаивался и жалел, что не принял
всех мер, не испытал всего, прежде чем позволить народу надругаться над ним
и дать в руки его такую силу. В то время не было нужды различать граждан по
одежде или другим отличительным признакам: сразу было видно, что веселый -
плебей, печальный - патриций.
XXI. ОДИН Марций был тверд, не склонял своей головы; ни в его
наружности, ни в походке, ни в лице не было никаких признаков волнения.
Среди всех жалевших о нем один он не жалел о себе. Но это происходило не
потому, что им владел рассудок, или чтобы у него было кроткое сердце, не
потому, чтобы он терпеливо сносил случившееся, - он был страшно разгневан и
взбешен; это было то, что составляет настоящее страдание, которого не
понимает большинство. Когда оно переходит в гнев, то, перегорев, становится
чем-то твердым и деятельным. Вот почему рассерженные кажутся деятельными,
как больной лихорадкой - горящим: душа его кипит, взволнована, находится в
напряжении.
Свое душевное состояние Марций тотчас же доказал своими поступками.
Придя домой, он поцеловал громко плакавших мать и жену, советовал им бодро
переносить случившееся и немедленно вышел и направился к городским воротам.
Его провожали до них почти все патриции; сам он не взял и не просил ничего -
он ушел в сопровождении трех или четырех своих клиентов. Несколько дней он
провел один в своих поместьях. Его волновало много мыслей, внушаемых ему его
раздражением. В них не было ничего хорошего, ничего честного: они были
направлены на одно - он хотел отметить римлянам и решил вовлечь их в тяжелую
войну с кем-либо из соседей. Марций решил попытать счастья сперва у
вольсков, зная, что они богаты людьми и деньгами, и надеясь, что прежние
поражения не столько уменьшили их силы, сколько увеличили желание вступить в
новую борьбу с римлянами и ненависть к ним.
XXII. В ГОРОДЕ Антии жил Тулл Амфидий, вольск, вследствие своего
богатства, храбрости и знатного происхождения сделавшийся царем. Для Марция
не было тайной, что он ненавидел его сильнее, чем кого-либо из римлян. Ке
раз в сражениях, осыпая угрозами и вызывая один другого, они хвастались
своим соперничеством, как это бывает обыкновенно у воинственных,
честолюбивых и самолюбивых молодых людей. К общей вражде римлян с вольсками
присоединилась личная. Несмотря на это, Марций видел в Тулле некоторого рода
благородство и знал, что никто из вольсков не пожелает так горячо зла
римлянам, как он, при первом представившемся случае. Марций подтвердил
справедливость мнения, что "бороться с гневом трудно: за страсть он жизнью
платит". Он надел одежду и принял внешность, под которой его могли всего
менее узнать, если бы даже увидали, и как Одиссей вошел в "народа
враждебного город".
XXIII. БЫЛ вечер. Ему встречались многие; но никто его не узнал. Он
направился к дому Тулла и, войдя, сел немедленно у очага, с покрытою
головой, не говоря ни слова. Бывшие в доме смотрели на него с удивлением, но
заставить его встать не смели, - в его наружности, как и в молчании, было
что-то величественное. Об этом странном случае рассказали Туллу, который в
то время ужинал. Тот встал, подошел к незнакомцу и спросил, кто он, откуда
пришел и что ему надо? Тогда Марций открыл голову и, немного помолчав,
сказал: "Если ты не узнаешь меня, Тулл, и, видя меня перед собою, не веришь
своим глазам, - мне приходится самому быть своим обвинителем. Я - Гай
Марций, сделавший вольскам много вреда и носящий прозвище Кориолана,
прозвище, от которого мне нельзя отрекаться. За свои многочисленные труды и
опасности я не приобрел ничего, кроме имени, говорящего о моей вражде к вам.
Оно осталось у меня не отнятым, все же остальное я потерял, вследствие
зависти и наглости народа и бесхарактерности и измены магистратов, званием
равных мне. Я изгнан и, как умоляющий о защите, прибегаю к твоему домашнему
алтарю, не потому, чтобы заботился о своей личной безопасности или спасении,
- зачем мне было приходить сюда, раз я боюсь смерти? - нет, я хочу отметить
изгнавшим меня и уже отметил им тем, что делаю тебя господином моей жизни.
Если ты не боишься напасть на неприятеля, извлеки, благородный друг, пользу
из моего несчастия, сделай мое горе благом для всех вольсков. Я настолько
успешнее буду вести войну за вас, чем против вас, насколько удачнее воюют
те, кто знает положение неприятелей, в сравнении с теми, кто его не знает.
