Валентин Пикуль. Баязет
страница №7
...бые интенданты с прямымичестными взглядами и просто мелкотравчатые мерзавцы, о которых старый
Егорыч, взятый Карабановым в попутчики, выразился так:
— Вольные люди. Над нами землю сгребут лопатой, а они деньгу загребут
лопатой. Эх, слава казачья, да жизнь-то собачья!..
Андрей Карабанов был поражен, когда ему тут же, при въезде в город,
один толстобрюхий прапорщик в мундире квартирмейстера предложил "по дешевке"
гусарскую саблю с темляком, перевитым анненской лентой.
— Стыдитесь, прапор! — возмутился Карабанов. — Хозяин этой сабли был
кавалером российского ордена, и на эфесе еще не успел высохнуть пот от его
ладони.
— Да ведь я не дорого и прошу, — не унывал спекулянт. — Всего-то
тридцать рублей. Другие дерут и дороже...
— Егорыч! — взбеленился поручик. — Свистни-ка его нагайкой... Бей,
такие все стерпят!..
В казначействе армии кисла длинная очередь давно не бритых офицеров.
"Ждем вот, — вздыхали они, — пока что денег нет ни гроша".
— Э-э, вы просто не умеете разговаривать с тыловыми крысами, господа!
— И сгоряча Карабанов разлетелся прямо к управляющему.
Статный господин с высоким лбом мудреца сидел в кресле, читая вслух
какую-то ведомость длиной аршина в два. Андрей успел разглядеть на его груди
лавровый веночек с цифрою XXXV, — сие означало, что за спиною у господина
целых тридцать пять лет беспорочной службы. Тут же находились гусарский
корнет в нежно поскрипывающих лосинах и полковник гвардейской артиллерии;
это были офицеры из числа тех, которые говорят: "Война-матушка!" — и
потирают при этом руки.
— Что вам угодно, господин поручик? — спросил управляющий бархатным
баритоном.
— Прикажите немедленно начислить деньги гарнизону крепости Баязет. Я
прямо с позиций, ждать в очереди не могу.
— Ох, какой же вы нервный и скорый!.. Впрочем, — добавил чиновник с
некоторым оттенком глубокомыслия, — деньги вы, конечно, получите. Только
вам требуется для этого приложить коекакие... да, кое-какие старания.
— Вот я и приложил. — Андрей брякнул по полу шашкой. — Всю ночь
скакал от самого Баязета и, как черт, весь в грязи, даже не перекусив, --
прямо к вам! Что же еще?..
Деликатным щелчком чиновник поправил манжету, выглянувшую из-под
рукава, и снова повернулся к собеседникам-офицерам:
— Так, говорите. Любовь Германовна укатила на Каджорские дачи? Ах, в
Нарзан, на воды?.. Чудо-женщина. Сколько в ней блеску, просто диво. Здесь, в
этой дыре, только и отдыхаешь с такою Аспазией...
— Послушайте, — снова начал Андрей, — я ведь жду. У нас в гарнизоне
уже дохнут верблюды, лошадей мы кормим ячменем вместо овса.
Чиновник потер свой сократовский лоб, оглядел Карабанова всего — от
шпор до фуражки (словно оценивая, за сколько бы купить молодчика) — и
хладнокровно, нисколько не стесняясь свидетелей, вдруг спросил:
— А вы, голубчик, сколько даете процентов?
Такой патриархальной бесцеремонности поручик никак не ожидал:
— Не разумею: какие проценты?
Желторотых всегда надо учить, так повелось еще при царе Горохе, и
управляющий выговорил поручику уже тоном строгого начальника.
— Молодой человек, — сказал он, — мне обычно платят по восьми
процентов с общей суммы. Но вы, казаки, — мужичье ведь упрямое: с вас я
беру меньше. Однако ниже пяти процентов брать все-таки не намерен...<Для
написания этой главы автор использовал статью "Из походных воспоминаний",
помещенную в "Русском архиве".> — Восемь? — Андрей даже покачнулся, рука
сама потянулась к эфесу. — Господа! — в растерянности кинулся он к
офицерам. — Вы же ведь люди чести, носите мундиры. Прошу
засвидетельствовать, что болтает этот подьячий.
Полковник густо крякнул, а гусарский корнет отвернулся в сторону:
— Извините. Мы в семейные дела не вмешиваемся.
— Хороша семейка! — выкрикнул Карабанов.
— Не кричите, молодой человек, — строго цыкнул на него
Сократ-управляющий. — Здесь не трактир, и нечего кричать! Я тоже не с нищих
беру. На этих-то делах уже нажил себе крест в петлицу и геморрой в поясницу,
— все знаю!.. Ваш полковник Пацевич не пять процентов, а рубль с рубля
имеет...
Карабанов подумал о майоре Потресове, который бьется над каждой
копейкой, пришли на ум сухие армянские чуреки, которым радуются солдаты, он
вспомнил голодный рев верблюдов и печальные глаза лошадей, глодавших дубовые
ветви...
— А ты вот так не умеешь? — В сладком бешенстве поручик шагнул к
столу и, забыв о приличии, мастерски сложил перед носом чиновника двойной
кукиш.
— Ну, что ж, — нисколько не обиделся тот и даже засмеялся, подлец. --
До сих пор я говорил с вами келейно, желая добра. Как боевой товарищ с
боевым товарищем. Теперь же перейду на официальную ноту... Денег нет! --
выкрикнул чиновник, отбрасывая от себя ведомость баязетского гарнизона. — И
когда будут — не знаю!
Наверное, в августе.
Карабанов в гневе повернулся к офицерам. Немного смирил себя, чтобы не
нарваться на скандал, и заметил с прискорбием:
— А вам-то, господа, совсем не к лицу носить мундиры!
Гвардейцы переглянулись. Полковник промолчал, но корнет, по молодости
лет, вякнул что-то невразумительное по поводу единого бремени, которое
следует нести всем без разбору.
— Ну и несите, — отмахнулся Андрей, — я тоже несу... Дело в том, что
Мы несем едино бремя,
Только жребий наш иной:
Вы оставлены на племя,
Я назначен на убой...
В приемной казначейства все так же томились полковые приемщики. На
вопрос Андрея один ответил, что проживает в Игдыре с полмесяца, другой
приехал с позиций уже вторично, третий только махнул рукой.
— Господа! — сказал он, этот третий. — Я недавно был в Севастополе.
Вы не представляете, какой подъем патриотизма вызвала в обществе эта
война!.. Дворец генерал-губернатора был буквально осажден. И кем бы вы
думали? — проститутками. Да, эта гулящая корпорация тоже решила служить
отечеству под Красным Крестом.
И самое интересное, что все они давали подписку на целый год обета
безбрачной жизни. Проститутки, господа, и те умеют жертвовать для отечества!
