страница №1
Шломо Вульф. Водолазия
© Copyright Shlomo Wulf = Dr Solomon Zelmanov 04-8527361
HAIFA, ISRAEL, 2001
Email: solzl@netvision.net.il
Date: 8 Oct 2001
1.
1.
"Тень метнется от палатки\ кто-то вскрикнет в тишине\ и душа уходит в
пятки\ на проклятой целине..." - пелось в песне моей комсомольской
молодости. В конце концов, кто-то же создавал все, на чем только и стояла
великая держава для безбедного существования всяких феликсов, их эллочек и
прочей швали из твоего романа "Убежище". И не им приклеивать мне ярлык чуть
ли не фашиста какого-то. Мой отец, старший сержант Святослав Водолазов
погиб, между прочим, на куполе рейхстага - последняя с нашей стороны жертва
штурма Берлина.
- Я ничего не сочинял, Дима. Таня написала свои воспоминания, я их
оформил для печати. Феликс обиделся и написал свои. Я и их добавил. Тут Элла
взорвалась - оклеветали!... Теперь вот ты. Расскажи, я добавлю твою версию.
Так что там было на целине с чеченами? Танины выдумки?
- Я их действительно загасил, но не от моей звериной сущности и
фашистского нрава, а в ответ на их горячий нам привет в кустанайской степи.
Не я их выселял сюда с Северного Кавказа, но и не им объявлять эти черные
земли новой Чечней. Мы жили в своей стране, по своим законам, а они
вообразили, что могут везде наводить свои порядки вместо советской власти.
Но раз уж мы приехали на целину по воле народа, то с чего бы смирились с
тем, что нас будут тут безнаказанно резать ни за что? Нашли, наконец,
волчилы позорные, на кого кинжалы точить! Десять лет прожили здесь после
ссылки без поножовщины. Ведь своего убьешь - попадешь под неписанный закон о
кровной мести, всю семью обиженный клан изведет. Вот и чахло первое в их
славной национальной истории поколенье без свежей крови. А тут мы, как
подарок их бандитской судьбы! Хулиганье, конечно, несусветное, у некоторых
на родине учет в милиции. Трудные подростки, но не наследственные же
разбойники! К тому же поселились мы не за частоколом или за крепостной
стеной с которой Максим Максимыч выглядывал из-под ладони дозор лихого
всадника и серцееда Жоры Печорина, а в продуваемых ветром палатках. С
пугливыми городскими девочками-поварихами. С тракторами вместо танков. Да
еще с дурными руководителями, имевшими дилетантские инструкции от главного
волюнтариста.
Климат был премерзкий - жара и суховей днем, чуть не мороз и роса
ночью. Жрач-ку привозили от случая к случаю и то густо, то пусто. Земля -
пыль да колючки. Тут сроду ничего путного не росло. Целина, одним словом. С
которой мы дали слово собрать "казахстанский миллиард" пудов зерна, ежели
кто еще помнит, что это за пуд такой. Я лично уже нет. С этого-то лунного
пейзажа!
С чечней впридачу!
Мы еще не все из грузовиков спрыгнули, а ихние сопляки уже носятся
вокруг на местных низкорослых конях, орут что-то и нагло лыбятся из-под
мохнатых шапок. Сами нарываются на неприятности, проезжая по нашим рюкзакам
и чемоданам. Я, в принципе, человек славянский, спокойный, но, как любой
русский, до поры до времени. Когда один абрек, я сам видел, своим стременем
Маринку нарочно с ног сбил, я его догнал, взял за жопу и зашвырнул на
соседнего всадника. Мой удер-жался в седле сменщика, зато тот еба... ладно,
ладно, договорились! долбанулся об эту... ладно, в общем, каменную землю
своей коричневой рожей так, что его с воплями унесли к чеченскому селу.
"Ты!! Ты - покойник! - заорал мне взрослый бандюга, наезжая крупом своей
лошади. - Тебе до утра не дожить!" Я посто-ронился, пропустил его мимо себя,
а кобылу схватил за хвост, намотал мошну на кулак и так рванул, что она
прямо на... ладно, я привыкну, чуть не на меня, короче, села. А когда я
отпустил, взбрыкнула в воздухе всеми четырьмя подковами и унеслась в степь.
Через несколько секунд - на дальнем холме. Уже без джигита.
После этого эпического подвига стоило мне только обернуться на их
эскадрон, как вся черножопая конница в облаке пыли умчалась к своим домам,
там спешилась и бросилась врасыпную. И все это с таким визгом, что наши
девчонки невольно в ответ заверещали.
И - пошло, поехало. На каждый косой взгляд, не говоря о пере, - в рожу.
Причем не только у наших палаток, а и в их сельмаге. Не я один попал на
целину с опытом и с кастетом. Все знали свое уличное дело. Шпана
послевоенная - комсомольцы пятидесятых. Так и сложилась у нас единственно
возможная с подобной публи-кой дружба народов. От греха подальше, старейшины
поспешили простить мне обоих пострадавших,. Даже на шашлык пригласили. Но,
когда я сказал, что без водки не закусываю, а водку один не пью, приглашение
с повестки дня сняли.
Дружба, однако, дружбой, а работали мы в поле одни, без чечни. Дома, от
пущей сознательности, начали возводить только когда засеяли озимые. Это о
нас писал поэт, как косички у девушек к раскладушке примерзали. Зато уже к
весне поселок стоял! А через пять лет, когда комсомол начал очередную
кампанию "учиться, учиться и учиться", я жил в построенной собственными
руками именной одноко-мнатной квартире. И не один, а с одной симпатягой из
прикарпатских красоток с полной пазухой чего надо. Работала она в нашем
магазине и была первая певунья в поселке. Как заведет вечером "Выйди,
коханая" - все останавливались.
И вот как-то нет ее с работы и нет. Я тоже припозднился тогда со своего
трактора, а на дворе уже ночь, такая черная, какая только на целине бывает.