Но, если ты не принимаешь моего совета, я не желаю жить, да и тебе не
следует спасать прежнего своего недруга и врага, теперь - бесполезного,
ненужного тебе человека". Когда Тулл услышал его предложение, он чрезвычайно
обрадовался, подал ему руку и сказал: "Встань, Марций, и мужайся - великое
счастье для нас, что ты перешел на нашу сторону. Но подожди, ты увидишь со
стороны вольсков еще большее". Затем он радушно угостил Марция. В следующие
дни они советовались между собою относительно похода.
XXIV. В ЭТО ВРЕМЯ Рим волновался, вследствие враждебного отношения
патрициев к народу, главным образом благодаря приговору над Марцием.
Гадатели, жрецы и частные лица рассказывали о многих предзнаменованиях,
заслуживавших внимания. Одно из них, говорят, было следующего рода. Тит
Латиний, не занимавший особенно блестящего положения, все же мирный, честный
и вовсе не суеверный и еще менее - тщеславный человек, видел во сне, что ему
явился Юпитер и велел сказать сенаторам, что впереди процессии в его,
Юпитера, честь послали дрянного, крайне неприличного плясуна. Тит, по его
словам, не обратил сначала на это никакого внимания. Сон повторился во
второй и третий раз; но он отнесся к нему так же небрежно. Тогда он лишился
своего прекрасного сына, а сам почувствовал, что члены его тела внезапно так
ослабли, что он не мог владеть ими. Он объявил об этом в сенате, куда его
принесли на носилках. Говорят, когда он кончил свой рассказ, он тотчас
почувствовал, что силы его возвращаются, встал и пошел сам собою. Удивленные
сенаторы приказали произвести тщательное следствие по этому поводу. Случай
состоял в следующем. Кто-то отдал своего раба другим рабам, с приказаньем
гнать его, бичуя, по форуму и затем убить. Исполняя его приказание, они
стали бить его. От боли он начал извиваться и делал, в мучениях, разного
рода неприличные движения. Случайно сзади двигалась религиозная процессия.
Многие из участников были недовольны, видя эту тягостную сцену; но никто не
перешел от слов к делу, - все ограничивались бранью и проклятиями лицу,
приказавшему наказать другого так жестоко. Дело в том, что тогда с рабами
обращались крайне мягко, - сами хозяева работали и жили вместе с рабами,
поэтому поступали с ними не так строго, снисходительнее. Большим наказанием
для провинившегося раба считалось одно то, если его заставляли надеть на шею
деревянную рогатку, которой подпирают дышло телеги, и ходить с ней по
соседям, - к тому, кто на глазах других нес подобного рода наказание, никто
уже не имел доверия. Его звали "ф_у_рцифер" - "фурка" по-латыни значит
"подпорка" или "вилы".
XXV. КОГДА Латиний рассказал о виденном им сне, сенаторы не могли
понять, кто это был "неприличный и дрянной плясун", шедший в то время
впереди процессии. Но некоторые вспомнили о наказании раба, вследствие его
странности, раба, которого прогнали, бичуя, через форум и затем умертвили. С
их мнением согласились и жрецы, вследствие чего хозяин раба был наказан, а
торжественная процессия и игры в честь божества повторены.
Нума, отличавшийся своими мудрыми распоряжениями религиозного характера
вообще, дал, между прочим, следующее приказание, заслуживающее полной
похвалы и располагающее других к внимательности. Когда магистраты или жрецы
совершают какой-либо обряд, глашатай идет впереди и кричит громким голосом:
"Хок аге!", т. е. "Это делай!", приказывая обращать внимание на религиозный
обряд, не прерывать его каким-либо посторонним делом иль занятием, - люди
делают почти всякую работу в большинстве случаев по необходимости, нехотя.
Римляне повторяют обыкновенно жертвоприношения, торжественные процессии и
игры не только вследствие такой важной причины, как та, о которой говорено
выше, но и из-за незначительной. Когда как-то раз одна из лошадей, везших
тенсы, споткнулась, возница же взял вожжи в левую руку, решено было
повторить процессию. Позже был случай, что одно жертвоприношение начинали
тридцать раз, - каждый раз находили какой-либо недостаток или ошибку. Вот
каково благоговение римлян перед богами!
XXVI. МАРЦИЙ и Тулл имели в Антии тайные совещания с влиятельнейшими из
граждан и возбуждали их начать войну, пока в Риме не прекратилась еще вражда
партий. Им отвечали отказом на том основании, что с римлянами был заключен
мирный договор сроком на два года. Но в это время последние сам" подали
повод считать его недействительным: вследствие ли каких-либо подозрений, или
же клеветы, только они приказали во время торжественных публичных игр всем
вольскам удалиться из Рима до захода солнца. Некоторые рассказывают, что
виной этому уловка, хитрость Марция, который отправил в Рим к магистратам
посланца с ложным известием, будто вольски во время празднования игр
намерены напасть на столицу и сжечь ее. Распоряжение о высылке вольсков еще
более вооружило всех их против римлян. Тулл, раздувая оскорбление и разжигая
страсти, добился наконец, что в Рим были отправлены послы требовать
возвращения земель и городов, уступленных по окончании войны вольсками.