— Ну, — кощунственно подхватил Андрей, — нашли что сравнивать: ведь
это же русские проститутки, а не русские чиновники... Впрочем, за кем я могу
занять очередь, господа?
Хорошо, я буду стоять за вами.
Прошло четыре дня. Прожились в Игдыре дочиста. Егорыч нанялся к богатым
духоборам косить траву и тем кормил себя, кормил и своего сотника. Было все
постыло, бесчестно и как-то стыдно...
От доброты душевной старый Егорыч частенько советовал: — Ваше
благородие, всю-то жизнь на каждой титьке у нас по сотне воров висло. Дайте
им отступного, пущай уж и здесь пососут...
А я, когда в Баязет возвернемся, на иконе поклянусь перед всеми, что вы
чисты, аки голубь!..
— Нет, Егорыч, — упрямился Карабанов, — я лучше сгнию здесь в
очереди, но от меня никто ни копейки не получит!..
Ночи стояли сухие, знойные. По вечерам женский смех дразнил
воображение. Память об Аглае сидела в теле прочно, словно наболевшая заноза.
И, как назло, за стенкой один маркитант колобродил по ночам с девицами,
распевая во все горло под гитару:
Дама милая, напрасно вы
Не даете свои губоньки:
Поцелую нас за красненькую,
Приплачу еще голубенькую...
До рассвета ворочался Карабанов на тощих подушках, давил клопов,
вожделел к Аглае и сумрачно матюкал музыкального маркитанта. Небритый и
крикливый, шел по утрам в казначейство, еще с улицы складывая губы для
тошнотного вопроса:
— Ну, как тут сегодня, господа? Дают или нет?..
Только сейчас начал он понимать, что та армия, на которую он глядел
когда-то свитским кавалергардом из высокого седла своей лошади, — еще
совсем не армия: разбросанная по глухим трущобам империи, сермяжная и
полуголодная, обворованная и униженная, армия Ватниных и Потресовых,
Егорычей и Денисок, — вот она-то и есть истинно российская опора, и было
как-то стыдно вспоминать свои прежние гарцевания на Марсовом поле, скачки в
Красном Селе, бесшабашные кутежи на Полюстровских дачах.
— Да, — сказал однажды Андрей, вспомнив почему-то своего деда,
который в молодости дружил с гусаром Денисом Давыдовым, — был ведь,
господа, "век богатырей, но смешались шашки, и полезли из щелей мошки да
букашки"... Черт вас всех возьми, когда же на Руси будет порядок?
— Вся у нас система такая: насквозь прогнила... — ответил ему офицер,
который рассказывал о патриотизме проституток.
— Да при чем тут система! — искренне возмутился Карабанов. --
Подлецы, дураки, казнокрады, взяточники — это да, но разве в Петербурге об
этом знают?..
На восьмой день бесплодного ожидания в казначействе раздался голос
молодого секретаря: он говорил, что взятки брать подло, что он ни минуты не
остался бы служить в том месте, где такая мерзость заведется, что каждый
благородный офицер должен дорожить совестью и честью своего мундира.
Карабанов, словно отпив живой воды, нагрянул к секретарю с визитом,
выразив горячую надежду, что они, как честные люди, несомненно, поймут друг
друга. Секретарь как раз обедал и, выслушав признательные распинания
поручика, пригласил его к столу.
Обгладывая фазанье крылышко, молодой чиновник говорил горячо и
страстно, как Цицерон, и закончил свою речь словами, что брать взятки --
преступление.
— Так, благодарность лишь... мы принять можем, — сознался он. --
Однако, помилуйте, разве же это взятка? И не все смотрят на сие
благоразумно, как вы: другой-то казну дерет, словно липу на лапти, а сам...
Скажем, на увеличение средств... в помощь служащим... или просто в целях
добра... Нет, где там, он никогда не даст. Да еще еврейский шухер устроит.
— Ну, хорошо, — уныло сдался Андрей, брезгуя в этот момент своими
словами, — я даю вам один процент, и об этом никто не узнает.
— Голубчик, — развеселился игдырский Цицерон, — да вы дайте мне три
процента и говорите об этом кому угодно!..
Егорыч, страдавший все эти дни по-мужицки тяжело и тугодумно, встретил
его в гостинице.
— Кубыть, получили? — догадался он по лицу поручика и в радостях
побежал хлопотать о внеочередном самоваре.
Назавтра Карабанов пришел за деньгами с двумя пустыми тулуками.
Казначей принял его приветливо:
— А-а, герой Баязета... прошу садиться. Сейчас, одну лишь минуточку.
Вот только разделаюсь с артиллерией...
Усатый штабс-капитан с повязкой на глазу, одетый в шинель солдата,
зорко сверлил единственным оком громадную пачку ассигнаций, которую ловко
пересчитывал казначей. По выражению его бегающего глаза было видно, что
штабс-капитан уже давно потерял веру в справедливость на этом свете.
Заглянув в потайную бумажку, казначей отбавил из пачки ассигнаций какую-то
сумму и со значением намекнул:
— Верно, кажется?..
Штабс-капитан мрачно кивнул. Все эти взгляды, перешептывания и
шулерские подтасовки раскрыли перед Андреем нехитрую механику грабежа. Было
ясно, что обещанные проценты удерживаются именно здесь, при выдаче денег.
— Нельзя ли хоть немного серебром? — спросил штабс-капитан, сваливая
деньги в лошадиную торбу. — А то ведь на ассигнациях, глядите, даже номера
повытерлись.
— Никак нельзя, — ответил казначей и, пересчитывая свежую колоду
"екатеринок", локтем отодвинул от себя толстенный гроссбух шнуровой книги.
Андрей машинально глянул на раскрытую страницу и увидел счет
баязетского гарнизона: 116 188 рублей и 37 копеек. Обмакнув перо в
чернильницу, поручик незаметно для всех одним великолепным и быстрым
росчерком расписался в приеме денег по счету.
Дошла очередь и до него.
— Баязет! Где же Баязет? — засуетился казначей. — Да идите же сюда,
батюшка. Других задерживаете...
— Мне бы тоже серебра немною, — заважничал Андрей, подсаживаясь к
столу.
— Нету, нету, нету... Ведь сказано одному, а они все свое тянут.
Что мне, родить вам серебра-то, что ли?.. Ну, считайте скорее...
Карабанов уже не торопился. В груде денег, подсунутых ему, как и
следовало ожидать, не хватало ровно трех процентов от общей суммы. Решив
извести казначея, поручик каждую пачку пересчитал по два раза. Нарочно делал
вид, будто ошибается, путал и пересчитывал заново.
— Верно, кажется? — подмигнул ему казначей.
— Да нет, извините... Дело непривычное, но ошибаться не могу: всего не
хватает трех тысяч четырехсот восьмидесяти пяти рублей и шестидесяти пяти
копеек!
