Юрий Никитин. Княжеский пир
страница №15
...азвернулся, понесся обратно. Похолодев,Рагдай шарил взглядом по воде, но нигде не мог отыскать челны.
Всадники торопливо соскакивали на землю. Пятеро сразу пошли вперед,
щиты перед собой, в руках копья. Рагдай опустил руки, торопливо гонял
воздух в грудь и обратно, очищая члены от усталости. Думают, что с копьями
будет проще, но он сумеет обрубить булатные наконечники, а там сами дальше
не сунутся. Пока же отступят, дадут место другим, он снова переведет
дух...
Час спустя, стоя среди трупов по колено, он с мрачной гордостью
оглядел себя и отступивших. Солнце уже поднялось, заливает мир оранжевым
светом. Пролитая кровь стала пурпурной, даже серые камни под солнечными
лучами искрились крохотными радугами, цветными искорками.
Мой лучший бой, сказал он себе. Никогда еще не дрался один против
сотни. Да не простых воинов, не простых!.. И никогда еще не угощал красным
вином столько народу, не получив ни единой царапины. Ну, эта на плече не в
счет. Даже кровь уже не сочится, устыдилась, взялась корочкой.
Они долго галдели, затем пытались прорваться пешие с топорами. Снова
дрался отчаянно и умело, едва не заставили попятиться под натиском мертвых
тел, что валились под ноги, громоздились одно на другое. Под ногами
хлюпало, кровь застывала и свертывалась, сапоги по щиколотку погружались в
вязкую густеющую жижу, что теряла багряность, становилась
темно-коричневой, но пахла все еще так, что сердце едва не выпрыгивало от
возбуждения, и руки хоть и через силу, но поднимали меч.
Тот растяпа со щитом, как он видел, куда-то исчез, но на тот берег
вряд ли сумел, скорее всего — все еще ищет лодку. Кто-то сумел
продырявить их все на этом берегу. По крайней мере, напротив Киева. Отыщет
ли?
Солнце перевалило через незримую вершину, пошло по западной стороне.
Ему что-то кричали, но Рагдай даже не слушал. Заставил себя не слушать,
ибо слова хитроумных врагов могут быть настолько умело составленными, что
дрогнет сердце даже самого опытного героя. Он сейчас защищает не себя, а
Русь, так что рисковать не станет...
Мой лучший бой, напомнил себе. Смахнул кровь со лба, повторил:
лучший! Годы учений, боев, поединков, сражений, схваток — все сейчас
холодно высчитывало, направляло его руку, заставляло одни удары пропускать
мимо, другие принимать на щит или меч, тело могучего бойца как бы жило
само по себе, он только помогал, бдил.
Солнце накалило доспехи, потом словно бы стало прохладнее. Он решил
было, что надвинулась туча, но оказалось, солнце перекочевало на ту
сторону неба, а от горы упала тень. Сколько же он бьется?
Но из тумана в глазах выпрыгивали новые противники, он заученно и
скупо наносил удары, стараясь сразу сделать смертельными, берег силы, уже
отяжелел, в груди раскаленный котел, голова трещит, как валун в жарком
костре...
Однажды между схватками успел вскинуть голову, удивился солнцу, что
по западному склону неба сползает вниз, почти коснулось краем земли. Вся
западная часть неба горит в страшном огне, словно весь небосвод залит
горячей кровью. Редкие облака застыли, как темные сгустки крови.
Залитый кровью так, будто искупался в закате, он дышал тяжело, с
хрипами. Меч выскальзывал из слабеющих пальцев, приходилось сжимать пальцы
с таким усилием, что в глазах темнело.
По ту сторону вала из трупов теснились еще около десятка воинов. Двое
ранены, остальные только с побитыми щитами. Можно бы и отступить... знать
бы только, что этот разиня сумел найти лодку. Плавать не умеет, да и не
переплывет со щитом, на котором железа больше, чем дерева...
Он скрипнул зубами. Еще можно успеть... Обряд наскоро, свадебный пир
можно начать раньше, главное — подхватить невесту на руки, отнести в
спальню, бросить свое семя в благодатное лоно, где взойдет его могучая
поросль...
Он отступил на полшага, а когда полезли по еще шевелящимся телам
своих товарищей, встретил такими быстрыми ударами, словно отдыхал целый
день. По крайней мере, они должны чувствовать, что он снова полон сил.
Сквозь грохот в черепе и шум в ушах слышал страшный нечеловеческий
голос:
— Ты умрешь!!!
Он хрипло крикнул в багровую тьму:
— Но родина будет жить!
Тот же страшный голос каркнул грозно и зловеще
— Безумец! Ты ведь знаешь, что теряешь!
На крик сил не оставалось, Рагдай лишь сглотнул горький ком в горле,
прошептал:
— Но родина будет жить.
— Уйди с дороги!
— Но родина... будет... жить...
Они пытались прорваться, последние три богатыря. Рагдай дрался
обломком меча, а когда и тот выбили из руки, бил кулаками, рвал зубами,
грыз, раздирал... а когда перестал ощущать удары, увидел сквозь пелену
крови на глазах, что он один, в ком осталась жизнь. Весь отряд богатырей
полег, пытаясь выбить его с дороги.
Звезды сияли как никогда ярко, их высыпало несметное множество, еще
не зрели такого удивительного боя. Месяц вынырнул узкий, его часто
закрывала тучка, но упрямо пробирался сквозь бока, светил ему с гордостью
молодого отрока. Голова трещала, кровь текла из множества мелких ран,
сломанные ребра больно кололи при каждом вздохе. Он все не мог понять,
переплыл ли Залешанин на ту сторону, то и дело слышал вроде бы плеск, но
это был плеск волн о берег, снова слышал вроде бы шлепки весел, даже скрип
уключин.
— Вот только теперь, — прошептал он. — Сначала думай о родине, а
потом о себе...
Он огляделся, яркий лунный свет заливал берег. Конь исчез... нет,
прогремел быстрый топот, на звездном небе мелькнуло огромное и черное с
развевающимися гривой и хвостом, под копытами затрещали мелкие камешки.
Конь остановился, топнул копытом. Из ноздрей валил дым, глаза в ночи
горели, как раздутые ветром уголья костра. Багровый свет из глаз падал на
морду, страшную, оскаленную, почти не конскую. Копытом стукнул по камню
негромко, но дрожь прошла сквозь тело Рагдая.
Он чувствовал раны, боль, но жизнь все равно переполнила его тело, в
сердце бурлила горячая кровь. Он сказал сипло:
— Иду.
На миг мелькнула дикая мысль, недостойная мужчины: остаться! Пожить
еще! Ведь самое ценное — это жизнь...