Выслушав послов, римляне были возмущены и дали следующий ответ: вольски
первыми берутся за оружие, римляне последними положат его. Затем Тулл созвал
большое Народное собрание, где решено было начать войну. Тогда он стал
советовать пригласить Марция, простив ему прежние вины, и довериться ему:
союзником он принесет пользы больше, чем принес вреда - врагом.
XXVII. МАРЦИЙ явился на приглашение и в своей речи к народу показал,
что словами умеет владеть ничуть не хуже, чем оружием, и столько же
воинствен, сколько умен и смел, поэтому его назначили главным начальником
войска вместе с Туллом. Боясь, что приготовления вольсков к войне затянутся
и удобная минута действовать будет упущена, он приказал самым влиятельным из
граждан и городским властям свозить и запасаться всем необходимым, а сам, не
дожидаясь набора войска, уговорил следовать за собою добровольцев, вполне
храбрых людей, и вторгся в римские владения вдруг, когда его никто не
ожидал. Он собрал такую добычу, что Вольские солдаты не могли ни увезти, ни
унести ее. Но эта богатая добыча, страшный вред и опустошение, причиненное
Марцием земле, были еще самым незначительным следствием этого похода:
главная цель его была - опорочить патрициев в глазах народа. Вот почему
Марций, все опустошая, не щадя ничего, строго запрещал трогать их поместья,
не позволял делать им вред или уносить из них что-либо. Это дало новую пищу
подозрениям и взаимным несогласиям. Патриции обвиняли народ в том, что он
незаслуженно изгнал столь могущественного человека, народ упрекал патрициев
в том, что они наслали Марция по злобе на плебеев; что, в то время как
другие воюют, патриции сидят спокойными зрителями; что война с внешними
врагами предпринята для того, чтобы стеречь их богатства и состояние. Успехи
Марция принесли вольскам огромную пользу - они внушили им мужество и
презрение к врагам. Затем он счастливо отступил.
XXVIII. ВСКОРЕ собрались все Вольские войска. Они охотно шли в поход и
были так многочисленны, что решено было части их остаться для охраны
городов, части идти в поход против римлян. Марций дал Туллу право
начальствовать по выбору одною из частей. Тулл сказал, что в его глазах
Марций нисколько не уступает ему в храбрости и что во всех сражениях счастье
более благоприятствовало ему, поэтому предложил принять ему команду над
войском, назначенным вторгнуться в неприятельские пределы, сам же остался
для охраны городов и снабжения солдат всем необходимым.
Когда к Марцию пришли подкрепления, он двинулся прежде всего против
римской колонии, Цирцей, и, взяв ее без сопротивления, не сделал ей никакого
вреда, затем стал опустошать Латий, рассчитывая, что римляне дадут ему
сражение, так как латинцы, несколько раз посылавшие к ним с просьбой о
помощи, были их союзниками. Народ, однако, не обращал на это внимания;
консулам же оставалось до выхода из должности немного времени, а за это
время они не желали подвергаться опасностям, поэтому латинские послы
вернулись ни с чем. Марций обратился к самим латинским городам - взял
приступом Толерий, Лабики, Пед и Болу, которые оказали ему сопротивление.
Жители их проданы были в рабство; города разграблены. Но если город сдавался
добровольно, он прилагал большое старание, чтобы жителям без его желания не
было нанесено никакого вреда, поэтому располагался лагерем в далеком
расстоянии от города, минуя их владения.
XXIX. ПРИ ВЗЯТИИ Бовилл, города, находившегося от Рима на расстоянии не
более ста стадий, он приказал убить почти всех способных носить оружие, при-
чем в его руки досталась огромная добыча. Тогда Вольские войска, которые
должны были занимать гарнизоны в городах, не выдержали и двинулись с оружием
в руках на соединение с Марцием, говоря, что признают его единственным своим
вождем и единственным главнокомандующим. С тех пор громкая слава о его имени
разнеслась по всем концам Италии. Удивлялись храбрости одного человека, при
переходе которого на сторону прежних врагов дела приняли совершенно другой
оборот.
У римлян царствовала неурядица. Они боялись дать сражение; партии
ежедневно ссорились одна с другою. Наконец было получено известие, что
неприятели осадили Лавиний, где у римлян находились храмы отечественных
богов и где было начало их народности: ведь основал город Эней. Известие это
произвело в настроении народной массы удивительную перемену, в мыслях
патрициев - совершенно невероятную и неожиданную: народ хотел отменить
приговор по отношению к Марцию и призвать его в город, сенат, обсуждая
предложение в одном из заседаний, отверг его, не дал привести в исполнение.