— Не может быть! — притворно испугался казначей. — Я считал верно.
— И, переглянувшись через стол, зашептал Карабанову на ухо: — А вы, что
же, о трех процентах забыли? Не делайте шуму...
— А-а-а! — заорал Карабанов. — Вы бы так и сказали, что берете три
процента как взятку. Только потрудитесь в таком случае мне расписочку
выдать. Мол, казначейство удержало с поручика Карабанова столько-то. В виде
взятки!
— Ой и шутник же вы, — совсем растерялся казначей. — Скажет же
такое!.. Ох эти казаки, они всегда... Потулов, — налетел он на писаря, --
закрывай скорей яшик!.. Господ приемщиков попрошу выйти отсюда!..
Прибежал секретарь казначейства:
— Вы что тут мудрите, поручик? А еще благородный человек, в
лейб-гвардии служили!..
— Цыц, котята! — прошипел Карабанов, берясь за шашку. — Вы меня еще
стыдить желаете?.. Или давай расписку во взятке, или выкладывай на стол
награбленное! Я желаю честно глядеть в глаза своим солдатам!
— Вы это серьезно? — ошалел секретарь. — Тогда извините. Казна уже
опечатана. Придите завтра.
— Нет, сегодня! Ибо я уже расписался в получении. Вот! — И Андрей
припечатал свой палец к подписи в шнуровой книге.
Секретарь больно щипнул казначея; казначей треснул по лбу писаря;
Сократ-управляющий наверняка устроит хорошую баню своему секретарю Цицерону.
Но делать нечего, и остатки денег почти швырнули поручику в лицо. Андрей
свалил деньги в тулуки, взвалил их на плечи поджидавшего Егорыча и подошел к
секретарю казначейства.
— Вы дворянин? — спросил он.
— Да! — гордо вскинулся секретарь. — И не чета вам — два трехлетия
состоял предводителем дворянства по Елабужскому уезду.
— Тем лучше. По крайней мере можете требовать удовлетворения. Всегда к
вашим услугам!
И, сказав так, он ударом кулака "послал" секретаря лежать в дальний
угол, пустив вдогонку за ним толстый кирпич гроссбуха с мудрейшим
содержанием "расхода-прихода".
Егорыч, тот поступил иначе: купил на майдане пять фунтов дрожжей и
спустил их в отхожее место казначейства.
— Сейчас жарко, ваше благородие, — поделился он с поручиком, --
верьте мне: такая квашня взойдет, куды-ы там!..
Когда они покидали Игдыр, "тесто" уже взошло, поперло на улицу изо всех
щелей, медленно и неотвратимо, как зловещий рок.
Последнее, что запомнил поручик Карабанов, проезжая мимо казначейства,
это секретаря: подтянув панталоны, он перескакивал с камня на камень и
наконец, поскользнувшись, вляпался в "тесто" по самые уши.
Встретившись в Баязете с Некрасовым, поручик сказал:
— Трудно судить, но декабристы, может быть, и были правы!
— А далее декабристов ваше воображение не идет? Выстрел Каракозова
разве не был услышан вами?
— Ну, я не понимаю, чего хотят нигилисты, — ответил Андрей в
раздражении. — Носить черные очки, не стричь ногтей и бороду, — если это
так, то пожалуйста!..
— Нигилистов давно уже нету, — возразил штабс-капитан. — Остались
революционеры. Только вы их не знаете, Карабанов. А вот наша гнилая
система...
— Опять система, — буркнул Андрей, и только воспоминание о ссоре с
Аглаей удержало его в этот день, чтобы не напиться до бесчувствия.
3
К приезду Карабанова урядник его Трехжонный получил звание вахмистра,
которого он с мужицкой терпеливостью дожидался ровно четырнадцать лет.
Ватнин, встретясь с поручиком, поделился.
— Ну, — сказал, — теперича загуляет! Сейчас Дениску твово Ожогина
видел: от свежепросоленного вахмистра не отходит, носом чихирь, подлец,
чует. А двое куды-то на майдан бо-ольшой кувшин поволокли. Идут, экие
довольные! Улыбки строят...
— Что ты сказал им, есаул?
— А что тут скажешь! Сказал, чтобы не все пили — и закусить надобно.
Карабанов лег спать в этот день поздно. Уже дремать начал, когда в
сенях рухнуло что-то тяжелое, послышалась мать-в-перемать, и Дениска втащил
пьяного в дым вахмистра Трехжонного.
— Вот, ваше благородие, — пояснил Ожогин, — доложиться вам хочет. По
самой форме, как и положено.
Дениска прислонил Трехжонного к стенке, словно бревно, и увильнул за
дверь — от греха подальше. Карабанов подкрутил фитиль лампы, чтобы видней
было.
— Хорош ты, братец, хорош! — сказал Андерй.
— Люди здоровы! — вдруг выпалил Трехжонный.
— Что, что? — удивился Карабанов, даже привставая с постели.
— Я говорю — люди здоровы Вот что!
— А лошади?
— И лошади. Сначала люди, потом лошади. Я все помню...
— Ну, ладно. Иди, — разрешил Андрей.
— А я и пойду. Нешто же здесь останусь?
— Вот и иди!
— И пойду! — с грозной решимостью ответил Трсхжонный.
— Так иди, не стой.
Карабанову было занятно посмотреть, как Трсхжонный отклеит себя от
стенки.
— Иди, иди, братец, — подзадоривал он, вспоминая подобные случаи из
своей жизни.
— И очень просто... Дениска! — гаркнул вахмистр. — Где ты там?..
Из-за двери вылетел Дениска, подхватил вахмистра и выставил его из
комнаты. Карабанов долго смеялся взахлеб, и этот случай излечил его угрюмое
настроение, в котором он пребывал после пережитых гнусностей в Игдыре: он
снова ощутил себя будто в своей семье, среди людей, ставших родными и
близкими; хитрости Дениски и гульба вахмистра — все это было как маслом по
сердцу, такое дорогое ему и понятное.
В один из дней на горизонте показался легкий дымок, потом солнце
померкло и наступили сумерки. От границ Персии двинулась на Баязет саранча.
Легкий треск слышался в небе от частого биения миллионов крыл. Вот первая из
гадин ударилась Карабанову в лоб, и он услышал, как закричали казаки, спасая
остатки сена и фуража.
Зрелище было жуткое и совсем не похожее на все те описания, которые
поручик читал когда-то.
— Боже мой, — сказал он, — у нас в России мужики хоть канавы роют,
бабы в ведра колотят. А эти проклятые даже аллаха своего на помощь не
пригласят.
И очень удивился, когда узнал, что на следующий день майдан уже торгует
саранчой жареной и варенной в соусе. Одни только птицы — скворцы, вороны и
аисты — беспощадно накидывались на саранчу и, утомившись в бесплодной
борьбе, залетали в реку, чтобы освежиться в воде и потом снова броситься в
неравную битву.