Он тряхнул головой, отгоняя опасные чары подлейших из магов. Конь
качнулся, когда тяжелый витязь запрыгнул в седло с разбега. Над горами
раздался мощный вскрик:
— Слава!!!
Грянул гром, земля с треском раздвинулась. Трещина пошла вширь.
Рагдай всмотрелся в черный пролом, лицо покрыла смертельная бледность. Он
с усилием вздернул голову гордо, выпрямился, а конь, повинуясь движению
ног, кинулся в провал.
ЧАСТЬ 3
Глава 45
Белоян прервался на полуслове. Со двора слышались возбужденные
голоса. Владимир нахмурился:
— Пошли узнать, что стряслось.
Но волхв не успел повернуться, как послышались тяжелые шаги. Дверь с
грохотом отворилась. Владимир от неожиданности отшатнулся, невольно задрал
голову. На пороге стоял исполин. Выше на голову, в железном шлеме на
огромной, как пивной котел, голове, грудь широка, как скала, живот спрятан
за пластинами железного панциря. Ноги короткие и кривые, руки свисали бы
ниже колен, если бы богатырь не упер их в бока. Грозный голос, как
свирепый рык, прокатился по всей палате:
— Так здесь встречают... посла?
За спиной Владимира прекратилось зловещее вжиканье выхватываемых из
ножен мечей. Он чувствовал, как одни гридни так и остались с оголенным
оружием в руках, другие оставили ладони на рукоятях мечей.
— Посла? — переспросил Владимир. — Послы так не входят.
— А как? — нагло спросил богатырь. Он оскалился, показал огромные,
как у коня, зубы, но белые и по-волчьи острые. — Я мог что-то
пропустить...
— О после сообщают заранее, — сказал Владимир сдержанно. — Если же
твое племя столь дико...
Исполин проревел угрожающе:
— Мое племя самое великое в мире! И я вобью обратно в глотку...
вместе с зубами, слова того, кто скажет обратное!.. Просто я скакал
быстрее, чем гонцы с сообщением. Я воин и привык передвигаться быстро!
— Мне показалось, — сухо сказал Владимир, — ты назвал себя
послом... Кто ты, какого рода-племени? С какой целью прибыл?
Исполин подбоченился:
— Зовут меня Тугарин, я из клана Змея. Я был воином, но меня послали
с грамотой. Если я отдам тебе ее сейчас, то зря, выходит, по свету идет
хвальба о твоих знаменитых пирах?
Владимир нахмурился. Его пиры, что на самом деле были еще и
одновременно военными советами, все-таки не для откровенных дураков, даже
врагов, как этот исполин, к которому Владимир сразу воспылал злобой. И
дело не в том, что любой мужчина глухо ненавидит всякого, что выше ростом
и сильнее. Этого явно прислали, чтобы прощупать мощь его богатырей. Ведь
любое племя держится не на числе, не на богатстве, а на героях. Есть герои
— племя будет жить. Герои не только крепкие мускулами и храбрые в бою, но
герои и в волшбе, познании мощи богов...
— Добро, — сказал он после непродолжительного раздумья, — добро
пожаловать, доблестный Тугарин на пир киевского князя! Да запомнится он
тебе.
Он перехватил понимающий взгляд Претича. Тот понял без слов, что
посол или не посол, а живым дальше ворот не уйдет.
Но Тугарин проревел мощным голосом, от которого зазвенело оружие на
стенах:
— Запомнится!.. И вам тоже.
Тугарин и за столом возвышался на голову над соседями. Шлем не снял,
оттуда угрожающе смотрела разъяренная змея, на груди с широкой круглой
пластины, закрывавшей всю необъятную грудь, тоже смотрела змея: страшная,
уродливая, с распахнутой в ярости пастью.
Владимир вспомнил свое детство, когда слушал стариков и не мог
понять, почему Змей едет сражаться с богатырем, прятавшимся под мостом, на
своем коне, кричит на него, называя травяным мешком и волчьей сытью...
Почему оба бьются мечами, хотя Змей должен бы летать и жечь огнем? Вот о
каких Змеях шла тогда речь...
Тугарин ел жадно, хватал руками с общего блюда лучшие куски баранины,
даже свинины, из чего Владимир понял, что если он даже из хазар, то из
тех, которые нарушили обет не есть свинину, из-за чего оставшиеся верными
обету хазары называют их презрительно хазерами, то есть, свиньями.
Он вспомнил обрывки разговоров, подслушанные в императорском дворце
Царьграда, умный учится всюду:
— Как я слышал, твое племя в самом деле очень древнее... Оно
преуспело в магии, познании движения звезд. Но что заставило таких, как
ты, взяться за оружие?
Тугарин отмахнулся с пренебрежением:
— Что дало знание звезд нашим мудрецам?
— Ну, — ответил Владимир в затруднении, — их уважают, их таблицами
пользуются, о них говорят, на них ссылаются...
— Старики, — сказал Тугарин презрительно. — Что они знают о
жизни?.. Они забыли ее вкус. Разве не самое великое — чувствовать горячую
кровь в жилах, видеть свою удаль и ловкость, мчаться по степи на горячем
коне, врываться в села земледельцев, жечь дома, убивать мужчин, насиловать
женщин?
Владимир краем глаза видел, как в такт словам Тугарина одобрительно
кивали хан Тудор, степняк Казарин, а также его богатыри из варягов, даже
многие русские богатыри явно согласны, да что они, он сам совсем недавно
так считал... и даже делал. Это поляне — свои, а всякие там древляне,
вятичи, угличи, дрягва — их можно, их нужно...
— Может быть, ты и прав, — ответил он со вздохом. — Мы сами
врывались в эти дома, жгли, убивали и насиловали... Я взял Киев силой и
кровью, но теперь это мой город, теперь это наш народ, с которого мы
кормимся. И мы не дадим здесь жечь и убивать.
Снова богатыри, в том числе Тудор и Казарин, закивали одобрительно. А
Тудор добавил:
— Где, говоришь, земли твоего народа, сынок? Когда нам покажется,
что кони чересчур разжирели, а мужчины разучились носить оружие, мы придем
туда. Вы ведь любите брань? Вы ее получите на своих землях.
Тугарин взрыгнул, отшвырнул наполовину обглоданную кость на середину
стола. Кувшин дорогого греческого вина рассыпался, красное вино побежало
по белой скатерти, жадно впитываясь, но потекло и на ноги богатырям.
Владимир видел, как даже сдержанные бояре свирепеют на глазах. Статус
посла удерживал их пока что от драки, но ярость кипит, вот-вот хлынет
через край, тогда ни княжеский гнев, ни особое положение не удержит от
жажды дать в зубы наглецу, рассечь ему голову, увидеть красное мясо,
ощутить на зубах вкус крови...