Быть может, он хотел из самолюбия поступать во всем вообще против воли
народа, или же не желал, чтобы возвращение Марция произошло по милости
народа, или же был раздражен против него за то, что он делал зло всем, хотя
зло ему сделали не все; за то, что он объявил себя врагом отечества, где,
как он знал, лучшая и самая влиятельная часть граждан сочувствовала ему и
делила с ним нанесенное ему оскорбление. Решение сената было объявлено
народу. Народ между тем не мог ничего утвердить голосованием или посредством
закона без предварительного согласия сената.
XXX. УЗНАВ об этом, Марций вознегодовал еще более. Он снял осаду
небольшого города, в раздражении двинулся к столице и расположился лагерем в
сорока стадиях от города, у Клелиевых рвов. Его появление принесло с собой
страх и страшное смятение, но разом прекратило взаимную вражду - никто из
высших магистратов или сенаторов не смел больше противоречить предложению
народа возвратить Марция из изгнания. Видя, напротив, что женщины бегают по
городу; что старики, со слезами, идут в храмы, с мольбой о помощи; что все
пали духом; что никто не может дать спасительного совета, - все сознались,
что предложение народа примириться с Марцием было благоразумно и что,
напротив, сенат сделал грубую ошибку, вспомнив старое зло тогда, когда его
следовало забыть. Решено было отправить к Марцию послов, предложить ему
вернуться в отечество и просить кончить войну с римлянами. Послы сената были
близкими родственниками Марция. Они ожидали радушного приема, в особенности
при первой встрече, со стороны своего друга и родственника. Они ошиблись. Их
привели через неприятельский лагерь к Марцию, который сидел с гордым видом и
не имевшей себе примера надменностью. Его окружали самые знатные вольски. Он
спросил послов, что им нужно. Они говорили вежливо и ласково, как и
следовало в их положении. Когда они кончили, он от себя лично напомнил в
ответ с горечью и раздражением о нанесенных ему оскорблениях, от имени же
вольсков требовал как полководец, чтобы римляне возвратили вольскам
завоеванные ими города и земли и дали им гражданские права наравне с
латинцами, - война, по его мнению, могла кончиться, только если мир будет
заключен на равных, справедливых условиях для каждой из сторон. Для ответа
он назначил им тридцатидневный срок. После ухода послов он немедленно
очистил римские владения.
XXXI. ЭТО было главною причиной обвинения его некоторыми из вольсков,
давно тяготившимися его влиянием и завидовавшими ему. Между ними был и Тулл,
лично ничем не оскорбленный Марцием, но поддававшийся влиянию человеческих
страстей. Он сердился на него за то, что благодаря Марцию его слава вполне
затмилась, и вольски стали относиться к нему с презрением. Маракй был для
них все; что же касается до других полководцев, они должны были
довольствоваться уделяемою им частью власти и начальства. Это было первою
причиной тайно распускаемых про него обвинений. Собираясь в кружки, вольски
негодовали, считая его отступление изменой: он упустил не укрепления или
оружие, но удобное время, от которого зависит, как и во всем остальном, или
успех боя, или неудача; недаром он дал римлянам тридцать дней сроку: в
меньшее время в ходе войны не могут произойти важные перемены. Марций сумел
воспользоваться этим временем. Он вступил во владения союзников неприятеля,
грабил и опустошал их; в его руки перешли между прочим семь больших и
населенных городов. Римляне не решились подать им помощь - их сердца
охватило чувство страха; им так же хотелось идти на войну, как закосневшему
в бездействии и хилому человеку.
Когда срок прошел, Марций снова вернулся со всеми войсками. Римляне
отправили к Марцию новое посольство с мольбою о пощаде и просьбой вывести
войска вольсков из римских владений и потом уже начать делать и говорить то,
что он считает выгодным для обеих сторон. Они говорили, что под угрозой
римляне не уступят ничего; но если он желает извлечь для вольсков какую-либо
выгоду, римляне согласятся на все, как только неприятель разоружится. Марций
отвечал, что, как полководец вольсков, ан не может ничего сказать им, но,
пока он еще римский гражданин, горячо советует не оказывать такого упорства
в удовлетворении справедливых требований и явиться к нему через три дня с
положительным ответом, иначе пусть они знают, что их не пропустят в лагерь,
если они вторично явятся с пустыми разговорами.