Сердце упало. Взял я что под руку попалось, лом двухметровый, и бегом к
фонарю над крыль-цом сельмага. А там грохот, в окнах тени мечутся, по
которым я сразу определил - абреки! Я за дверь. Заперта на крючок. Сам
мастерил - надежный. Я ломом ше-вельнул - дверь вместе с фрамугой упала
внутрь - первая жертва. А ты не воруй, говорю, а сам смотрю, жива ли еще моя
Галка. Нигде не видно. Только касса на полу валяется, и двое ползают по полу
- выручку собирают. Для лома - самая подходящая поза, ежели по хребту.
Загнулись благополучно - в гробу не ра-зогнешь. Еще трое с ножами к дверям
прорываются. Мимо меня-то! Чурки дур-ные... Сами себе руки-ноги ломают - у
меня ломик в руках что пропеллер.
Короче, ткнул я между рог последнего, что еще дрыгал конечностями,
чтобы не мешал Гале голос подать, и зову.
Откликается, но глухо как-то. Я туда, сюда. Не понял, откуда пищит. Я в
кладовки - нету. В погреб - пусто, только все разлито и разбросано. А она уж
издали пищит свое "Мить!" "Ты где?" - ору. Ну, негде ей быть, а пищит. Не
иначе с того света. И точно, наверху зашебуршило. Я к лестнице, а она -
сломанная напополам, ло-миком задел. Щепки вокруг, хоть печку растапливай.
"Галь, ты на чердаке, что ли?" "Ага..." "Так сигай сюда, я поймаю." "Не
можу, Мить. Привязанная. Поганые ссильничали..."
Я с крыльца долой, к соседнему дому, лестницу схватил и обратно.
Да... Сцена, надо вам сказать была та еще. Уже нас трое было, и то еле,
с ножом, отвязали бедную. Сыромятные ремешки, да промокшие от ее пота -
страшная сила.
А у крыльца уже чеченская толпа, вой и проклятья. Как очередного
страдальца вынесут - новые стенания. Милиция, конечно, тут как тут. И никто
не верит, что я один с ними разобрался. Они все оказались с несколькими
судимостями, а я - без единой.
Посадили, конечно. Но тут такое поднялось по всей округе! Комсомольцы
наши тоже не твари дрожащие. Свои права имели. Уже через три дня меня
отпустили, а потом вызвали в обком комсомола, грамоту ЦК вручили, к ордену
представили и спрашивают: "Учиться хочешь? Есть у нас путевка ЦК комсомола,
лучшему из лучших. В Ленинград." "А на кого учиться?" "Кораблестроителем
будешь."
2.
В монологах романа "Убежище", который и заставил меня разыскать тебя,
как его составителя, Дима Водолазов выглядит неким тупым чудовищем. Выше вы
прочитали, как я проявил "свою яркую индивидуальность в экстремальной
ситуа-ции", коль скоро от меня требуют того же высокого стиля, к какому вас
приучили авторы монологов.
А теперь пару слов правды о себе вне всяких антисемитских закидонов,
интересу-ющих прежде всего израильского и прочего русскоязычного читателя,
который особо мил потому, что платит за книжки твердой валютой.
Так вот, я вырос в маленьком городишке Эмске. Трамвай впервые в жизни
увидел в семнадцать лет, да и то из окна автобуса - по дороге на целину нас
в Москве с вокзала на вокзал перевозили.
Но Эмск был вовсе не тьмутараканью какой. Свой драмтеатр, который мы с
мамой посещали минимум раз в месяц. Ни одной премьеры и гастролей не
пропустили. В читальном зале городской библиотеки я в очередь прочел всю
доступную в те годы классику. Учился сам, без репетиторов. И даже уроки у
меня никто не проверял - мама пахала на спичечной фабрике с утра до вечера,
потом по магазинам или на рынок, потом еду мне и себе готовила - не до
контроля. После войны, когда я был одетым в рванье пацаном, в Эмске стояли
только что выведенные из Германии войска. Тысячи парней с ущемленной
амбицией: только развоевались, только размечтались о победах и наградах -
война кончилась. Вот и дрались они без конца между собой. Заведутся, бывало,
кто на самом деле войну выиграл - моряки или артиллеристы, и пошло! Бляхи у
одних, кастеты у других. Только кровь брызгами на придорожную пыль. Мы
всегда были на стороне моряков. Уж больно наряд-ными они были - якоря на
ленточках, гюйсы с хлорке обесцвеченные, брюки-клеш и удивительная
солидарность в драках. Плюс лучшие девушки в ярких ситцевых платьях. Так и
запомнилось: на самой тонкой талии непременно загорелая рука с татуировкой.
Впрочем, мы восхищались всеми. И летчиками из "Небесного тихохода", и
артиллеристами из "В шесть часов вечера после войны". И Ваней Солнцевым из
"Сына полка".
В классе у нас тоже были мои ровесники-воспитоны в полной военной
форме, которой я бредил. Как же мы им завидовали! А те все были сиротами и,
в свою очередь, завидовали даже мне, что хоть мама в живых осталась. Был у
нас и юнга Северного флота с двумя медалями. Тут вообще...
Когда они все в одно лето сгинули - по суворовским и нахимовким
училищам - у одного в Эмске остался дядя, а потому суворовец каникулы
проводил со мной. В младших классах мне еще снились его лампасы и алые
погоны, а потом я его же остро жалел. Это уже, когда мне стало ясно, что
суворовское - тот же детдом, да еще в шинели - какой там праздник жизни!..
Помню, я ему как-то рассказывал то, что, в принципе, написано в школьном
учебнике экономической географии - об Америке по сравнению со Страной
Советов. Производство стали, машин, зерна и прочее. Без, естественно, мяса
там и тут на душу населения. Кто тогда вообще знал, что такое мясо каждый
день? А о долларе читали только у Михалкова: "А ну, посторонись. Советский
рубль идет!"