А Тугарин словно дразнит нарочито: обглоданную кость швырнул не под
ноги, а на середину стола, звучно взрыгивал, икал, вытирал жирный рот
краем белоснежной скатерти, еще даже не залитой вином. Владимир накалился
и сам, красная волна гнева уж начала застилать глаза. Чуть было не грюкнул
люто, что посади свинью за стол, она и ноги на стол... но вдруг память
ехидно подсунула картинку, когда он с одним таким же наемником обедал в
доме одного знатного вельможи Царьграда. Там было настолько возвышенно и
чинно, а на них смотрели как на полузверей, что оба, не сговариваясь,
начали себя и вести так, как того ждали от диких варваров: чавкали
погромче, гоготали, хватали руками лучшие куски даже с блюд других гостей,
даже сморкались в скатерть, чего этот детина еще не делает...
Тугарин звучно икнул, посопел, ухватил грязной жирной пятерней край
скатерти, задрав ее так, что посуда перевернулась, звучно высморкался, с
удовлетворением оглядел то, что выдул из ноздрей, а то, что осталось на
пальце, брезгливо вытер о нарядную одежду соседа справа, знатного и
разодетого, как индийский петух Лешака, поповского сына.
Алеша вскочил, едва не опрокинув стол. Румяное мальчишечье лицо было
пунцовым от стыда и гнева. Набрав в грудь воздуха побольше, став в самом
деле похожим на горластого петуха, он вскричал во весь голос:
— Что за грязная свинья за столом?.. Да выволочь ее за поросячий
хвост, да шарахнуть о ворота, чтобы одна шкура осталась!
Тугарин с удовлетворением оскалил зубы:
— Громкая речь от сопливого щенка.
— Я тебе не щенок! — завопил Алеша.
— Сопливый, — подтвердил Тугарин, словно это не он только что
утяжелил скатерть так, что она медленно сползала к полу. — Но уже лает...
Нет, пока только тявкает. Но штанишки уже подмокли! А внизу лужа.
Он сказал это с таким убеждением, что не только гости, сам Алеша
посмотрел себе под ноги. В следующий миг завизжал в ярости, как
придавленный телегой поросенок, с маху ударил Тугарина по лицу:
— Убью!.. Защищайся, иначе зарежу, как свинью, кем ты и являешься!
Тугарин, к изумлению всех, повалился на спину, но лишь для того,
чтобы перекатиться через голову и с неожиданной легкостью вскочить на
ноги. Огромная лапа звучно хлопнула по левому боку, широкий кривой меч
покинул ножны со змеиным свистом.
— Наконец-то, — сказал он со злым удовлетворением. — Хоть я и
посол, но должен как-то защищаться от оскорблений в чужой стране?
Алеша уже стоял против Тугарина со своей длинной печенежской саблей,
которую он предпочитал мечу и топору. На голову ниже, намного легче, он
выглядел легкой добычей, да и сам, как знал его Владимир, старался
выглядеть такой.
Он бросил холодно, не покидая княжеского кресла, но ледяной голос
князя услышали все:
— Тугарин, ты не первый, кто пытается нас обвинить в вероломстве,
коварстве, нападении на послов. Взгляни вдоль стола!
Почти все прекратили есть и пить, смотрели заинтересованно,
предвкушая добрую драку. И не сказать, что на него все смотрели как на
того, кто обязательно победит. Смотрели и старые и молодые, одетые в шелк
и парчу, закованные в литые доспехи, смотрели длинноволосые викинги, у
которых волосы, как жидкое золото, падают на широкие плечи, смотрели
узкоглазые широкоскулые богатыри, чьи волосы были чернее воронова крыла.
— Понял? — ворвался в его думы голос князя. — Здесь знатные люди и
послы из других стран, над коими я не властен. А они скажут, что ты вел
себя как свинья, оскорблял хозяев и сам напросился на бой... из которого
тебе уже не выйти живым.
За спиной князя встали рослые витязи, ростом едва ли уступающие
Тугарину. Ладони их были на рукоятях мечей. Донесся скрип сгибаемого
дерева. Из всех четырех дверей быстро выскакивали лучники, на бегу
выдергивая из колчанов стрелы.
Тугарин обвел палату налитыми кровью глазами. Прав был дядя, киевский
каган хитер, многое предусматривает наперед. Но что может противопоставить
просто силе и отваге?
— Ладно, — сказал он хриплым, как рык дикого зверя, голосом, — я
не утерпел... Но этот щенок оскорбил меня. Я вызываю его на двобой!
Владимир перевел взор на Алешу. Тот бросил умоляющий взгляд. Князь
нехотя кивнул:
— Завтра. Когда передашь грамоты, расскажешь, с чем послал тебя ваш
правитель... то ты выполнишь обязанности посла. Значит, можешь вести себя
как воин.
Послы за столом дружно закивали. Тугарин расхохотался, его рука
торопливо метнулась к поясу. Все напряженно смотрели, как он вытащил
скомканный кусок тонко выделанной телячьей кожи. Тугарин сказал громко и
злорадно:
— Зачем завтра? Получи ее сейчас. И я сразу из посла стану воином.
Он метнул злобный взгляд на Алешу. Тот гордо выпрямился, красивый,
нарядный. Владимир брезгливо развернул клочок пергамента, словно нарочито
заляпанный грязным бараньим жиром. Нахмурился:
— Если твой хан настолько беден... что не отыщет чистый лист
пергамента, то как надеется, что будем данниками крови?
По палате пронесся сдержанный говор. Дань кровью, это ежегодная дань
молодыми парнями и девками. Только побежденная страна соглашается на такую
позорную участь...
Тугарин вызывающе расхохотался:
— Ты прав, князек!.. У нас нет пергамента. Но у нас есть это!
Он вскинул меч. Сам огромный и страшный, рука толстая, как бревно, и
длинная, как дерево, а широкий изогнутый меч коснулся кончиком потолка. Он
был страшен, за столами примолкли. Богатыри и витязи отводили взоры,
опускали их в миски.
Владимир почувствовал, как холодок пробежал по телу. Ровным голосом
проговорил:
— Хороший меч. Но у нас есть и подлиннее... Алеша, ты готов?
Алеша даже подпрыгнул от детской обиды:
— Я?.. Да я давно!.. Да я... Да я шкуру сдеру с этого вола и натяну
на барабан, чтобы свиней на водопой...
Гости хватали со стола кто баранью ногу, кто кувшин вина, спешили на
задний двор. Алеша и Тугарин явились вскоре и встали в середке в десятке
шагов напротив друг друга. С главного двора доносились песни, пьяные
выкрики. Там пировал простой люд, но их тревожить князь не велел, пусть
кровь прольется на заднем, где режут скот.