Саранча шла, пожирая на своем пути не только живое, но даже камышовые
крыши и парусиновые попоны; затем туча разредилась, В гарнизоне появились
новые дела и заботы, а вскоре штабс-капитан Некрасов, подходя к солдатской
казарме, услышал песню, рожденную в Баязете:
Плохо нам житье настало
С командиром не отцом,
С лихоимцем, каких мало.
С ругательным подлецом.
Он оставил нас в презренье,
Чтоб подохли мы скорей,
Сам же ломает варенье.
Уважает и гусей.
Если вы узнать хотите,
Разжирел он отчего...
Некрасов бомбой ворвался в казарму:
— Прекратить пение! Вы что? В арестантские роты попасть желаете?
Пацевич все эти дни не вылезал из своей каморы. Он спешил дочитать
третий том "Половой жизни женщины". Это было капитальное сочинение,
подкрепленное обширной библиографией герра профессора фон Шмутцке, столь
уважаемого на своей родине и в публичных домах всего мира. Том, правда,
начинался сразу с 213-й страницы, картинки в нем были вырезаны, но полковник
и так, по одному лишь смыслу, догадывался о содержании.
Книгу эту он отобрал у прапорщика Латышева.
— Молоды еще, прапорщик, — сказал полковник обидчиво. — Лучше бы
прочли зелененькую книжечку генерала Безака. Да и солдаты на вас жалуются,
что вы не заботитесь о их нуждах. А ведь расчет с маркитантами вам поручили!
Прапорщик остался стоять бледный как смерть. С продовольствием
действительно последнее время было скверно. Первым заговорил об этом
штабс-капитан Некрасов — он обладал способностью предугадывать события. На
первом же офицерском собрании Юрий Тимофеевич выложил на стол солдатскую
бескозырку, в которую было насыпано что-то непонятное: Карабанов,
приглядевшись, узнал те самые комки, которые сушили казаки на рогожах перед
самым его отъездом в Игдыр.
— Господа! — начал Некрасов. — Вот эти гнилушки, назначенные
поначалу для эрзерумского эшелона, потом сбагренные в желудки верблюдов и,
наконец, благодаря премудрому вмешательству Исмаил-хана, поступившие на
довольствие нашего гарнизона...
— Так это не тютюн? — удивился Карабанов. — Сухари, кажется, или
лепешки... Однако примечательно! А я-то думал, что они тютюн сушат.
— Ив самом деле, — продолжал Юрий Тимофеевич, — по меньшей мере
странно выглядит положение нашего солдата. Приказом по армии он должен иметь
на день: фунт мяса и полфунта солонины, по чарке водки, три фунта печеного
хлеба. Это, господа, не считая приправ, крупы, бураков, капусты, соли и
кваса-пенника. А что же он имеет в действительности?..
Сивицкий притянул к себе бескозырку.
— Они это варят, — сказал капитан. — Раскрошат и варят. Я видел,
только не понял — что. Подумал, кофе...
В разговор авторитетно вступил Пацевич.
— Больше всего, господа, — начал он, — я уважаю в канцеляриях
лентяев. Им лень работать, и они поскорее сбывают дела с рук. Оттого-то у
лентяев не видно никакой волокиты. Но то, что вы мне тут показали, --
полковник притянул к себе бескозырку, — возмутительно! Я сегодня же прикажу
списать это дерьмо. Доктор, сразу же составьте акт.
— Не советую, — тихо подсказал из своего угла Хвощинский. — Отнюдь
не подумайте, что я, подобно моему коллеге капитану Штоквицу, считаю, что
голодный солдат злее воюет. Нет, господа...
Но сейчас, в такое тревожное время, солдата надо оставить с помыслами о
войне, а не заострять его внимание на дрянных сухарях!..
Голос был достаточно веским, возражать никто не посмел: эти сухари
дожуют — ничего не случится. Зато в конце собрания неудовольствие всех
обратилось на прапорщика Латышева, который ведал денежными расчетами
гарнизона с шакалами-маркитантами.
Прапорщик скромно (он был воспитанный юноша) молчал, и Некрасов, уже
взбешенный, подсунул ему под нос бумажку.
— Вот вам пища для ума! — сказал он. — Сравните стоимость цен. Даже
та копейка, которую солдат держит в загашнике, не поможет ему иметь
приварок.
Бумажка заходила по рукам офицеров; она сохранилась в архивах, и мы ее
приводим здесь полностью:
___________________Игдыр___Баязет Фунт баранок______ 2 коп.__30 коп.
Чеизерка табаку
Жукова ____________15 коп._2.20 коп.
Головка сахару____7 коп.__85 коп.
Бутылка водки____40 коп._1.30 коп.
Когда собрание закончилось, Клюгенау нагнал прапорщика Латышева на
улице и сказал:
— А вы не боитесь, что солдаты устроят вам хороший балаган без ярмарки
за такую дешевку?
— Чего же мне бояться, — скромно возразил прапорщик. — Я ведь все
по-честному!
— Это похвально, что вы такой честный, — продолжал барон. — Только
вашу честность еще не пришло время зарезать, чтобы сварить из нее похлебку.
Однако, невзирая на все эти передряги, гарнизон жил крепкой и ладной
жизнью. Даже о Пацевиче офицеры продолжали отзываться с некоторой надеждой.
— Ничего, — говорили они, — пусть-ка повоюет, пусть-ка хлебнет воды
из бурдюка в походе, тогда переменится!
Пацсвич, до которого доходили эти разговоры, сердился.
— А я не дурак, — возражал он, — чтобы пить вонючую воду из бурдюка,
когда на майдане, хоть залейся, полно чихиря и кахетинского.
И, говоря так, частенько добавлял:
— Черт его знает, куда я попал! Солдаты — какие-то дохлые, а офицеры
— карьерюги и сплетники, так и подсиживают один другого...
С майдана несло удушливой вонью. В крепостном рву злобно грызлись
собаки над падалью. "Хаш, хаш, хаш!" — доносились выкрики торговцев мясом.
В убогих саклях тихие печальные армянки ткали пряжу по древнему способу
Пенелопы и пели о счастливой жизни за морем. На дворе цитадели глухо ревели
верблюды, желудкам которых никак не могли угодить солдаты. Из кавалерийских
кузниц несло жаром и грохотом. На речном берегу денщики дрались мокрым
офицерским бельем.
И штабс-капитан Некрасов, неугомонная душа, поучал молодых солдат на
плацу:
— Приклад к плечу прижимай плотно. Дави на спуск плавно.
Выстрела не бойся. Своя собака хозяина не кусает. Вот я сейчас покажу
вам, как надо жарить по цели!