"Так нам до них срать и срать!.. - пораженно прошептал он. - А я-то
думал..."
По каким же учебникам сдавали экзамены они?
Школу я закончил с пятью четверками, остальные пятерки. Математика -
лучше всех в классе. И сразу же, в числе первых, поехал добровольцем на
целину. Чем до сих пор горжусь, между прочим!
Что? Да не был я никаким особым антисемитом. Если точнее, не больше
других. В классе у нас были двое выскочек - и оба евреи. Их никто не любил.
И они сами без конца ссорились и дрались друг с другом. Девчонка одна была
по имени Броня. Прелесть какая евреечка. Рыженькая и кудрявая. Ее все
любили. И еще была одна - Фирочка. Вылитая Лия Ахеджакова. А мозга! Софья
Ковалевская номер два. Мы с ней на контрольных соревновались, кто раньше
листик сдаст. Пижоны те нам с Фирой в подметки не годились, что не мешало им
пренебрежительно говорить со мной и обо мне. Даже когда узнали, что я
собираюсь на целину. А Броня тут же загорелась поехать вместе со мной.
Проходила комиссию в райкоме комсомола, но не поехала. То ли родители не
пустили, то ли сама передумала. Но в общем и в це-лом я не был юдофобом. Ну
не любил я евреев. Даже не могу объяснить, но это отторжение не у меня
одного. Что я могу с этим поделать? Это на подсозна-тельном уровне. Зов, так
сказать, предков. Одни это скрывают, подавляют в себе, другие, напротив,
культивируют, а я вообще всегда всем чувствам давал свободу. А что? Мне и
чечня противна. И все прочие чурки. Вы даже приятнее. Умные и духовно к нам,
русским, ближе. На целине? Были. И из лучших. Кстати, от тюрьмы после того
чеченского погрома меня спас именно ваш, Изя. Он и организовал наших в мою
защиту. Сам чуть потом не сел за групповщину. Да помню я, помню все! Сам же
сказал об этом Изе. Хороший ты, говорю, мужик, хоть и еврей. Настоящий
комсомолец. А в моих устах это для него ого как много значило...
3.
Когда я в кирзе и брезентовой куртке пришел на вокзал и нашел свой
вагон, то сначала даже не решался проводнице билет отдать. Литер от
комсомола у меня оказался в купейный до Ленинграда. Иду по ковру в коридоре,
ищу свое место, а перед глазами все плывет. Мне такая роскошь в поездах
сроду не снилась. На целину мы ехали в общих вагонах, друг на друге. Весело,
но и только.
Отодвигаю дверь в купе, а там сидит капитан первого ранга в золотых
погонах и с таким же золотым крабом на мичманке. Посмотрел на меня
удивленно: что, мол, за быдло тут шляется, кто его пустил в приличный вагон?
А я ему билет в нос: вот мое место. Твое, кап-раз, между прочим, верхнее, а
мое, быдла-то, нижнее, будьте перпендикуляно-параллельны подвинуться, как
говаривал наш учитель математики по кличке Лобик. Небожитель-сосед краснеет
и бледнеет - с таким ехать. А поезд-то уже идет и как идет! Без малейшего
толчка, не то, что наш комсомольский эше-лон - то сутками стоял, то дергался
как припадочный. Тут входит уже знакомая со мною-феноменом проводница.
Спокойно прячет в свой планшет наши билеты. На равных, понял? Понял. Уже
улыбается. Плащ снимает, на плечики вешает. Я свою куртку тоже снимаю.
Плечики нам ни к чему - я ее на верхнюю полку кидаю. А сам в костюме у
лучшей в нашем поселке портнихи пошитом из лучшего сукна, а на сукне, между
прочим, новенький орден Красной звезды, знай наших! У кап-раз глаза на лбу.
В его деле за такой орден надо знаете как гоняться по океанам друг за
другом! Да и мне за пять лет ударно-каторжного труда тоже одни грамоты
давали, а тут шевельнул пару раз ломиком туда-сюда, уронил пару
рецидивистов, спас социмущество и нечужую себе комсомолочку - и Вася...
Переглянулись мы с ним и достаем. Он коньяк из чемоданчика, я водку из
рюкзака. И минут через двадцать, когда друг другу о себе уже все рассказали,
отразились в зеркале, как близнецы-братья - в расстегнутых рубашках, морды
красные, глаза веселые. Новые пассажиры, что на следующих станциях
заглядывали, тут же к проводнице - просить другие места.
"Ты даже не представляешь, Дима, - говорит мне друг Шура (это он для
това-рищей офицеров, да и то для равных по званию, Александр Евгеньевич, а
мне - собутыльник), - как тебе повезло, что ты в Корабелку поступаешь! Самый
прес-тижный в стране вуз. Стоит на Галерном острове. Профессура мирового
уровня. Традиции. Получишь самую уважаемую на флоте гражданскую профессию! С
то-бой будут учиться потомственные корабелы-аристократы. Учись у них
политесу, так сказать. Сам в училище так себя вел. Я ведь деревенский.
Подражал городским в каждой мелочи. Делай как он, делай лучше его. Эту твою
кирзу и брезент, даже костюм, которым ты так гордишься, тут же меняй на
лучший питерский наряд в магазинах и ателье, где одеваются они. Деньги-то
есть?"
Я кивнул. И не зря кивнул. Чего-чего. а уж денег я на целине все-таки
заработал. Впридачу к энтузиазму. И уже впитывал, учился. Вот он встает,
сигареты достать, а встает не так, как вскочил бы я, а с особым морским
достоинством. И я так же за моими. Он ломтики от колбаски отрезает ножиком в
правой руке, а в рот отправ-ляет вилкой в левой. Мне бы, как обычно,
откусить от палки шмат и Вася, а я нет - кособочусь, но отрезаю. Мимо рта,
но вилкой в левой руке. Он заметил, но не смеется, а молча поправляет мои
пальцы на вилке. Стало удобнее. На ночь он в пижаму переодевается. Не то,
что я - в семейных трусах и в майке не первой све-жести, а носки так вообще
- только на водку менять... Когда он от газовой атаки поморщился, я окно
опустил и в ночь эту гадость выкинул. Он кивнул и протянул мне новенькие
носки в обалделой упаковке. И только усом брезгливо мотнул, ког-да я полез
за деньгами. Еще ему понравилось, что я ему нижнюю койку уступил. Ценит
уважение младших по возрасту и чину. Так мы с ним вдвоем и ехали.