Гости собирались кучками по краям двора, но князь знака не подал,
ждал когда на крыльцо выйдут все послы и знатные гости из других стран.
Пусть засвидетельствуют, что двобой шел по честному.
— Прощайся с солнцем, мелюзга, — проревел Тугарин.
— Где ты видишь солнце, дурак? — удивился Алеша.
Он начал поднимать голову к небу, Тугарин тоже невольно посмотрел
наверх, сильно озадаченный, ибо солнце не просто светило, а пекло спину и
плечи. Что-то больно ожгло плечо. Он услышал довольный рев десяток глоток,
тупо перевел взгляд на плечо, в нем торчал, медленно наклонясь под
тяжестью древка, короткий дротик. Проклятый петух подло обманул, заставил
отвести взор!
Взревев от ярости, он ринулся на обидчика как бык. Его огромный меч
засвистел над головой, страшно распарывая воздух. Противник вроде бы
подался назад, затем внезапно поднырнул под падающий на его голову меч.
Тугарин лишь оскалил зубы, легкая сабелька дурака против его закаленных
доспехов в три пуда весом...
Боль, острая и неожиданная пронзила бок. Он отпрыгнул, ударил мечом,
снова отступил, еще не веря в ранение. Лапнул себя за бок, ладонь вся в
крови. Как... как этот разряженный селезень сумел его ранить?
Алеша кружил вокруг Тугарина, делал вид, что бросается, замахивался
саблей. Надо держать в напряжении, больше таких ошибок тот не допустит.
Помогла его разнаряженная одежка: никто не зрит в нем воина, а только
гуляку и задиру за хмельным столом. Но все же этот оказался настолько
громаден и силен, что ни умело брошенный дротик не поразил насмерть, ни
остро заточенная сабля, легкая только с виду, а на самом деле в нее вбито
два пуда железа.
Тугарин сказал ясным голосом, в котором была только холодная
ненависть:
— И все же я во сто крат сильнее тебя, червяк! Если сумеешь быстро
вырыть нору — рой. Если сумеешь взлететь — улетай, пока жив...
Алеша ответил:
— Тебе я такого обещать не могу.
— Червяк!
— Да, но зато живой.
Он качнулся вперед, ускользнул от меча, железо на груди Тугарина
зазвенело. Одна бляшка слетела с сухим треском. Тугарин невольно взглянул
на грудь, нет ли новой раны, и едва успел подставить меч под падающую
сверху саблю. Меч тряхнуло, будто ударили не саблей, а железным бревном.
Глаза Тугарина стали из лютых еще и настороженными. Подлый
разряженный щеголь нарочито играет ею как прутиком, чтобы обмануть мнимой
легкостью! Но все же, кажется, приловчился к манере боя русского витязя.
Хуже того, наконец раскусил, что тот нарочито строит личину пустого
щеголя. Теперь видно, что боец умелый, и не так молод, как старается
казаться. Жилы на шее вздулись как у быка, глаза цепкие и беспощадные,
сабелька лишь с виду перышко, на самом же деле в нее вбили железа едва ли
меньше, чем в его огромный, наводящий ужас одним видом меч.
Кровь текла из пробитого бока, плечо постепенно немело, но он
чувствовал, что раны не опасные, можно драться и победить, только не дать
истечь кровью, на что надеется этот... этот..
Он выкрикнул страшно, прыгнул, ударил крест-накрест. Витязь
отскакивал, все время держал сабельку острием вперед, грозя ткнуть в лицо.
Тугарин ударил сверху вниз, Алеша успел подставить саблю, тяжелый удар
едва не выбил руку из плеча. Звонко хрустнуло, он успел ощутить неладное,
метнулся в сторону, на голову обрушилось небо. В глазах вспыхнули звезды,
в ушах загремело. Острие меча Тугарина с размаха зацепило бревна мостовой.
Алеша еще тупо смотрел на его меч, перевел взгляд на свою руку, не
понимая, почему так легко... в кулаке была зажата рукоять с обломком
сабельки не длиннее, чем в ладонь.
Над головой прогремел торжествующий рев. Огромная ладонь схватила за
горло. Он ощутил, что его поднимают в воздух, ноги оторвались от земли. Он
задыхался, прямо перед глазами увидел бешеное широкоскулое лицо с
безумными глазами:
— Что скажешь теперь?
Голос был подобен грому. В глазах стало темно, в ушах гремел водопад
крови. Он уже едва различал темнеющим сознанием лицо врага, а рука с
обломком сабли метнулась вперед, он почувствовал сопротивление, нажал,
стараясь вдавить в живот врага вместе с рукоятью, не понимая, почему та
уперлась...
Потом снизу в подошвы ударило твердым. Он упал ничком, откатился, а
когда сумел стать на колени, Тугарин все еще стоял на том же месте. Глаза
его с непомерным удивлением опустились на торчащую из живота рукоять.
Ухватился, выдернул, следом ударила тугая струя темно-красной крови.
Бревна окрасились красным, между ними, плотно подогнанными, сразу стала
собираться лужа.
Тугарин спросил тупо:
— Ты... червяк... снова ранил меня?
— Дурак, — прохрипел Попович. Горло болело так, что он едва
выталкивал сквозь него слова, — на это раз я тебя забил... В нашем селе
так забивают кабанов... и хазеров...
Тугарин покачался, затем, не сгибая коленей, повалился, как
срубленное дерево. Земля вздрогнула. Он лежал лицом вниз, раскинув руки. В
правой все еще сжимал огромный кривой меч, больше похожий на крыло
воздушной мельницы, здесь именуемой ветряком. Лежа, он казался еще
огромнее, взоры многих с недоумением перепрыгнули на поповского сынка, что
гордо подбоченился, взгляд стал гордым и пренебрежительным. Да таких... я
пучками...
Он сделал два шага, качнулся и рухнул как подкошенный. Тоже не сгибая
коленей, тоже лицом вниз. К нему уже бежали дружинники, подхватили на
руки, облепили, как муравьи дохлую гусеницу, понесли. Навстречу уже
проталкивались два волхва-травника.
Владимир указал на поверженного Тугарина. Голос был громок, чтобы
слышали послы и знатные гости из заморских стран:
— С ним бились честно, и он дрался честно. Положить его в дубовую
колоду. Если до завтра не приедет за ним родня, то сжечь на погребальном
костре по обычаю русов!
Один из заморских гостей спросил:
— Как воина?
— Как знатного воина, — ответил Владимир громко. — Со всеми
почестями!