XXXII. ПОСЛЫ вернулись и сделали доклад в сенате, который как бы бросил
свой "священный" якорь в знак того, что государственному кораблю пришлось
выдерживать грозную бурю. Все жрецы богов, все совершавшие таинства или
надзиравшие за их исполнением, все знавшие старинные, употреблявшиеся
предками правила гадания по полету птиц, должны были идти к Марцию, каждый в
жреческой одежде, требуемой законом, и просить его прекратить войну и
вступить в переговоры с согражданами касательно мира с вольсками. Правда,
Марций пропустил жрецов в лагерь, однако не сделал им никаких уступок ни на
словах, ни на деле, - он предлагал им или принять его прежние условия, или
продолжать войну.
С этим ответом жрецы вернулись обратно. Тогда решено было запереться в
городе, занимая укрепления, чтобы отражать нападения неприятеля. Свои
надежды римляне возлагали лишь на время и на неожиданную перемену счастия:
лично они не знали для своего спасения никаких средств. В городе царствовали
смятение и страх; на каждом шагу видны были в нем дурные предзнаменования,
пока не случилось нечто вроде того, о чем не раз говорит Гомер, но что у
многих не находит себе веры. Относительно серьезных и невероятных поступков
он выражается в своих поэмах, про кого-либо, что ему
Дочь светлоокая Зевса, Афина, вселила желанье,
или:
Боги мой гнев укротили, представивши сердцу, какая
Будет в народе молва...
наконец:
Было ли в нем подозренье, иль демон его надоумил.
Многие не обращают внимания на такого рода выражения - по их мнению,
поэт желал невозможными вещами и невероятными вымыслами отрицать разумное
проявление свободной воли в человеке. Но Гомер хотел сказать не это: все
вероятное, обыкновенное, не идущее вразрез с требованиями рассудка, он
считает действием нашей свободной воли, что видно из многих мест:
Тут подошел я к нему с дерзновенным намерением сердца, -
затем:
Рек он, - и горько Пелиду то стало: могучее сердце
В персях героя власатых меж двух волновалося мыслей... -
далее:
...но к ищущей был непреклонен
Чувств благородных исполненный
Беллерофонт непорочный.
Напротив, там, где речь идет о невероятном и опасном деле, где
требуется вдохновение или воодушевление, он представляет божество не
уничтожающим, но возбуждающим в нас проявление свободной воли, не внушающим
нам желания совершить какойлибо поступок, а только рисующим в нашем
воображении картины, заставляющие нас решиться на него. Ими оно не
заставляет нас делать чего-либо по принуждению, оно дает лишь толчок
свободной воле, вливая при этом в нас мужество и надежду. Действительно,
если у богов отнять долю всякого влияния, всякого участия в наших делах, в
чем же другом выражалась бы их помощь и содействие людям? - Они не
переменяют строения нашего тела, не дают известного направления нашим рукам
или ногам, как то следовало бы, - они только возбуждают действенное начало
нашей души, выражающееся в свободной воле, известного рода ощущениями,
представлениями или мыслями, или же, с другой стороны, удерживают ее, мешают
ей.
XXXIII. В РИМЕ в то время все храмы были полны молящимися женщинами.
Большинство их, принадлежавших к высшей аристократии, молились у алтаря
Юпитера Капитолийского. В числе их была и Валерия, сестра знаменитого
Попликолы, оказавшего Риму много важных услуг во время войны и во время
мира. Из жизнеописания Попликолы видно, что он умер раньше. Валерия
пользовалась в столице известностью и уважением - своим поведением она
поддерживала славу своего рода. Внезапно ею овладело то настроение, о
котором я говорил раньше. В ее душу запала счастливая мысль, внушенная ей
свыше. Она встала сама, заставила встать и всех остальных женщин и
отправилась с ними в дом матери Марция, Волумнии. Когда она вошла, она
увидела, что его мать сидит с невесткой и держит на руках детей Марция.
Валерия велела женщинам стать вкруг нее и сказала: "Мы пришли к вам,
Волумния и Вергилия, как женщины к женщинам, не по решению сената, не по
приказанию магистратов. Вероятно, сам бог услышал наши молитвы и внушил нам
мысль отправиться сюда к вам и просить у вас исполнить то, что может спасти
нас самих и остальных граждан, вам же, в случае вашего согласия, даст славу
громче той, которую приобрели себе дочери сабинцев, уговорив своих отцов и
мужей кончить войну и заключить между собою мир и дружбу. Пойдемте вместе с
просительной ветвью к Мардию и скажемте в защиту отечества, как
справедливый, беспристрастный свидетель, что он сделал ему много зла, но оно
не выместило на вас своего гнева, не сделало и не желало сделать вам ничего
дурного, нет, оно возвращает вас ему, если даже ему самому нельзя ждать от
него пощады ни в чем". Когда Валерия кончила, она громко зарыдала вместе с
другими женщинами. "И мы, мои милые, одинаково делим общую скорбь, -
отвечала Волумния, - во, кроме того, у нас есть личное горе: славы и чести
Марция не существует больше, когда мы видим, что, надеясь найти в оружии
врагов спасение, он нашел себе скорей плен. Но самое страшное из наших
несчастий состоит в том, что родина наша, в самом полном бессилии, возлагает
свои надежды на спасение на нас. Не знаю, обратит ли он внимание на наши
слова, если уж не сделал ничего ради отечества, которое в его глазах стояло
всегда выше матери, жены и детей. Мы готовы помочь вам, берите нас и ведите
к нему. Если мы не можем сделать ничего другого, мы станем молить его о
пощаде отечества до последнего издыхания".