Штабс-капитан нащупал на мушку цель. "Видишь, — сказал, — спокойно
надо! — И, вместо выстрела, только слабо тикнул курок. — Что за бес
такой?" — рванул затвором, переставил патрон, и — опять: тик! — а
выстрела не было.
— Вы не поверите мне, — делился потом Некрасов с прапорщиком
Клюгенау, — но виноваты оказались патроны. В злости я велел разворотить
весь ящик, и кто бы догадался, что вместо пороха патроны набиты... пшеном.
Да, да, настоящим хорошим пшеном, из которого можно сварить кашу. Ну, что вы
скажете мне на это?..
Милиция тоже бывала на стрельбище, но там все было гораздо проще.
Исмаил-хан Нахичеванский садился на пригорке, ставил по левую руку от себя
ведро с водой, по правую — ведро с чихирем.
Попал милиционер в цель — пей стакан чихиря, высадил пулю мимо --
глотай стакан воды. Богу — божье, кесарю — кесарево!
— Подход нужен, — мудро говаривал Исмаил-хан, сидя между двух ведер
на командирском пригорке.
Штоквиц однажды не вытерпел.
— Исмаил-хан, — сказал он, — просвященному вниманию которого мы
обязаны этим открытием в военной педагогике, наверное, воображает себя новым
Клаузевицем! Но самое любопытное, что хан к сорока годам жизни стал
подполковником, а мне уже скоро пятьдесят, и я еще капитан... Господа, что
сделал полезного Исмаил-хан?
— Он собрал прекрасную коллекцию нагаек, — ответил Клюгенау.
— Барон, убирайтесь на чердак со своими шутками! Вы мне надоели! Вот
уже как...
— А я не шучу, господин капитан: Исмаил-хан собирает нагайки оттого,
что неумен. А умные же люди этим не занимаются. И потому любой этнограф
схватился бы за нагайки хана как за драгоценность.
Штоквиц прихватил по дороге Карабанова и нагрянул в палатку
Хвощинского. Доказать несуразность поступков Исмаил-хана не стоило для
капитана особого труда, как и вообще не стоило из-за него приходить с
жалобами к обиженному службой полковнику.
— Оставьте его в покое, — посоветовал Никита Семенович, — Не будем,
господа, возлагать особых надежд на милицию. Местная конница вовсе не
годится для серьезной войны. Оставим их на случай погони, до которой они
охотники. А так, собственно, почему вы ко мне пришли, господа? Я уже давно
не командую гарнизоном.
Впрочем, Хвощинский лишь напускал на себя вид равнодушия к судьбе
крепости и, внешне оставаясь в подчинении Пацевича, продолжал чутко следить
за всеми событиями. Но до поры до времени старый вояка сознательно выжидал и
только один раз не выдержал, чтобы не вмешаться в действия Адама
Платоновича.
Однажды в Баязет со стороны русской границы вкатился крытый фургон, в
котором привезли... гроб. Это был гроб, сделанный на заказ, из числа тех
печальных образцов, какие гробовщики любят выставлять в витринах своих
мастерских, чтобы похвалиться искусством "украсивления" смерти. Бока гроба
сияли лаком, он был обит по краям черным глазетом, траурные кисти тяжело
обвисали с покатых бортов.
Солдаты глядели на него, как дети глядят на рождественскую елку. Стоила
же эта роскошь тринадцать рублей сорок две копейки.
В деревне трех коров можно купить на эти бешеные деньги.
— Для кого? — хмуро спросил Штоквиц.
— Да все для них, для солдатиков, — ответствовал Пацевич.
И правда, первого же солдата, умершего в госпитале, положили в этот
гроб и на плечах взнесли на Холм Чести под явор. Однако из гроба покойника
тут же вынули, завернули в рогожку и опустили в яму. А гроб, уже пустой,
поплыл обратно в крепость. Тринадцать рублей сорок две копейки остались
чистенькими. На второй раз повторилась та же процедура, только уже менее
торжественно, и тогда Штоквиц, насупясь, спросил:
— Извините, господин полковник, а куда же идут эти деньги?
— На представительство, — ответил Пацевич. — На представительство и
подарки туземцам.
Все бы ничего, и Хвощинский, наверное, стерпел бы это, но Адам
Платонович иногда делал вещи, которых можно было бы и не делать. Обычно это
с ним случалось, когда он не желал пить воду из бурдюка, а заменял ее
чихирем и кахетинским. В один из дней полковник велел выставить гроб в
усыпальнице паши, чтобы...
"солдатик, как сказал Пацевич, мог убедиться своими глазами, что его не
обманывают, ему дома на полатях со своей женой так не лежалось, как в этом
гробу!.." Узнав о подобном комедиантстве, Хвощинский не поленился спуститься
в усыпальницу и, обругав любопытных идиотами, приказал немедленно убрать
гроб. Затем направился прямо к Пацевичу; что у них там произошло, никто не
знал, но гроб поспешно убрали и закинули в подвал.
Видать, Пацевичу пришлось немало выслушать правды-матки от Хвощинского,
и вечером он стал вымещать свою ярость на денщике; было слышно, как он
обрабатывает его за дверью своей каморы:
— Я вот тебе Европу-то распишу.
— То есть, — комментировал юнкер Евдокимов, — даст по личности.
— Я тебе так врежу по толстой Азии...
— Что сидеть будет больно, — подхватил юнкер, искренне забавляясь. --
Какой все-таки у нас полковник блестящий знаток географии. Просто приятно
служить под началом такого образованного господина!
Так текли эти дни в Баязете.
4
Сивицкий недаром отчитал Аглаю: он ожидал видеть помощницу, труженицу.
Но когда перед ним появилась эта шуршащая кринолинами дама с целой сотней
шпилек в волосах, он был вынужден сразу же показать ей, что здесь нужно
самопожертвование, а не только сострадание к "бедному русскому солдатику".
Кстати, этой несчастной фразы, придуманной о русском солдате квасными
патриотами, Александр Борисович не мог переносить:
— Какой там, к черту, "солдатик"? Здоровенный бугай, каши нажрется,
чарку-другую хватит, идет — аж земля трещит, всю казарму провоняет... А его
"бедным" зовут! Это все психопатки-бабы придумали!
Вскоре госпожа Хвощинская приятно удивила его: она была трудолюбива,
скромна, уже одно ее присутствие как женщины несколько скрашивало тягостную
обстановку крепостного госпиталя.
В преддверии "амбуланса" сидел на табурете вечно полупьяный фельдшер
Ненюков. В его подчинении находились войсковые цирюльники и костоправы,
умевшие вправлять вывихи и накладывать лубки. Сам же фельдшер, пока в
госпитале было спокойно, всеми правдами и неправдами искал случая напиться,
и Сивицкий выпроваживал его из "амбуланса" в прихожую. Ненюков сидел там, в
мрачном полумраке, перед тетрадью для записи больных и каждого солдата пугал
строгим вопросом.