Заморский гость кивнул, среди послов прокатился говорок
удовлетворения. Поверженного богатыря подхватили и унесли, а челядинцы
торопливо плескали воду из ведер, смывали кровь, посыпали песком.
Владимир широко раскинул руки:
— Вернемся за стол, а гусляры пусть потешат нас новыми песнями! А
можно и старыми, ибо не все, что ново — лучше.
Глава 46
Закат был удивительно нежен, а розовый свет распространялся так
мягко, неслышно, словно боясь потревожить тишину, что в глазах щипало от
умиления и восторга. Небо из ярко голубого стало синим, но все еще светлым
и радостным, алый свет подбивал снизу неподвижные облака как шелком, те
грозно блистали великолепием, настолько недвижимые, что было ясно:
останутся до утра, чтобы точно так же встретить и утреннюю зарю, снова
искупаться в таких же розовых лучах.
Подсвеченные снизу, медленно поплыли, неспешно взмахивая крыльями,
лебеди... нет, не лебеди, Владимир со стесненным сердцем всматривался в
легкие женские тела, длинные ноги, вытянутые в ровную линию, различил даже
острые, как у молодых коз, груди этих небесных дев-вил, что следят за
дождем, насылают росу на травы, оберегают родники... Крылья при каждом
взмахе сверкают, словно перья с серебряными волосками.
С этой высокой башни он видел, как из реки и озера высунулись русалки
и водяницы, над дальним лесом пролетел Змей, на деревьях среди веток
проглядывали смеющиеся рожицы шаловливых мавок.
Стуча коготками, внизу по ступенькам пробежал маленький мохнатый
домовик, похожий на озабоченного селянина. Может, он и был в прошлом
селянином, после смерти не пожелавшим уйти в вирий, кому-то же надо
приглядывать за внуками-правнуками, дабы блюли, чтили, соблюдали...
За спиной послышался вздох:
— Как красиво...
Верховный волхв неотрывно смотрел вслед обнаженным девам, те плыли по
небу неспешно, без усилий, прекрасные и чистые. Претич и двое дружинников,
что неотрывно сопровождали князя, разглядывали берегинь с восторгом.
Владимир криво усмехнулся:
— Тебе-то что?.. С твоей рожей только на них и смотреть!
А Претич поддакнул:
— Да он уже подумывает переменить ее на людскую!
Дружинники загоготали. Волхв сплюнул в сердцах им под ноги:
— Это у вас-то людские? Да у меня куда больше людская!.. Вы ж
зверье, у вас нутро зверячье, мысли зверячьи, только личина почему-то по
недосмотру... Лучше уж наоборот! Я вижу красоту, от которой дурная кровь
не играет, а душа веселится, чище становится. А вам, дурням, даже эту
красу... поднять бы, истискать, испохабить, пожмакать...
Воевода и дружинники ржали как сытые кони. Владимир махнул рукой,
мешают, быстро сбежал по круговой лестничке вниз во двор. От терема
княгини Юлии через двор торопливо шел рослый человек в нелепой женской
одежде, которую зовет рясой, с огромным золотым крестом на груди. Весь в
черном, даже шапка черная, борода лопатой по грудь, волосы по-женски
свисают на плечи. Даже двигается не по-мужски, а семенит, голову склоняет,
горбится, будто монетку на полу высматривает.
Священник приблизился, поклонился так низко, что едва не стукнулся
лбом о бревенчатый настил:
— Княгиня просит простить ее за отсутствие на пиру... Захворала
малость.
— Это какая княгиня? — переспросил Владимир брезгливо, хотя
священник находился только при Юлии, принявшей христианство еще в детстве,
а потом склонившей в него и Ярополка. — Тебя зовут.. э-э... Иван?
— Иоанн, великий князь, — поправил священник опять с низким
поклоном.
— Иван, значит, — определил Владимир. — Больно трудное имя. Так
звучит проще. Говоришь, занемогла? Что ж ты, волхв нового бога, не
вылечишь?
Священник поклонился в третий раз:
— Мы лечим души, а тела бренны, стоит ли на них тратиться?
Владимир уловил краем глаза новую стайку проплывающих высоко под
облаками женских тел. Красное солнце просвечивало их насквозь, они
казались наполненными жаркой жизнью, часто вспыхивали, как драгоценные
рубины.
— Ну, — сказал он медленно, — есть душонки настолько мелкие, что
даже плюнуть в их сторону — оказать честь. Да и тела телам рознь.
Священник перехватил его мечтательный взгляд, глаза вспыхнули, но
сдержался, сказал сдавленно:
— Когда сюда придет вера Христа, все это исчезнет!
— И русалки? — спросил Владимир насмешливо.
— Все! — почти выкрикнул священник. — Любая нечисть! Господь наш
ревнив, он не допускает других... всяких. Все будет искоренено под корень:
лешие, кикиморы, мавки, вилы... Только вера Христа! Мир будет чист.
Владимир сказал тяжело:
— И пуст... Пуст, как ограбленная могила.
Священник осекся, вспомнив, что и сам великий князь, хоть и рожден
отцом и матерью, но бабкой-повитухой была ведьма из рода древних невров, а
те, по слухам, ведут начало от самой Лилит, что была первой женой
благочестивому Адаму, а потом не покорилась Богу и стала демоншей...
Владимир брезгливо посмотрел ему вслед, но с башенки наконец
спустился грузный Белоян. Горбился, словно нес на спине незримую гору.
Шерсть на морде слиплась, на лбу блестели крупные капли пота.
— Скоро на четвереньки встанешь, — сказал Владимир недовольно. --
Стряслось что?
Белоян поднял голову, Владимир отшатнулся. Маленькие медвежьи глаза
были залиты кровью, словно там полопались все сосуды, и кровь выступила
наружу.
Измученным голосом верховный волхв проревел:
— Наблюдал за Царьградом...
— Ого!
— Как видишь, с твоей башни можно увидать многое, надо только уметь
смотреть.
— И не было защиты? — не поверил Владимир.
— Ну, я смотрел там, где защиту не поставили, — поправился Белоян.
— Маги закрывают дворец, а еще пуще — свои гнезда. Но и по крохам с улиц
можно собрать кое-что.
— Курица по зернышку клюет, а сыта бывает, — сказал Владимир
серьезно. — Ты молодец.
Белоян сердито блеснул красными глазками:
— Не всем же быть орлами. Или волками. Их там тьма. Жрецы новой веры
вовремя спохватились, всех магов не пустили под нож. Пользуются, когда
надо чудо сотворить во имя своего бога. Сами не могут, а те... наемники,
что с них требовать?..
Он говорил все громче, даже выпрямился, глаза заблистали грозно, как
две красных звезды, что предвещают кровавую войну, разор и гибель.