XXXIV. ЗАТЕМ Вергилия взяла на руки своих детей и в сопровождении
остальных женщин отправилась в Вольский лагерь. Их внешность, говорившая об
их несчастии, возбудила чувство уважения к ним даже со стороны неприятелей.
Никто не говорил ни слова.
Марций в это время сидел на возвышении, окруженный начальниками войска.
Заметив приближавшихся женщин, он был удивлен. Он узнал свою мать, шедшую во
главе других, и решил оставаться непреклонным, не изменять себе; но в нем
заговорило чувство. В смущении от представившейся глазам его картины, он не
мог усидеть на месте при их приближении. Он вскочил и более быстрою
походкой, чем обыкновенно, направился к ним навстречу. Первою он поцеловал
мать и долго держал ее в своих объятиях, затем жену и детей. Он не мог
сдержать слез, не дать воли ласкам - его чувство унесло его, как поток.
XXXV. НАКОНЕЦ он удовлетворял ему вполне. Заметив, что мать хочет с
чем-то обратиться к нему, он окружил себя вольсками, членами военного
совета, и услышал от Волумнии следующее: "Сын мой, мы не говорим ни слова;
но наше платье и незавидная внешность доказывают, какую уединенную жизнь
пришлось вести нам во время твоего изгнания. Подумай теперь - мы
несчастнейшие из этих женщин: судьба превратила самое прекрасное из зрелищ в
самое ужасное - я должна видеть своего сына, моя невестка - мужа
расположившимся лагерем здесь, перед стенами родного города!.. Для других
молитва служит утешением во всякого рода несчастиях и скорбях, для нас она -
страшная мука. Нельзя молить небо в одно время и о победе отечества, и о
твоем спасении, - и в нашей молитве есть все, чем может проклясть нас враг.
Может быть один выбор - твои жена и дети должны лишиться или отечества, или
тебя: я же не стану ждать, пока война решит, какой жребий мне сужден. Если
ты не хочешь послушаться меня и превратить раздор и бедствие в дружбу и
согласие, сделаться благодетелем обоих народов, а не бичом одного из них,
знай и свыкнись с мыслью, что ты нападешь на родной город, только перешагнув
через труп своей матери. Я не должна дожидаться того дня, когда увижу своего
сына или побежденным согражданами, или празднующим победу над отечеством.
Если б я стала просить тебя спасти отечество ценою гибели вольсков, моя
просьба показалась бы тебе несправедливой и трудно исполнимой: нечестно
убивать сограждан, как низко предавать и тех, кто доверился тебе. Но теперь
мы просим тебя только спасти нас от бедствия, что может быть одинаково
спасительно для обоих народов. Для вольсков оно будет еще более лестно,
принесет им больше чести, так как они, победители, дадут нам величайшие из
благ - мир и дружбу, - приняв не меньшее от нас. Если это станет
действительностью, эту честь припишут главным образом тебе; нет - обе
стороны будут упрекать одного тебя. Чем кончится война, неизвестно; известно
лишь, что, если ты останешься победителем, ты будешь духом мести для своей
родины; но, если потерпишь поражение, тебя назовут человеком, ввергнувшим
под влиянием гнева своих благодетелей и друзей в море бедствий..."