— Кво вадис, инфекция? — спрашивал он, тут же переводя божественную
латынь на русский язык: — Куда прешь, зараза?
А зараза в гарнизоне уже появилась. Мириады мух, нечистоплотность,
общение с животными, запущенные источники, нехватка мыла все-таки сделали
свое дело: появились первые признаки перемежающейся лихорадки, дизентерии и
особой формы "сухарного поноса"; трое больных находились уже в коматозном
состоянии.
По вечерам солдаты стали получать хинную водку, офицеров Сивицкий
настойчиво пичкал хинином.
— Я хочу, — говорил капитан, — чтобы над моим госпиталем можно было
написать те пять слов, которые писали когда-то в древности над дверями
античных лечебниц: "Именем богов смерти вход воспрещен!" Болезни пробрались
не только в солдатские казармы, но и в офицерские палатки. В "амбулансе"
Сивицкого уже перебывали все офицеры гарнизона, за исключением Карабанова и
барона Клюгенау; последнего доктор и не ждал к себе, зная, что прапорщик
редко болеет и даже лихорадку, нажитую в болотах Колхиды, лечит как дикий
чеченец (горсть соли распустить в воде и выпить, после чего ходить по горам
до полного изнурения).
Карабанов, удивляя доктора своей выдержкой, долго крепился и все-таки
не дотерпел — пришел как-то под вечер.
— Вы последний в гарнизоне, — заявил ему Сивицкий. — Что случилось с
вами? Что и со всеми, наверное?
Растерянно поглядывая на Аглаю, бывшую тут же, поручик долго мямлил
что-то невразумительное.
— Вы меня, конечно, извините, — покраснел он. — Я и сам не рад...
Мне это доставляет массу неудобств и огорчений... И, однако, я не вижу
выхода... А впрочем, я могу прийти в другой раз...
Извините, пожалуйста...
— Аглая Егоровна, — сказал Сивицкий, не дослушав. — Дайте поручику
микстуру из той бутылки... У него сильный понос!..
Убежденный холостяк, всю свою жизнь отдавший служению русскому солдату,
капитан Сивицкий иногда бывал по-солдатски груб с Аглаей, но, погорячившись,
сам подходил к женщине, добродушно хлопал ее по руке:
— Ну, ладно, голубушка. Вы уж, пожалуйста, не дуйтесь на старого
живодера.
Хвощинская не обижалась. Зачем?.. Она чувствовала в этом "живодере",
как он любил себя называть, золотое, доброе сердце.
Сейчас старший врач хлопотал об устройстве для гарнизона бани.
Баязетцы последний раз мылись еще в Игдыре, теперь же ходили потные,
грязные, в духоте и пылище.
Ординатор Китаевский только разводил руками.
— Александр Борисович, — говорил он, — из Тифлиса нам прислали две
бочки извести, чтобы посыпать трупы, но мыла у них не допросишься. Ненюков
купил немного у маркитантов. Однако печей во дворце нету, пару не нагонишь,
где взять кадушек?
Выручил старый гренадер Хренов: расставил около ручья три палатки,
сложил внутри каждой по каменке, накалил их докрасна, нагнал жару, а
парусину палаток велел поливать водою, чтобы пар не выходил наружу. Решили
так: солдаты будут в палатках только мыться, а потом пусть бегут окачиваться
в ручье.
И вот началась потеха! Ручей протекал как раз вдоль главной баязетской
дороги, бегущей от Деадинского монастыря, в напротив банных палаток
раскинулся шумливый майдан. Все было тихо, спокойно; неверные урусы, да
покарает их великий аллах, зачем-то поставили три белых шатра.
И вдруг, с гоготом и свистом, вылетают из этих шатров и несутся к
ручью, все в белой пене, распаренные казаки. У каждого на груди крест --
ничего больше.
— Дениска! — орал Трехжонный. — Змия-то своего хоть прикрой: нешто
мусульманки тебе не бабы?..
На майдане началась паника: спешно сворачивались палатки, закрывалась
торговля, пинками и палками мужья гнали своих жен по домам, запрещая
смотреть в сторону крепости. Боком-боком, тряся животиком, выпуклым, от
хорошей пищи, протрусил легкой рысцой к ручью сам полковник Пацевич,
забрызгал на себя водичкой, как кот лапой.
Денщики-мусульмане ссорились.
— Ты отойди от меня, — хвастал один Тяпаеву, — я сегодня его
сиятельство Исмаил-хана мыл...
— А мой сам мылся, — ревниво защищался Тяпаев. — Такой чистый, что
мне и мыть у него нечего.
Потеха эта закончилась печально: в полдень, когда Хренов загнал в
банные палатки последнюю партию эриванской милиции, в Баязет со стороны
Зангезура ворвался всадник на забрызганной кровью лошади.
— Курды! — закричал он. — Курды баранту угнали... Братцы, трех
солдат порубили...
Всадника сняли с лошади, окружили любопытные. Он потряс головой,
перевел дух.
— Ну, — сказал, — я, братцы, всего насмотрелся... Сами-то в чалмах,
с ятаганами, визжат. Один как секнет — с ерешки башка долой! Как секнет --
и Пантелей, гляжу, сунулся! Еще секнул — и Степан покатился... Никому житья
не оставляет!..
Оказывается, противник из-за соседних гор чутко следил за окрестностями
Баязета: стоило туркам заметить, что баранту охраняет лишь один пикет, как
они натравили на него конных курдов.
Короткая пальба, блеск ятаганов, потом гикнули курды — и послушная
трусливая баранта умчалась в горы.
Три тысячи овец, весь запас мяса баязетского гарнизона, тряся жирными
курдюками, сейчас сам бежал в голодные животы нищей турецкой армии, и
полковник Пацевич, прискакав к месту происшествия, не нашел ничего лучшего,
как начать избиение солдат.
Он проходил вдоль строя пикетчиков, которые только что спаслись от
смерти, и совал кулаком в солдатские челюсти: отъявленная брань его эхом
отзывалась в ущелье.
— Сволочи! — орал он. — Разве же вы солдаты? Не могли баранту
отстоять?..
Капитан Штоквиц докурил в седле папиросу, медленно подъехал к Пацсвичу.
— Адам Платонович, — сказал он с неприязнью, — при всем моем
уважении к вам, я должен, однако, заметить, что солдаты ни в чем не
виноваты... Если бы вы не приказали отвести казаков с Зангезурских высот, то
ничего подобного и не произошло бы. А солдату конного курда не догнать, и вы
согласитесь со мною, что ответственность за угон баранты ложится только на
вас.