Владимир прервал, волхв может обличать цареградских магов до
бесконечности:
— И что ты узрел?
— Много недоброго для нас. Но самое близкое... это отряд, что
движется к Киеву. Защита у них сильна, но чем дальше от Царьграда, тем
труднее их накрывать щитом, зато моя мощь значимее, ибо мне помогает
здешняя земля.
Владимир внимательно всмотрелся в измученное лицо:
— Разве ты не рус?
— Рус.
— Но здешняя земля помогает только славянам!
Белоян наконец-то расправил спину, сразу став выше Владимира. Голос
прозвучал со смущенной гордостью, где таилось тщательно скрываемое
ликование, смешанное с недоверием:
— Похоже, здешняя земля наконец-то признала нас. Сперва люди
признали, теперь — земля.
Владимир отмахнулся:
— Это тебя признала. Ты с твоей-то рожей чистый славянин. И что за
отряд сюда прет?
— Их смысл прост. Им велено убить тебя. Даже, если погибнут сами.
Владимир присвистнул:
— Ого! А велика ли дружина?
— Две дюжины.
Владимир изумленно поглядел на волхва:
— Так чего ж тебе бояться?
Белоян озабоченно покачал головой:
— Так то оно так, но дюжина из них — богатыри. Остальные так,
слуги. А я еще не видел, чтобы кто-то собирал богатырей так много в одном
месте. Ну, не считая тебя. Да и то, у тебя они сбегаются только как свиньи
к корыту, а не в ратном поле.
— И все равно не понимаю, — буркнул Владимир, брови его сдвинулись
на переносице. — Пусть даже богатыри... Но у Претича под Киевом три
тысячи обученных воинов! Навалятся скопом, никакие богатыри не устоят.
— А при Лобне? — напомнил Белоян.
— Да то случайность, — отмахнулся Владимир, но лицо его болезненно
изменилось.
По лицу пробежала тень, Белоян сам помнил этот позорный день, когда
пятитысячное войско бежало перед малым отрядом никому не ведомого тогда
князя тюринцев Краснокута. Слишком рано обрадовались дурни, завидя перед
собой два десятка всадников. Но те непостижимо мощным броском поразили
дротиками два десятка передних — ни один не промахнулся! Пока там стоял
растерянный гам да крики, те метнули еще несколько раз, обученные слуги
совали дротики им прямо в руки, а те всякий раз поражали воевод, бояр,
самых знатных людей, что красиво ехали впереди, дабы не глотать пыль... А
потом, обезглавив противника, выхватили мечи и бросились на огромное
войско с лютым криком, от которого кровь стыла в жилах. Если бы встретить
их достойно, не помогло бы и богатырство, а так гнали ошалелое от ужаса
стадо, рубили и топтали конями, хлестали бичами. Всех не перебили лишь
потому, что сами устали рубить и колоть это бегущее в слепом страхе
человечье стадо.
— Случайности повторяются, — напомнил Белоян.
Претич сошел за их спинами, с кем-то переговорил, подошел медлительно
и, бросив на Белояна насмешливый взгляд, наклонился к уху Владимира.
Белоян видел, как суровое лицо князя стало еще злее. Раздраженно зыркнув
на Белояна, словно тот уже час топчется по его ногам, бросил сухо:
— Ладно, Белоян. С чем придут, то и получат. Извини, у меня заботы
посерьезней, чем твои... две дюжины.
Белоян отступил, от князя просто несет злостью, любой услышит, а
волхва просто обжигает, словно окунули в озеро с ядом гадюки...
Претич напомнил негромко:
— Посол из Царьграда.
— Зови.
Претич усмехнулся:
— Обидишь.
— А, черт... Ладно веди в тронную. Поставь пару бояр, которые еще
под стол не валятся. Я сейчас буду. Нет, пары будет маловато, послы урон
чести своей узрят. Налови дюжину. Воеводу Волчего Хвоста, Казарина,
Тудора... он и толстый, и важный, пару берендев...
— Может отложить? На завтра, на неделю, на полгодика...
— Нет, мне самому интересно, с чем они.
— А ежели на пару дней? Чтоб не подумали, что мы уж совсем оборзели
без новостей. Наших послов они по две недели в Царьграде выдерживают!
— Да ладно, — отмахнулся Владимир. — Они уже знают, что я не
больно чту эти детские хитрости.
В тронном зале горели все светильники, хотя в открытые окна падал
яркий солнечный свет. В чаши светильников добавляли пахучие масла, по
палате текли толстые струи сладковатого воздуха, аромат в самом деле
напоминал тронные залы дворца ромейских императоров. У Владимира
стиснулось сердце, как давно он ступал по мраморным ступеням покоев
базилевсов, ноги дрогнули, но заставил себя выпрямиться.
В зал вошел со вскинутой головой, трое в одежде царьградцев
поклонились, сел на трон. Двое степенных бояр уже стояли важно и величаво,
хотя на всякий случай придерживались за высокую спинку трона. На Владимира
с двух сторон шли такие мощные запахи царьградских вин, что ощутил, как
начинает хмелеть.
— С чем пожаловали, дорогие гости?
Вперед выступил высокий величавый старик, глаза как у коршуна, борода
до пояса, а голос прозвучал так мощно, что Владимир как воочию увидел его
на коне в разгар боя, когда нужно выкрикивать приказы, перекрывая стоны,
ругань, треск щитов и звон мечей:
— Царственные базилевсы шлют тебе, великий князь, пожелания здоровья
и долгих лет. Мы привезли подарки, царственные базилевсы жалуют в своей
неизреченной милости...
Владимир сдержанно усмехнулся. До чего же стыдятся базилевсы называть
вещи своими именами! Не подарки это, а оговоренная дань, которой Царьград
ежегодно откупается от набегов русов. Киев тоже платит дань, хоть и
поменьше, северным соседям "мира для", дабы викинги не тревожили набегами.
Все кому-то да платят. Только русы, которые не ведут записи, называют дуб
дубом, а дань данью, в то время как ромеи панически боятся суда потомков,
что вдруг да запрезирают пращуров за слабость...
— Пересчитай, — велел он воеводе, — сверь с описью и сложи... ну,
знаешь куда. А вас, гости дорогие, прошу пожаловать на наш честной пир.
Там, за чашей хорошего царьградского вина, так хорошо мыслится о делах
государственных.
Старик развел руками:
— У нас несколько иные обычаи. Впрочем... но сперва позволь
высказать несколько необычную просьбу.
Владимир насторожился, а бояре грозно засопели. Винные пары,
сгущаясь, падали на пол мелкой росой.
— Говори, — пригласил он.
Посол царьградский сказал значительно:
— Мы просим твоего позволения, великий князь, равный по мощи древним
воителям, поставить в твоем городе храм нашего бога.