XXXVI. МАРЦИЙ слушал, пока говорила Волумния, но не отвечал ни слова.
Она кончила; но он долго стоял молча. Тогда Волумния начала снова: "Сын мой,
что же ты молчишь? - Неужели хорошо давать во всем волю своему гневу и
чувству мести и дурно - уступить в таком важном деле своей матери? Разве ве-
ликий человек должен помнить лишь о причиненном ему зле; разве великим и
честным людям не следует питать чувства признательности и любви за то добро,
которое видят дети от своих родителей? Нет, никто не должен быть благодарен
больше тебя, раз ты так жестоко караешь неблагодарность. Ты уже наказал
сурово свое отечество, но ничем не отблагодарил свою мать. Добровольное
исполнение просьбы матери в таком прекрасном и справедливом деле - самый
священный долг; но я не могу упросить тебя. В чем же моя последняя
надежда?!." С этими словами она вместе с невесткой и детьми упала к его
ногам. "Мать моя, что сделала ты со мною!" - воскликнул Марций. Он помог ей
подняться, крепко сжал ей руку и сказал: "Ты побелила: но победа принесла
счастье отечеству, меня она - погубила: я отступаю. Одна ты одержала надо
мной победу". Сказав это, он поговорил немного наедине с матерью и женою,
отпустил их по их просьбе обратно в Рим и ночью отступил с войсками
вольсков. Их чувства по отношению к нему были не одинаковы, не все смотрели
на него одними и теми же глазами. Некоторые негодовали как на Марция, так и
на его поступок, некоторые же не делали ни того, ни другого, - они были
расположены к прекращению войны, к миру. Третьи были недовольны случившимся,
однако не отзывались о Марции дурно, но прощали ему ввиду того, что он
уступил овладевшим им благородным побуждениям. Никто не возражал; но все
пошли с ним скорей из уважения к его нравственным качествам, нежели к его
власти.
XXXVII. ОКОНЧАНИЕ войны доказало еще ясней, в каком страхе и опасности
находился римский народ во время ее продолжения. Когда население заметило со
стен отступление вольсков, отворили все храмы; граждане ходили в венках, как
будто одержали победу, и приносили богам жертвы. Радостное настроение
населения столицы доказали всего более любовь и уважение к названным
женщинам со стороны сената и народа; все называли и считали их единственными
виновницами спасения государства. Сенат реш<ил, что консулы должны давать
все, что о"и ни потребуют себе в знак почета или благодарности; но они
просили только позволения выстроить храм Женской Удачи. Они хотели собрать
лишь деньги на постройку, что же касается до предметов культа и отправления
богослужения, город должен был принять эти расходы на свой счет. Сенат
поблагодарил женщин за их прекрасный поступок, но храм приказал построить на
общественный счет; точно так же он принял на себя расход по изготовлению
статуи божества. Женщины, однако, собрали деньги и заказали другую статую.
Римляне говорят, что, когда ее водружали в храме, она сказала приблизительно
следующее: "Угоден богам, о жены, ваш дар".
XXXVIII. ГОВОРЯ, будто голос этот был слышан даже два раза, хотят нас
заставить верить в то, чего не может быть. Можно допустить, что некоторые
статуи потеют, плачут или испускают капли крови. Часто даже дерево и камни
покрываются от сырости плесенью и дают различного рода цвета, принимают
окраску от окружающего их воздуха, что, однако, не мешает некоторым видеть в
этом знамения со стороны богов. Возможно также, что статуи издают звуки,
похожие на стон или плач, когда внутри их произойдет быстрый разрыв или
разделение частиц; но чтобы бездушный предмет говорил вполне ясно, точно и
чисто членораздельным языком, это совершенно невозможно, поскольку душа и
бог, если не имеют тела, снабженного органом речи, не могут издавать громкие
звуки и говорить. Однако раз история заставляет нас верить этому, приводя в
доказательство много заслуживающих вероятия примеров, то следует думать, что
в вере во внешние явления участвует наше внутреннее чувство, основанное на
способности души рисовать различного рода представления; так во сне мы
слышим, не слыша, и видим, не видя в действительности. Но люди, проникнутые
глубокою любовью и расположением к божеству, люди, которые не могут
отвергать или не верить во что-либо подобное, основывают свою веру на
невероятном, несравненно большем, чем наше, могуществе божества. Между ним и
человеком нет ничего общего - ни в природе, ни в действиях, ни в искусстве
или силе, и, если оно делает что-либо, чего не сделать нам, исполняет то,
чего не исполнить нам, в этом нет ничего невероятного: отличаясь от нас во
всем, оно главным образом отличается от нас, не имеет сходства с нами в
своих деяниях. Во многом, что имеет отношение к божеству, причиной нашего
невежества, говорит Гераклит, служит наше неверие.