Чаевничали, пьянствовали, в вагоне-ресторане обедали, на станциях, к
изумлению чистой публики, вдвоем в буфете пиво пили. Нам все честь отдают,
приятно... Один дурак-матрос в станционном клозете где-то уже около Питера с
перепугу, что встретил нос к носу кап-раз честь ему отдал как раз, когда тот
у писсуара ждал вдохновения. Мой Шурка спокойно там перекладывает из правой
в левую и подает матросу руку - рад, мол вам пожать. С тем и идите себе за
пирожками.
"Ты на свое "вне конкурса" не больно надейся, - торопился он, когда за
окном поплыл та-а-акой город, что меня даже понос пронял. - Как только в
общагу аби-туриенскую поселишься, примкни к школярам, которые готовятся, и
решай с ни-ми. Тот сборник конкурсных задач, что ты мне показал, штука
хорошая. Но у экза-менаторов есть разные приемчики, которые вчерашние
школьники и те, что зани-мались с репетиторами, знают. Лучше бы тебе,
конечно, с ленинградцами гото-виться, да где тебе их встретить? Но и с
периферии толковых десятиклассников много приедет. Одно слово - Корабелка.
По городу не шастай - успеешь налю-боваться, если поступишь. А не пройдешь -
тем более времени будет навалом. Не пей вообще. Ты в этом плане парень
крепкий, но мозги должны быть чистыми до самого поступления. Вот получишь
студенческий билет и зачетку - напейся до зеленых соплей. Но - в компании.
Никаких вытрезвителей. Девочек тоже оставь на потом. На такого витязя они
сами будут вешаться со всех сторон. Только успевай стряхивать. Но не сейчас.
До самого решения приемной комиссии - лениградская блокада. Все понял, Дим?"
"Спасибо, Шура. Ты мне теперь как брат. На зимних каникулах я к тебе в
Полярное приеду." "Все. Дай я тебя поцелую. На Галерный, - скомандовал он
таксисту, закрывая за мной дверцу. - В Кораблестроительный. Запомни его,
водила - Ломоносова везешь!" "Бери выше, - смеюсь, - Водолазова!" А сам
только башкой верчу. Надо же - какая кругом красотища-то! Я и в кино таких
городов не видел. Трамвай прошел. А потом синий автобус с усами на кры-ше -
троллейбус! Наяву-то. Кони скачут бронзовые по обе стороны проспекта, а за
ними река в гранитных берегах - вся дворцами застроена! Шофер только
по-смеивается на меня глядя. У него каждый третий в таком полуобморочном
состо-янии отъезжает от вокзала. После собора в полнеба свернули в такую
роскошную улицу, что лучше, я был уверен, не бывает. А тут - та-акая
площадь, а на ней... Ладно, что я вам тут рассказываю? Все видели
Исаакиевский собор... Потом понес-лись по набережным. Надо же, в одном
городе столько рек!..
4.
Высадил он меня у строгого желтого здания с белыми колоннами, на
фронтоне которого золотом было написано: Ленинградский кораблестроительный
институт!
Для Димы Водолазова с целины... По путевке комсомола.
За дверью сразу приемная комиссия. Вежливые, деловые. На орден смотрят,
улы-баются. Тут же полно солдат, матросов - конкуренты мои, вне конкурса.
Один, смотрю, в тропической форме, то есть в желтой панамке и ворот
нараспашку. И сам выглядит туземцем каким-то от нерусской кучерявости и
загара. И - я глазам не поверил. Надо же! С моим орденом... Мы, конечно друг
к другу. А он пред-ставляется так небрежно "Ноль Зильберглейт. Закавказский
военный округ." Ну и что! Еврей так еврей. Зато парень геройский. Я тоже:
"Дмитрий Водолазов. Целина." "А боевой орден за что?" - во беспардонная
нация! "За бандитов." "О, - хохочет он на весь вестибюль, скалит желтые
лошадиные зубы. - И я за бандитов! Я за мусульманских, а ты?" "И я за них."
"Ссыльные?" Догадливые вы ребята, не отнимешь.
Ноль оказался ленинградцем, а потому меня тут же передал с рук на руки
морячку с голубыми погонами - Леша Горобец, морская авиация Балтфлота.
Белобрысый, от любого слова краснеющий хохол - сплошное обаяние. С меня
ростом, только пополнее. Я ему тоже понравился. Он сказал, что как раз едет
в общежитие, но ждет одну девчонку-ленинградку, с которой договорился
готовиться к экзаменам. Я рассказал об инструктаже моего Шурика Леша
покраснел и сказал, что у всех такие советы. В своем соку не подготовишься.
"А зачем им конкурентов натаскивать? - удивился я. - Конкурс же
сумасшедший." "Они идут другим списком. Им другие конкуренты. Да и вообще
Томка Сличенко - моя землячка с Белой Церкви. Своя дивчина." "Вон та?" -
спрашиваю, а у самого аж дух захватило, как утром от Невского проспекта. Вот
какие, оказывается, де-вочки в Ленинграде водятся... Уж на что у нас на
целине весь цвет комсомола представлен, а такие и близко не заглядывали. Вот
это да!.. "Нет, - смеется Леша и запросто, как обычной подружке, подает ей
руку: - Здравствуй, Таня. Знакомься. Это - Дима Водолазов. Герой Союза и мой
друг. С целины. Ты не смущайся, Митя. Таня всех сначала в шок вводит. А
внутри она совсем не опасная. Правда?" "Пра-вда, - смеется она, как живая, и
руку мне протягивает. - Татьяна Смирнова. Сред-няя школа такая-то.