Владимир нахмурил брови, он всегда сомневался, что в старину люди
были великанами, а женщины — красавицами, но волхв толкнул его локтем:
— Дослушай сперва!
Владимир стиснул челюсти, перетерпел вспышку гнева, а голос продолжал
невозмутимо, с покровительственной ноткой в голосе:
— Это будет не простой храм! Он усилит твою мощь стократно. Слава о
нем разнесется по соседним народам, коим несть числа, и дикие племена
выйдут из лесов, чтобы подивиться чуду и поклониться тебе, великий князь,
обладающий таким чудом...
Владимир кивнул сдержанно:
— Ну-ну, у нас чудес немало. Стоит только посмотреть на моих бояр.
— Это будет особое.
— В чем же чудо?
— Великие мастера украсят храм, — продолжал посол, — а мрамор
привезут из дальних южных стран, о которых здесь даже не слышали. Но
главное, чем можно поразить воображение простого люда, это пол, который
наши мастера предлагают...
Он сделал паузу, Владимир буркнул:
— Ну-ну, давай без ромейских штучек. Я насмотрелся на них в
Царьграде.
— Пол этого храма мы выстелим полновесными золотыми монетами! --
сказал посол победно. За спиной князя ахнули, кто-то шумно задышал, звучно
сглотнул слюну. Посол закончил громко, — этот храм будет настолько велик,
что в каждом из четырех углов поместилось бы капище ваших местных богов,
что на холме... и размерами которого вы восторгаетесь!
Владимир молчал, мысли сшибались хаотично, ни одной дельной,
царьградец умеет выбивать почву из-под ног, а за спиной по всему залу
нарастал возбужденный говор.
Претич кашлянул, сказал громко, с явной издевкой:
— Ох, как нехорошо... Ведь на монетах выбит облик вашего
императора!.. Пожалуй, стоит князю согласиться. Хотя и придется нам всем
топтать ногами светлый лик базилевса, но... вам виднее. Это ваш
император...
Владимир кивнул, воевода отыскал слабое место, уже раскрыл было рот,
чтобы дать согласие, но в последний миг удержался, ибо он в самом деле
побывал в Царьграде, знает сколь изощренны царьградцы, простодушным
русичам с ними не тягаться. Не может быть, чтобы здесь не таилась
западня...
Глядя прямо в лицо ромея, глазки тот лицемерно опустил, явно пряча
торжествующий блеск, он сказал медленно:
— И вас... то, что сказал мой воевода, не остановит?
Царьградец слегка развел руками, но глаз не поднимал:
— Когда речь идет о славе Господа нашего, что есть император?
За спиной Владимира шумели громче. Воздух наполнился запахами
жареного мяса, чеснока и жадности. Тудор и Казарин дышали прямо в затылок,
едва не лезли на спину.
— Может быть ты и прав, — проговорил Владимир медленно. Он ощутил
смертельную угрозу, словно между лопатками коснулось холодное лезвие
кинжала, где в бороздке таится яд, что убивает мгновенно, но еще страшнее
было ощущение полнейшей беспомощности, ибо он один чувствовал страшную
угрозу в таком вроде бы лестном предложении, но не мог ее увидеть, не
знал, как отстраниться, в какую сторону, чтобы лезвие не пропололо кожу.
— Но все-таки, как говорят здесь, бог далеко, а император близко...
Царьградец поклонился:
— Наш бог присутствует везде.
— Не будет ли оскорблен император? — спросил Владимир в лоб.
Царедворец ответил с заминкой, словно бы в самом деле страшился гнева
базилевса, но все же на нем была лишь личина страха, но самого страха
Владимир не ощутил:
— Наш император велик! Он поймет, что это сделано во славу Христа, а
пред ликом Господа одинаково мал как император, так и последний нищий.
Поймет, подумал Владимир зло. Он поймет, не дурак, но все же тебя за
оскорбление изжарит живьем в медном быке на городской площади. Дабы другим
неповадно... Святость имени базилевсов блюдется ревностно.
За спиной и по всей палате недовольное бурчание переросло в гневный
ропот. По лицам каждого читалось, что князь дурак, что отказывается от
такого богатого подарка. Пол из золотых монет! Можно будет топтать лик
ромейского императора! Краем глаза Владимир видел недовольные глаза,
перекошенные рты, сдвинутые брови. Гридни вытащили мечи, оглядывались на
князя, готовые закрыть его своими телами.
Царьградский посол поклонился, но благодарный блеск глаз словно
отразился во всей фигуре, не по-старческому гибкой и сильной. Владимир
вздрогнул от неожиданно вынырнувшей в сумятице мысли, сказал хрипло:
— Похоже, что золотых монет уйдет на пол намного больше, чем я
думаю. Не так ли?
Посол помялся, но Владимир спросил резко, почти выкрикнул, заглушая
ропот, и все невольно затихли, ожидая ответа царьградца.
— Не так ли?
Тот поднял глаза, теперь в них были растерянность и восхитительная
ненависть, страх и недоумение: неужто варварский князек как-то дознался,
но сотни пар глаз смотрели с такой требовательностью, что посол ощутил,
как незримые руки хватают его за ворот.
— Да, — ответил он с трудом. — Всегда уходит больше, чем задумано.
Это знает всяк...
— Знает, — ответил Владимир, по глазах посла видел, что угадал, --
передай своим верховным попам, что мы продаем и меняем скот, меха, мед,
рабов, но не продаем и не меняем веру отцов-дедов! Не продаем ее и в
будущие времена.
В палате было тихо, но Владимир видел, что еще миг, и терем взорвется
от возмущенных криков, воплей. Опережая, сказал громко:
— Видели, что ромей предложил?
Опять только разинутые рты, непонимание, наконец Претич спросил тупо:
— Что? Я ничего не увидел позорного.
— И я не увидел, — ответил Владимир почти весело. — Он предложил
устелить весь пол церкви золотыми монетами. Но... дабы не было урону чести
своей страны в лице их императора, то монеты поставят... ребром!
По всей палате прокатилась волна голосов, в которых непонимание
быстро сменилось восторгом, восхищением — ишь, какое неслыханное
богатство готовы бросить под ноги! — затем то один умолк, то другой
смешался, кто-то со стуком задвинул в ножны наполовину выдвинутый меч,
отступил и затерялся в задних рядах.
Но часть бояр продолжала шуметь, даже напора прибавилось, а
старейшина купцов Киева Масюта, выступил вперед, поклонился. Густой голос
заполнил палату, как теплый мед разом затопляет малый ковшик:
— Княже... тем более надо принять щедрый дар из Царьграда! Такое
диво всем соседним князьям в зависть. К тебе поедут дивиться и восхищаться
ханы печенежские и половецкие, каганы и услужники... Слава Киева засияет
ярче!