XXXIX. ПОСЛЕ возвращения Марция с войсками в Антий Тулл, давно
ненавидевший его и не терпевший его из чувства зависти, стал немедленно
искать случая убить его - он думал, что, если его не убить теперь, ему
нельзя будет захватить его в свои руки вторично. Собрав вокруг себя многих и
вооружив их против него, он объявил, что Марций должен сложить с себя звание
полководца и дать вольскам отчет. Марций боялся, однако, сделаться частным
человеком, пока Тулл будет носить звание вождя и пользоваться огромным
влиянием среди сограждан, поэтому заявил вольскам о своей готовности сложить
с себя команду по общему требованию этого, так как он принял ее с их общего
согласия, и сказал, что не отказывается дать антийцам подробный отчет теперь
же, если ктолибо из них требует его. В Народном собрании вожаки по заранее
обдуманному плану стали возбуждать народ против Марция. Он поднялся с места,
и страшно шумевшая толпа стихла из уважения к нему и позволила ему свободно
сказать слово. Лучшие из граждан Антия, всего более радовавшиеся заключению
мира, явно выказывали намерение доброжелательно слушать его и беспристрастно
судить о нем. Тулл боялся защиты Марция, замечательного оратора; кроме того,
прежние его заслуги превышали его последнюю вину; мало того, все обвинение,
возведенное на него, говорило лишь о благодарности за его подвиг: вольски не
могли бы жаловаться, что не покорили Рима, если бы они не были близки
покорить его благодаря Марцию. Заговорщики решили, что не следует медлить и
склонять народ на их сторону. Самые дерзкие из них стали кричать, что
вольски не должны слушать и терпеть в своей среде изменника, стремящегося к
тирании и не желающего сложить с себя звания полководца. Толпа их напала на
него и убила, причем никто из окружающих не защитил его. Что это произошло
против желания большинства, видно из того, что тотчас же стали сбегаться
граждане различных городов - взглянуть на труп. Они торжественно предали его
земле и украсили могилу его, как героя и полководца, оружием и предметами
добычи, взятой у неприятеля. Римляне при известии о его смерти не оказали
ему никаких почестей, но и не сердились на него. По желанию женщин им
позволено было носить по нему траур в продолжение десяти месяцев, как это
делала каждая из них по своему отцу, сыну или брату. Срок этого самого
глубокого траура установлен Нумой Помпилием, о чем мы имели случай говорить
в его жизнеописании.
Вскоре положение дел у вольсков заставило их пожалеть о Марции. Сперва
они поссорились со своими союзниками и друзьями, эквами, из-за начальства
над войсками. Ссора перешла в кровопролитное сражение. Затем римляне разбили
их в битве, где пал Тулл и погибла почти вся лучшая часть войска. Вольски
должны были принять в высшей степени позорный мир, признать себя данниками
римлян и исполнять их приказания.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]
XL (I). РАССКАЗАВ о тех делах Алкивиада и Кориолана, которые, по нашему
мнению, заслуживали быть упомянутыми, стоили внимания, мы видим, что
относительно военных подвигов ни один из них не имел перевеса над другим.
Оба они выказали много раз чудеса смелости и храбрости на полях сражений,
много раз - искусство и предусмотрительность во время командования войсками.
Алкивиада можно считать более талантливым полководцем потому разве, что он
остался победителем, во многих сражениях на суше и на море разбив
неприятелей. Общее между ними то, что своим присутствием и начальством они
всегда и очевидно для всех поправляли дела своего отечества, как, с другой
стороны, еще очевиднее становился вред от них, когда они переходили к
неприятелям. В отношении государственных дел умные люди сторонились от
Алкивиада за его не знавшее меры нахальство, грубость и пошлую лесть,
которою он желал понравиться народу; римляне, напротив, ненавидели Марция за
его крайнюю суровость, высокомерие и деспотизм. В этом отношении ни один из
них не заслуживает похвалы. Вое же льстящие народу, заискивающие у него не
стоят такого упрека, как те, кто оскорбляет народ, чтобы не прослыть его
льстецом. Подло льстить народу для приобретения себе влияния, но и подло и
бесчестно приобретать себе влияние, делаясь грозой для народа, чтобы давить
и угнетать его.
XLI(II). ЧТО МАРЦИЙ был прост и прям, Алкивиад как государственный
человек лжив и неискренен, в этом не может быть никаких сомнений. Более
всего его обвиняют в том, что он коварно устроил ловушку и обманул, как
рассказывает историк Фукидид, спартанских послов и этим нарушил мир. Правда,
он втянул государство в новую войну, но он же сделал республику сильною и
страшною - союзом с Мантинеей и Арголидой, союзом, созданием его, Алкивиада.
Но, по рассказу Дионисия, и Марций посредством хитрости возжег войну между
римлянами и вольсками, оклеветав последних, когда они приехали в Рим
посмотреть на игры. Еще гнуснее становится его поступок, если обратить
внимание, что вызвало его. Не из честолюбия, не из-за политического
соперничества, как Алкивиад, а просто для удовлетворения чувства мести,
страсти, которая не чувствует, по выражению Диона, никакой благодарности, он
нарушил мирное течение жизни во многих частях Италии и разрушил, из злобы к
своему отечеству, множество ни в чем не повинных перед ним городов. Но и
Алкивиад под влиянием гнева принес своим согражданам большие несчастия.
Узнав, однако, об их раскаянии, он смягчился. Хотя они оттолкнули его от
себя вторично, он все-таки не оставил без внимания ошибок стратегов, не
бросил их на произвол судьбы, когда они находились в опасности благодаря
своему невежеству, нет, он поступил с тогдашними