Балтийский вокзал." А у меня все внутри как сжалось от восторга, так и не
отпускает, даже ручку ее не посмел пожать. Надо же, какая девочка! С
Балтийского вокзала...
"А вот и Тамара наша, - как сквозь брезент слышу я голос нового друга.
- Очнись и знакомься." "Мама! - ахает тоже очень милая девчонка, но на фоне
Тани никто. - Герой! А почему у вас звезда такая большая и красная? Я
думала, что она золотая и маленькая." "Я не Герой Союза... - едва произношу
я. - Это Леша пошутил. Я - кавалер Ордена Красной звезды. За один эпизод на
целине." "Так вы - целинник! - ахает Таня и тут же берет меня под руку. - Я
так мечтала туда поехать! Расскажите, а? Мальчики, ведь вы в Автово, в
общагу? Я с вами. А устроитесь, сразу едем в Стрельну, там будем загорать и
готовиться к письменной математике, ладно?" "Н-нет, - краснеет Леша. - У нас
с Димой на весь период экзаменов - блокада. Никаких водки, загаров и
девочек. Он и с одетой тобой чуть в обморок не грохнулся, как я, когда тебя
впервые увидел, а уж на пляже и таблицу умножения забудет. Если хотите нам
помочь, то только в нашей комнате в общежитии. И не жмись к нему, Таня.
Пожалей Диму. Ему еще жить и жить." "К-какие мы нежные! - отпускает она
меня. Не замечает, что у меня от ее звонкого смеха просто ноги
подкашиваются. - Пожалуйста. Хоть в противогазах, правда, Тома?" "Нет, -
возражает та и сама берет меня под руку. но это со-овсем другое дело... Тут
земное создание. Таких я сам завожу без стартера. - Никаких противогазов.
Математика высушит мозги от любых амурных закидонов. А вот и трамвай!"
Эротические преимущества давки в ленинградских трамваях уже описал в
своих монологах Феликс, применительно к той же Тане. Поскольку она оказалась
со мной лицом к лицу, проспекта Стачек я не заметил, как и знаменитого
Кировского завода, хотя она исправно все показывала по дороге. Чуть не час
ехали, а я видел только ее ясные голубые глаза. И покрывался гусиной кожей,
когда золотистые во-лосы касались моего лица. В жизни не было у меня такого
счастливого часа... Леша всю дорогу приглядывался к нам и на конечной
остановке что-то прошептал Тане на ухо. Та стала поспешно прощаться. Махнула
мне рукой с другой стороны трамвайных путей и исчезла вместе с вагонами.
Словно привиделась.
"Или институт, - строго сказал Леша, - или Таня. Середины для тебя нет.
И для многих других." "А для тебя?" - едва перевел я дух. "Во-первых, я
женат. А, во-вторых, для меня в женщине внешность не главное. Поэтому я
никогда не теряю головы. Таня - отличная девчонка, но не в период
судьбоносных событий. Забудь ее в пользу бинома Ньютона и логарифмических
уравнений. Ты хоть знаешь, что это такое?"
Я знал. И еще как знал! Нас Лобик так натаскал, что я сам всяким Таням
с Балтий-ского вокзала мог бы уроки давать. Только Леша Горобец прав - лучше
пока без ее глазок поверх учебника. Всему свое время. Я молча пожал ему
руку, и поспешил за ожидавшей уже на ступенях Тамарой.
Общежитие было огромное, на несколько тысяч студентов. Пока все это
было для абитуры от Камчатки до Калининграда. Меня определили в
комнату-восьмиместку - одни сержанты и старшины. Те уже знали Тому и
встретили ее, как любимую учительницу.
И началась для нас страда... Это слово мне было знакомо лучше, чем
любому из них, да и из вас, а потому я вцепился в математику, как в рукоятки
своего трактора. Полмесяца в нашей комнате был сухой закон. Даже курить
выходили к коридор. Никаких воспоминаний и амуров. Только математика и
физика. Задачи и ответы на записанные одноклассниками Тамары каверзные
дополнительные вопросы - по опыту прошлых экзаменов. Логика тут была
простая. Человек от природы ленив, так? Преподаватель, принимающий экзамены,
- человек. Эрго - он не придумывает каждый год новые каверзы. Более того,
срисовывает их с вопросиков своих коллег из политеха и военмеха. А раз так,
то при должной системе можно знать ответ, скажем, на такой вопрос: сколько
дверных ручек в Корабелке. Вдвое больше, чем дверей - чего проще, правда?
Или еще: чего сторона графина с водой, которая обращена к солнцу, холодная,
а та, что от лучей, горячая? А вы его повернули...
5.
Первый экзамен - письменная математика. В Актовом зале. Огромном, как
плаз Адмиралтейского завода, что за окнами. С такими же стальными стропилами
вместо потолка. Нас усадили по двое. За разговоры и подглядывание хоть под
стол, хоть в листок соседу - пошел вон. Как говорится, шаг влево, шаг
вправо... Я попал рядом с высоким холеным брюнетом. Таких красавчиков я
сроду не видел. Прямо для Тани, невольно подумал я, наблюдая, как он идет ко
мне походкой царствующего монарха. На меня, вместе с моим орденом - нуль
внимания. Не теряя ни минуты времени, не глядя по сторонам, он тут же начал
писать на черновике, морща высокий белый лоб. Отодвинул первую задачу,
перенес решение на чистовик и взялся за вторую.
Делай, как они, делай лучше их. Я в точности повторил его действия. И
мы пошли с ним ноздря в ноздрю. Вокруг тишина, напряжение повыше, чем на
Кустанайской ЛЭПа, только шаги преподавателей, что конвоируют нас между
рядами.
Где-то на третьей из пяти задач вдруг произошло движение в зале. По
проходу к экзаменационному столу шествует блондинка с листками в руках.