Капитан Ефрем Иванович Штоквиц, сухарь и карьерист, может быть, впервые
за всю свою жизнь решил откровенно высказать свое мнение, и это
подействовало на Пацевича отрезвляюще; он брезгливо вытер платком руку и
повинился солдатам:
— Простите, братцы. Служба!.. Я не хотел — сгоряча только!..
Не серчайте...
Вернуться к старому плану обороны крепости, разработанному еще
Хвощинским, полковник Пацевич не пожелал, чтобы не признать абсурдность
своих начальных распоряжений. Вместо казаков к Зангезурским высотам были
выдвинуты пятая, шестая и восьмая роты ставропольцев и крымцев под общим
командованием того же Хвощинского.
В последний момент штабс-капитан Некрасов, с мнением которого Пацевичу
трудно было не считаться, решительно настоял на том, чтобы отправить конные
разъезды на ванскую и деадинскую дороги.
Когда все это было сделано, в крепости, несмотря на угон баранты,
вздохнули спокойнее. Но уже аукнулось великим мясным постом, теперь
полковник Пацевич спохватился и велел подсчитать запасы провизии в
гарнизоне. Оказалось, не густо: сто двадцать шесть пудов молотого ячменя,
три ящика консервов для офицеров, два мешка сахару и тринадцать мешков
сухарей.
— Да мы уже дохнем с голоду! — растерялся Пацевич, которому сразу
захотелось покушать. — Почему до сих пор мне никто ничего не докладывал об
этом? Я же ведь не могу за всем уследить...
Карабанова вызвали к Штоквицу.
— Господин поручик, — сказал Штоквиц, расхаживая по комнате с
приблудным котенком на руках, — до сих пор вопросами снабжения крепости
провизией ведал прапорщик Латышев. Я не знаю, о чем думает этот отменно
скромный юноша, но солдатам скоро будет нечего жрать... Мне кажется, что
Латышев не умеет вести переговоры с маркитантами, а посему предлагаю вам в
ближайшие же три дня обеспечить подвоз продовольствия к крепости.
— Но я, — мгновенно вспыхнул Карабанов, — казачий сотник, и черта ли
мне в том, какие и когда сухари привезут из Игдыра?
Я за всю свою жизнь не подал руки ни одному интенданту и считаю, что
великий Суворов был прав, когда сказал, что любого интенданта, прослужившего
десять лет, можно расстреливать без суда.
— Говорите что вам угодно, — твердо сказал комендант, — и действуйте
как угодно, но чтобы цитадель была обеспечена продовольствием!..
Карабанов, обозленный тем, что его суют в каждую дырку затычкой,
направился к Латышеву.
— А я к вам, — сказал поручик, сразу усаживаясь. — Про вас вот,
прапорщик, все говорят, что вы честный-честный. Что вы такой, сякой,
разэтакий. Хвалят вас, хвалят. Но, по всему видать, в гарнизоне уже надоело
вашу честность каждый день на хлеб мазать. Вот и выбрали меня. Может, я
честен и менее вашего, но зато и менее скромен, нежели вы... Ну открывайте
ваши лабазы!
Прапорщик спихнул с рук какие-то счета и расписки. Андрей тут же
скомкал их и, приведя Латышва в непомерный ужас, зашвырнул их под стол.
— Это ни к чему, — сказал Карабанов. — Гарнизону нужны сухари, чтобы
есть, а не мягкие бумажки, чтобы... впрочем, пардон!
Вы бы мне еще гроссбухи тут завели!.. Кто главный поставщик в Баязете?
— Саркиз Ага-Мамуков, — пояснил прапорщик, — его всегда можно в это
время застать в духане.
— Ладно. Вот сейчас пойду и раскровеню ему всю морду. Вы хоть скажите,
прапорщик, сколько должен весить сухарь?
— Он должен быть вот такой, — Латышев показал ладонь. — А сколько он
должен весить — не знаю.
— Послушайте, юноша, — произнес Андрей с укоризной, — ведь мы с вами
офицеры, получаем жалованье, мы не подохнем с голоду.
А солдат живет тем, что ему дадут. Какой же вы офицер, если так плохо
заботитесь о солдате?.. Стыдно!
Хлопнув дверью, поручик ушел, Карабанов теперь даже был почему-то рад,
что ему доверили это дело. И, подходя к духану, весь внутренне сгорая от
страшной злости, он выглядел спокойным и решил быть отменно вежливым.
Самое главное на Востоке — вежливость: можно говорить и делать что
угодно, но — вежливо...
— А кто здесь господин Саркиз Ага-Мамуков?
5
Солдатский сухарь — святыня:
в обозе — ни одного колеса!..
Приказ Гурко 1877 года
Ага-Мамуков сидел, поджав толстенькие ножки, на пышной подушке. Нос у
него был унылый, зад толстый, словно у раздобревшей бабы, глаза кроткие и
выпуклые, как у доброй коровы, которую мало бьют и много кормят. Он пил
душистый чай и мурлыкал. Настроение у него, видать, было неплохое.
Карабанов присел рядом, тоже попросил чаю.
— Господин Ага-Мамуков, — сказал он с легким поклоном, — вы,
кажется, имеете честь быть главным поставщиком баязетского гарнизона?
Польщенный маркитант заворковал что-то, как сытый голубь перед
голубицей.
— А я, — продолжал Карабанов (впрочем, удивляясь, сам себе, что еще
не сунул кулаком в эту жирную морду), — имею честь принимать у вас
продовольствие для баязетского гарнизона.
— Но высокосановитый Латышев...
— Высокосановитый Латышев, — спокойно соврал Карабанов, — отдается
Пацевичем под суд за то, что брал взятки с честных маркитантов.
— Ай-я-я-яй, — запечалился Ага-Мамуков, — такой молодой и красивый
человек, а уже... Кто бы мог подумать!
— Да, вот так, — крепко закончил поручик. — А сейчас пройдемте на
склад и проверим наличие провизии.
По тому, как затягивал свое чаепитие маркитант, Андрей догадался, что
он просто не хочет вести его на склад, где, очевидно, Латышев не был ни
разу. Однако господин поручик был вежлив, похвалил скромность здешних
нравов, отметил радость знакомства с Ага-Мамуковым, о женщинах он говорил
как о лошадях, подробно разбирая все их достоинства, и маркитант снова
замурлыкал.
"Двести рублей возьмет", — думал он, прищелкивая языком.
На складе оказалось лишь несколько мешков сухарей — и все.
На вопрос Карабанова, где же остальные запасы провизии, АгаМамуков
весьма мудро ответил, что они находятся в Игдыре.
Поручик вспорол мешок, взял один сухарь: он был действительно, как
говорил Латышев, величиною с ладонь.
Решив действовать наугад, Карабанов бросил сухарь на чашку весов.
— Господин Ага-Мамуков, — сказал он, поманив маркитанта пальцем, --
идите-ка сюда... Вы видите?