В тишине Владимир ответил медленно, веско, роняя каждое слово, как
капли растопленного свинца:
— Слава Киева?.. Это слава Царьграда засияет. Царьград показывает,
что не так и бесчестен, как о нем говорят. Золотом готовы поступиться...
невиданное дело!.. дабы честь не марать нашими сапогами. А что ответим мы?
Продадим веру отцов?
Боярин Волчий Хвост, тугой на ум, но скорый на руку, схватился за
меч, начал протискиваться к царьградскому послу. За ним двинулись его
сыновья и племянники, добрая дюжина отменных бойцов. Гридни по знаку
Владимира выставили вокруг царьградца тройной заслон из своих тел, не
давая учинить расправу, а Владимир мощно воздел кверху и в стороны руки:
— Довольно!.. Посол царьградский передал, что было велено передать.
А сейчас вернемся в Золотую палату. Там сменили скатерти, чем-то удивят
нас?
Посол старался принять независимый вид, мол, не получилось, и не
надо, но Владимир прочел в его глазах правильно: не получилось, так в
другой раз получится.
За столами шумели громче обычного, вздымали кубки, расплескивая
дорогое вино. Владимир уловил здравицы и в его честь. Что самое лестное,
пили за его здоровье и его светлую голову, вовсе не обращаясь к нему, пили
между собой и между собой нахваливали.
Владимир даже вздрогнул, за спиной выросла черная фигура, а он не
любил, когда к нему заходили сзади. С раздражением повернул голову:
— Чего тебе? Опять княгиня хворает?
Священник Иван поклонился так низко, как на Востоке раб кланяется
своему господину, на бледном лице в глубоко запавших глазах были укор и
печаль:
— Государь... Ну почему, почему ты не зришь своей выгоды?.. И выгоды
вообще!
— Какой же? — поинтересовался Владимир с иронией.
— Вера Христа... ты ее можешь не принимать, но заставь принять свой
народ! Принуди!.. Ибо вера Христа несказанно облегчает управление любым
государством. Императоры и цари это поняли, потому и приняли. Ты вон
лаешься, что вера Христа превращает гордых людей в рабов. Ну, сейчас все
пьют и орут песни, не услышат, и я с тобой соглашусь: да, превращает. Да,
гордость объявлена смертным грехом. А зачем тебе гордые простолюдины, что
кричат тебе вослед бранные слова? Пусть кланяются тебе, пусть падают на
колени, ибо по нашей вере всякая власть — от Бога! Пусть не смеют даже
противиться тебе, ибо это противиться самому Богу!.. Покорным народом
управлять легко. Можно бросить хоть на рытье рвов, хоть на битву, хоть
заставить траву жрать и хвалить тебя за милость... Ведь наша вера всех
людей считает овцами, агнцами, а государя — пастырем, пастухом
по-вашему... Если христианство вбить в души здешних людей, то главным
достоинством будет считаться покорность... нет, даже угодничество!
Угодничество перед тобой, угодничество вообще перед властью... А главными
святыми станут не ваши гордые и могучие боги, а угодники...
Владимир молчал, Ивану почудилось, что великий князь колеблется.
Наконец Владимир сказал тяжело:
— Ты прав, покорным стадом может управлять и ленивый пастух... Ни
одна овца не вякнет, что их ведут не в ту сторону.
— Вот-вот!
Владимир внимательно смотрел в аскетичное лицо:
— Ты говоришь не как священник, а как политик... Кто ты?
Иван поклонился:
— Миссионерам новой веры разрешено жить по местным обычаем. В одних
племенах мы вместе с дикарями едим живое мясо других людей, в других --
вкушаем скоромное в запрещенные дни, в третьих... словом, я говорю тебе
правду о нашей вере. Ее не скажет простой священник, ибо сам не знает. Эта
вера превращает людей в рабов... ибо она и возникла среди рабов Рима, но
зато крепит государство! Наша вера запретит любые бунты, любые крики
супротив власти, ибо ты поставлен самим Богом! И ты свободно и
беспрепятственно сможешь крепить свою Новую Русь!
Владимир кивнул, отпуская его, а когда священник неслышно удалился,
тихий и покорный, как овца, кивком подозвал Претича:
— Видишь того, черного?
Претич с отвращением поглядел вслед длинноволосому мужику, баба и
есть, к тому же в длинном черном платье:
— Этот... иудей?. Ну, Иван?
— Он не иудей, — поправил Владимир, — это имя иудейское. Все, кто
примет их веру, должны имена тоже сменить на ихние. Ну, иудейские.
Претич усмехнулся беспечно, показав желтые зубы, крепкие, как у
медведя:
— Да чтоб хоть один славянин принял имя... как его... Ивана? Да
таких дурней на всей Руси не отыщешь!
Владимир нахмурился, больно весел и беспечен воевода, велел жестко:
— Этого... в сутане... или в рясе, уже запамятовал, ко мне не
допускай. Ни за какие коврижки!.. Я боюсь его.
— Ты?
— Боюсь, что подкрадется в минуту горькую, когда душа слаба, а на
сердце тяжесть, когда жизнь страшна.
Претич изумился еще больше:
— Это тебе-то страшна?
— Это я для других грудь колесом, морда ящиком, — объяснил Владимир
горько. — А на самом деле я слаб, ленив и трусоват. Мне в самый раз быть
князем рабов, а не свободных и гордых людей. Я один на вершине... это
страшно. Как хочется, чтобы за спиной стоял кто-то сверхмогучий, защищал и
поддерживал! Заставлял самых непокорных кланяться, не позволял перечить,
как вы все только и делаете!
Претич с озадаченным видом развел руками:
— Не допущу, как велишь... Только ежели ромеи такие хитрые, то
другую щель отыщут.
Глава 47
Ночью не спалось, он раздраженно поднялся, долго стоял у окна. Его
Киев, престольный город, спал, только на улицах хлебопеков горели огни, да
в ряду оружейников доносился стук молотов, явно получили срочный заказ.
Ромеи, как сказал Претич верно, другую щель отыщут. По крайней мере,
искать будут. Щель, чтобы если не накинуть на шею молодой Руси петлю
христианского рабства, то хотя бы втихомолку построить одну церквушку,
другую, третью...
Церкви пытались тихой сапой строить еще при Аскольде и Дире, их
разрушил Олег, затем одну сумела поставить Ольга, сама принявшая чужую
веру и взявшая имя Елены, но ее сын Святослав тут же отстранил мать от
власти, велел церковь сжечь со всеми, кто был внутри, и следующая попыт...