"Что, уже сдае-тесь? - услышал я голос экзаменатора. - Подумайте. Время еще
есть." "Не сдаюсь, а сдаю," - слишком громко, словно вызывающе, прозвучало в
тишине. "Как? Все?" "А что тут решать?" "Как ваша фамилия?" "Смирнова.
Татьяна."
Почти сразу за ней, прошла туда же стройная брюнеточка с высокой
прической. Я услышал только "Элла Коганская", увидел, как ей дружески
улыбаются сразу два экзаменатора, а тут поднялся с листками и мой сосед.
"Феликс Дашковский," - сказал он почти так же громко, как Таня.
Я не привык, чтобы меня оставляли в хвосте, но заставил себя не
торопиться. Еще неизвестно, что они там понаписали. Не время рисковать и
выставляться. Тем более, что без этого Феликса мне стало спокойнее. Башкой
можно вертеть. Я раз-ложил свои листики по всему столу. Перешел на свой
стиль. Забыл, как учил Лобик, все, что написал в черновике, чтобы потом
заново решить ту же задачу - и сравнить. Если тот же ответ, то на чистовик.
Система! И - никаких мыслей о красотке с Балтийского вокзала... Никаких. Или
институт, или красотки. Блокада!
Уже при разборе полетов в общаге я нашел у себя ошибку. Все, подумал я.
Тут не шутят. А жаль! Я так настроился учиться...
Но в списке отчисленных не другой день меня не оказалось. То ли ошибку
не заметили, то ли простили. В конце концов, непортачил я только в одной
задаче. Могли и четверку поставить, а?
Через три дня учебы на износ, на устной математике меня сначала ждало
горькое разочарование - по письменной тройка. Надо же! За одну неверную
задачу! А все эти Смирнова, Коганская, Дашковский и прочие школяры, для
которых и четверка - адью, сидят себе, как ни в чем не бывало. Не
ошиблись... Вот это подготовочка!
Ладно, пришла пора и мне показать им водолазию! Дело в том, что Лобик у
нас был, как потом бы его назвали, злостным диссидентом. Учебник Киселева
напрочь не признавал. Каждую теорему доказывал по-своему и стократ проще. Я
тут же все это применил, к изумлению столичного экзаменатора. Даже
победительница четы-рех Всесоюзных конкурсов школьных работ по математике
Элла Коганская таких построений не знала. Пока я у доски выпендривался, она
сидела надутая и красная, словно я нанес ей личное оскорбление. Во, коза
безрогая, пижонетта столичная. Сюда бы еще Фирочку из нашего класса - ты бы
от зависти вообще лопнула! А ленинградский наставник этой лауреатихи покорно
все себе с доски переписал, а мне влепил пятерку и даже пожал руку двумя
руками. И Таня просияла мне из-за своей парты, словно это ее похвалили. Я
вылетел из аудитории, обнял по очереди всех своих знакомых, ожидающих входа,
а довольно откровенного поздравительного поцелуя Тамары даже не заметил.
После таниной-то радости за меня!..
Вышел я из здания на Лоцманскую улицу, потянулся от души и до того мне
выпить захотелось!.. Вам, моим преимущественно еврейским читателям этого
генетически не понять. Я словно увидел вход в гастроном на углу канала
Грибоедова, стеллаж за стойкой, а на нем - еще не пустую стеклотару. Рядом
же. И деньги в кармане, а? Сейчас бы бутылочку "Московской" с горла и закусь
- хоть рыбной котлеткой из кулинарии, а? Заслужил же? За здоровье Лобика, а?
Ноги сами понесли меня было на нужный угол, но тут навстречу - Леша.
Посмотрел он мне в глаза, покраснел как рак, затолкал обратно в вестибюль,
прижал к стене и говорит: "Пятерка, Дима? Угадал? После трояка по
письменной? Я те дам гастроном! Я те еще Таню в трам-вае не простил. Ждать!!
Вот тут! Выйдешь на волю только со мной. Понял?" "Так точно, - смеюсь. -
Понял. Банкет отменяется до самого зачисления в студенты. Вместе с вами,
товарищ старшина. До зеленых соплей..."
А Леша уже поздравлял спускающегося по ступеням Дашковского. Тот
ослепил нас голливудской улыбкой, удостоил и меня крепким мужским
рукопожатием, взмахнул потрясающими ресницами, обволакивая бархатным
взглядом. Создала же природа такого красавчика, подумал я. И снова решил,
что равна такому совершен-ству только Таня Смирнова. А от этой мысли такая
меня тоска взяла, что видение "Московской", как приза за победу, сменилось
видом ее же - по другому поводу. Уведет, решил я. Овладеет. Вместо меня... Я
двинулся было на вожделенный угол нарушать приказ товарища старшины флота
Леши, но тут Даш-ковский заспешил по лестнице вверх, а к нему в объяться со
смехом упала Элла Коганская. Он обнял ее за талию и увлек на улицу.
У меня отлегло от сердца. Тем более, что Леша, с твердой четверкой, был
уже тут как тут. У него было правило - отвечать без подготовки. Это
впечатляет... Увидев направление моего взгляда на элегантную парочку, он
восхищенно выдохнул: "Порода! По письменной и по устной - чистые пятерки.
Тут у них целая компания вундеркиндов - Дашковский, Коганская, Литовский,
Богун." "Жиды, - беззлобно пожал я плечами. - Способная нация. Нам на замену
в собственной стране." "Не жиды, а евреи, - строго сказал Леша, неприязненно
на меня погладывая. - И не на замену, а нам же в пример... А, Танечка! -
кинулся он к спускающейся по лестнице красавице. - Как?" "Обе пятерки, -
сияли голубые глазки и белые зубки то мне, то Леше. - Нам иначе нельзя! Мы
не льготники. А тебя, Димочка, вообще считай приняли, если сочинение,
английский и физику хоть на трояки сдашь. До сих пор тебя обсуждают. Надо
же! Самого Дашковского обставил. Спасибо тебе." "Ах у дуба, ох у ели, -
насупился я. - Мы им не быдло." "Дима у нас - идейный анти-семит, - как бы
между прочим сказал Леша. - Ты с ним поосторожнее." "Чего это вдруг? Мне-то
что? - смеялась она. - Я может тоже к евреям неравнодушная."