— Сухарь вижу. Хороший сухарь. Сам бы съел!
— А вы видите, что сухарь-то не тянет?
Маркитант попался на эту удочку, — сухарь действительно не тянул
положенного веса, но господин Ага-Мамуков оказался прожженным наглецом: он
отломил от другого сухаря ломоть и бросил его на весы.
— Вот, теперь хорошо, — сказал он, подумав про себя: "Триста дать
надо... Затем и придирается!.." — А когда же будут доставлены остальные
запасы провизии из Игдыра? — спросил Карабанов.
— Ишачка больная. Совсем мал-мал.
— До ишаков мне нет никакого дела, — строго сказал Андрей, и
Ага-Мамуков мысленно подарил ему еще сотню рублей. — Командование армии
платит вам деньги, и вы должны честно выполнять свои обязанности. А сейчас
— следуйте за мною.
Проходя мимо конюшен, Андрей снял с гвоздя моток веревки, и они прошли
в крепость.
— А зачем веревка? — интересовался Ага-Мамуков, забегая вперед, чтобы
заглянуть поручику в лицо.
Карабанов провел его в пустую комнату цитадели, под высоким потолком
которой пролегала железная балка с крюком. Зацепив конец веревки за крюк,
Андрей вежливо осведомился:
— Господин Ага-Мамуков, вы, кажется, присутствовали в крепости, когда
мы вешали муллу, который пытался вредить нам? И вы, наверное, успели
рассказать своей жене, как смешно дрыгал ногами этот султанский
прихвостень?..
Неожиданно выяснилось, что Ага-Мамуков плохо знает русский язык и
ничего не может понять из того, что толкует ему Карабанов.
— Я вам объясню, поймете, — утешил маркитанта Андрей. — Все это
делается очень просто: сначала вяжется петля, вот так...
Потом петля накидывается на шею, вот так... Видите, как все просто? А
затем петля затягивается таким образом... Но я вас, господин Ага-Мамуков,
решил повесить иначе. Вот, смотрите, как это будет...
Он зацепил его за ноги и вздернул вниз головой к потолочной балке. Руки
Ага-Мамукова, хватая воздух, не доставали пола.
Андрей закрепил веревку и присел на корточки, смотря в посиневшее лицо
маркитанта.
— Вам так удобно, господин Ага-Мамуков? — вежливо осведомился он. --
Вы знаете, русский солдат не всегда ест сухари. Он такой избалованный, что
ему иногда захочется кашки. Да... Он настолько развращен в еде, что
употребляет в пищу даже горох и капусту. Иногда он не прочь выпить и
водочки... Я пойду, а вы пока подумайте над этим.
На прощанье поручик его раскачал.
— Ву-у-уй... Ву-у-уй, — завыл ворюга, маятником летая от стенки до
стенки; но Андрей, не обращая внимания на его вопли, ушел и закрыл дверь на
ключ.
Когда он закуривал папиросу, концы пальцев у него тряслись от
негодования и бешенства. На заднем дворе крепости ему встретились Клюгенау и
Потресов.
— Что вы тут делаете, господа? — спросил он.
Запыленный, как будто и не мылся сегодня, Клюгенау развернул перед ним
самодельный чертеж крепости:
— А вот смотрите, Андрей Елисеевич: у южной стенки надо подсыпать
аппарель, чтобы на барбеты поставить орудия. Тогда можно будет стрелять,
если турки пойдут со стороны Вана. Плохо только, что земли нет!
Да, земли почти не было. Мимо Андрея гарнизонные пионеры на шинелях, на
лошадиных попонах, на своих одеялах и просто лопатами тащили, откуда только
могли, разный хлам: навоз, щебень, золу, мусор. Все это, перемешанное с
камнями и скудным количеством земли, ссыпалось у крепостной стены, чтобы
орудия, как объяснил Потресов, могли бить "через банк".
Майор попросил у Андрея папиросу:
— Чем вы озабочены, поручик?
Карабанов махнул рукой:
— Эх, господин майор, что-то непонятное творится повсюду...
Не знаю, как вам, а мне кажется, что еще придется расплачиваться за
чужие ошибки. Полковник Пацевич вызубрил наизусть какую-то там "зелененькую
книжечку" генерала Безака и теперь спит спокойно. Поговорите с ним хоть
полчаса, и вы поймете, что он играет в полководца. А мы, таким образом, в
его скудном представлении, играем в войну.
— Ну, а что же делать? — невесело согласился Клюгенау. — Я лично,
господа, уже свыкся с мыслью, что мне придется погибнуть.
Помолчали недолго.
— Хвощинский, — осторожно подсказал майор Потресов, — еще мог бы
спасти положение: он старый боевой кавказец, он нашел бы выход.
— Ну, ладно, — Андрей швырнул окурок, — я пойду.
— Куда вы, поручик?
— Я, господа, давно хочу поговорить. И не с кем-нибудь, даже не с
вами, а именно с Хвощинским.
Он как-то не думал в этот момент об Аглае и, пройдя в киоск, даже не
заметил ее отсутствия. Хвощинский, только что приехавший домой с позиций,
удивился появлению Карабанова, хотя и встретил его приветливо.
— Господин поручик, — вяло улыбнулся он Андрею, — очевидно, пришел
ко мне, чтобы пожаловаться на кого-то, кто обидел его казаков? Я, кажется,
не ошибаюсь?
Карабанов поклонился с порога.
— Никита Семенович, — сказал он, — вы, наверное, знаете, что я вас
не... люблю?
Хвощинский показал рукою на стул, приглашая садиться.
— Я этого не знал, но теперь буду знать, поручик, и благодарю вас за
искренность. Хотя и не могу разуметь причину вашей нетерпимости к моей
особе, ибо ваша молодость дает вам большее право на счастье, нежели мне.
— И все-таки, — продолжал Андрей, нахмурясь, — я не могу сейчас
назвать ни одного человека, к которому бы питал столько уважения, сколько
питаю к вам.
— Садитесь, поручик, не стойте. Сейчас будет чай.
Андрей сел. Стал говорить.
Полковник внимательно слушал его.
Потом сказал:
— Вы мыслите почти одинаково со мною. И мне это приятно.
Но скажите, любезный Карабанов, что я могу сейчас сделать? Если даже я
поведу открытую борьбу с военным "гением" полковника Пацевича, то в Тифлисе,
несомненно, найдутся люди, которые скажут, что Хвощинский поступал лишь из
чувства мести, зависти и прочее.
— ?!
— Нет, нет, вы постойте, — остановил он раскрывшего рот Карабанова,
— выслушайте меня до конца. Я понимаю, что при таких обстоятельствах, в
каких мы с вами пребываем сейчас, надо отбросить все личные соображения.
Согласен с вами. И я это сделал.
Я уже говорил с Пацевичем, пытал...