К одному уж точно, обреченно подумал я. Не сейчас, так потом...
"Я безыдейная, - коснулась она пальчиками моей груди. - Мы же не с
целины."
Я это запомнил!
И этого Феликса тоже. Хорош, спору нет. Я не мог даже вспомнить ему
равного актера. Мне, не говоря о Леше или там Томке равных полно, а ему и
Тане - нет.
И тут же ревность превратилась в ярость. Что такой наш бриллиант он
присвоит...
Не обижаешься? Спасибо. И правильно. А то и писать тебе будет нечего. В
конце концов, сколько голов, столько умов. И я тебе вот что скажу. В каждом
русском от рождения живет антисемит. И при случае самый что ни на есть
юдофил эту свою суть так или иначе проявит. Так что Водолазов - не
исключение!
2.
1.
Только двадцатого августа я позволил себе выйти в город Ленинград.
Разорвал блокаду, этот замкнутый круг: Автово, 36-ой трамвай, Корабелка. С
новеньким студбилетом и зачеткой я сел в обратную сторону и вышел на Невский
прямо к тому самому Казанскому собору, что занимал пол-неба в мое первое
питерское утро. Дал маме в Эмск телеграмму о поступлении. Потом подумал и
накатал такую же кап-раз Шуре. Выпить, как ни странно, не хотелось. Я был
пьян самим городом. Шагал и шагал вдоль улиц и каналов, пока не оказался
перед великой Невой. Тут у меня дух занялся, словно в упор Танечку встретил.
Такая же свободная, синеокая, а прямо напротив - золотой шпиль в голубое
небо. Я вспомнил, что Таня как-то дала мне номер своего телефона, и поспешил
к будке, отыскивая двошку. Ее позвали не сразу. Какой-то козел стал
придуриваться, кто, мол, и зачем. Я ему по-русски все объяснил, а потому
сразу услышал ее голос.
"Почему же нет? - смеялась она. - Приезжай прямо ко мне. Томка сейчас
тоже будет. Дернем на острова?" Я не совсем понял, что за острова, но нафиг
мне эта Томка? "А без нее... нельзя?" - решился я. "Можно, - тут же
согласилась Таня. - Но не нужно." "Почему?" "По кочану." "А если без балды?"
"Без балды, - дурачилась красотка, - и ни туды, и ни сюды. Или с Томкой, или
без тебя. И все равно с Том-кой. Мы с ней с первого класса неразлучны.
Дошло, герой?" "Не совсем. У тебя что, парня не было?" "А вот это серьезное
дело мы поручим кому-нибудь друго-му." "Не понял." "И не надо. Короче, если
хочешь с нами на острова, приезжай. Мы ждем."
Что мне оставалось делать? Десять утра, погодка летняя, на заказ. Леша
уехал к законной супруге. Напиться одному? Можно, не привыкать, но лучше в
компании. Адрес у меня был, спросить, как проехать, в Ленинграде - одно
удовольствие. И расскажут, и до остановки проводят. Не народ, а семья. Влез
я в троллейбус и вышел у Балтийского вокзала. А там мост через вонючий
Обводный канал и нуж-ная Дровяная улица. Принцесса моя жила отнюдь не во
дворце, но встретили меня там, как родного. Томка уже и не скрывала, что
втюрилась, а Танечка, естествен-но, проявляла благородство - словно я
имущество, которое нельзя присвоить, а не свободный в собственном выборе
человек.
Они обе уже были готовы ехать на природу, в легких платьях и одинаковых
соломенных шляпках.
Острова почему-то откладывались в пользу Стрельны и морского купания.
Так что мы спустились в метро, доехали до родного Автова, там пересели в тот
же трид-цать шестой и вышли в лесу, за которым блестела вода чуть не до
горизонта. Я впервые в жизни видел море. Дух захватило!.. Волны ровные,
желтые, с головой накрывают. Мы разделись, поручили стеречь одежду какой-то
пожилой паре и пошли по песку к воде. Я в такой холодной еще не купался, но
девочки спокойно окунулись, а держать фасон надо. Тем более, что Таня...
Ладно, это другие уже вам подробно описали, что это была за Таня. Даже и
постарше тех семнадцати ее лет, о которых у нас тут идет речь. Скажу только,
что волны ее и здесь раздевали так же исправно, как в воспоминаниях Феликса
о Севастополе, а я не из тех, кто укло-няется от возможности поддержать
любимую девушку в трудную минуту... за что надо. Хоть двух.
Настроение было такое!.. Мы дурачились в воде, уже привыкнув к
девятнадцати градусам, потом пили бочковое пиво, закусывали солеными
сушками, и долго еха-ли обратно в город. Танина комната, которую вам Фелька
описал с таким отвра-щением и ужасом, по мне - очень уютное жилье. И стол
есть со скатертью под абажуром, и "Московская", и салат "оливье". К тому же
мамы нету дома. Патефон играет танго, и такая лапушка в руках гнется с
ручками на моих плечах. Если бы еще Томки не было... Да, ладно, всем ведь
жить хочется, правда? И еще как, между прочим... Пришлось ее проводить на
соседний Лермонтовский проспект и даже целоваться, не без этого. У меня
тогда же возникло второе верное предчувствие (первое о Тане и Феликсе), что
рано или поздно она меня на себе женит... Так и случилось, как вы уже все
знаете.
2.
Как-то при осеннем шторме с фронтона сорвало шесть букв, оставив
"адский кораблестроительнай институт". Воистину так! Глаза на лоб лезли от
заданий и лекционной нагрузки. Тихо жужжали лампы дневного света в чертежных
залах общежития, где мы делали семестровый эпюр. В читальных залах было не
про-дохнуть от напряжения сотен молодых людей. Всем хотелось удержаться, и
все знали, что курс набран с запасом - в расчете на четверть тех, кто прошел
конкурс-ные экзамены, но не выдержит первую сессию. Мне легко давались
математика и физика, хуже химия. А самое страшное начерталка -
начертательная геометрия - и судостроительное черчение. Тут надо было иметь
нестандартное пространственное воображение, а его у меня никто не развивал.
Стереометрия и в школе была моей ахиллесовой пятой. А тут!... Попробуйте
представить себе линию пересечения эл-липтического цилиндра с наклонным
усеченным конусом! Или три проекции пара-боллоида на наклонные плоскости. И
прочие шалости, которые придумывали на бесчисленных контрольных. Отдыхал я
только на производственной практике. Нас всерьез учили по очереди всем
рабочим судостроительнам профессиям, начиная от кузнеца и кончая сварщиком.
Тут я был лучше других.
Кстати, Дашковский со своими жидками и Таня сдали все экзамены досрочно
еще в ноябре - на отлично! и ходили в институт ради этой практики. Я
умилялся, глядя, как Танечка сосредоточенно крепит деталь в патроне
токарного станка и щурит глазки на резец, поправляя волосы под косынкой. А
Латунскому, Богуну, самому Феликсу и эта работа была, как ни странно, по
плечу. Они и тут шли в отличниках. Во нация! Никакой зависти не хватит...
Я жил все в той же восьмиместке. Тамара нас опекала попрежнему, в
основном ради меня. Без нее я бы уже в январе вылетел со свистом.. Терпела
мою тупость, мастерила из бумаги все конусы и гиперболоиды и вытянула-таки
мою тройку за семестр по начерталке. Кроме того, она отучила всех нас
материться. Сделано это было изящно и надежно. В высосанной банке из-под
сгущенки сделали продоль-ную прорезь, в которую за каждое слово следовало
кинуть две копейки. При том, что стипендия была тридцать рублей, а две
копейки стоило проехать на автобусе одну остановку. Первая баночку была
забита под завязку на пятый день. Ее вскры-ли и купили крупы на всю нашу
коммуну. Откуда такая прибыль? Так ведь публика подобралась рабочая и
армейская, не говоря о флотской. В каждой фразе привыкли минимум три раза
применить артикль "б". Одного студента нашего престижного вуза, бывшего
трюмного специалиста Северного флота, как-то намеренно завели после его
неудачного амурного свидания. И злорадно подсчитывали, как он выра-жает свои
эмоции - на полбаночки за раз...
Пили ли? Сначала в привычном для всех режиме. Каждый сданный зачет
отмечали коктейлем "Корабел" - в большой чайник, наливаются две бутылки
шампанского, пару пузырей водки и дешевый ликер - для букета. Если под рукой
было пиво, то и его - для пущей пены. И разливали содержимое по жестяным
кружкам. "Мамочка" Тамара как-то психанула, глядя на это непотребство, и
вышвырнула полный чай-ник в форточку с пятого этажа.
Насмерть...
Мы ее за это неделю на порог не пускали. На новый чайник денег уже не
было, но без коктейля математика и прочее стали усваиваться гораздо лучше.
Так что мы Тамару простили. Только вот курить она нас отучить так и не
смогла. День и ночь в сизом мареве висел топор, поблескивая лезвием.
Таню с тех пор я кроме, как не лекциях, не встречал. У Томы был пару
раз дома - в такой же коммуналке. Познакомился с ее папой-инвалидом и
мамой-истеричкой. Как ни странно, именно ее отец меня невзлюбил. Не для
того, говорит, ты, Томик, в школе отличницей была и в Корабелку поступила,
чтобы с целинником снюхать-ся. Такого Водолазова ты и в ПТУ нашла бы. С
тобой потомственные остзейские бароны учатся, а ты мне Димку приводишь.
Пролетариата я не видал...
Остзейцы были. Или там князья, бароны. Обычные, кстати, ребята.
Матерились не хуже меня, похабщину обожали, чего я с детства стыдился, а с
фигуристой Томкой тут же норовили забраться в постель - наградить инвалида
безадресным внуком. Так что она не прогадала, когда предпочла честного и
скромного гегемона отрыж-ке поверженного общественного строя.
Что до аристократов иного рода - из компании Феликса Дашковского с
адмираль-ской дочкой Эллочкой Коганской, то они еще меньше подходили для ее
комму-нального семейства. Когда папаша Эллы выступал как-то в нашем актовом
зале, я не мог глазам поверить - дважды Герой, вся грудь в орденах. Опять же
та-акой важный и уверенный, словно в Израиле ВМФ командует, а не в советской
Мор-ской академии профессорствует. Ладно, ты! Сам же просил откровенно?
Терпи. Почитай лучше, что Таня, да и сам Феликс о той же Эллочке пишут.
То-то. Да не антисемит я, сколько раз тебе говорить. Спроси хоть кого из
еврейчиков, что я на работу устроил, когда их еврейские же начальники с
перепугу первыми выгоняли и последними брали. Тебе сразу придется
поступиться принципом, ради которого ты и задумал литературный образ юдофоба
Водолазова.. Не хочешь никого спраши-вать? Боишься, а? Твое дело... И
наливать больше не хочешь? А вот я себе налью. И слушай дальше.
3.
Кстати, о стыдливости и похабщине. Это не от комсомольского воспитания,
как ты уже тут нацелился за меня домыслить, а, если угодно, от природы. Я
всегда терпеть не мог проявления любых чувств на людях. Нормальному человеку
свойст-венна стыдливость. Отсюда раздельные раздевалки и бани. Когда я вижу
порно-открытку, у меня такое чувство, словно меня вдруг втолкнули в женскую
уборную. Поэтому я всегда давил тех, кто на целине эту продукцию
распространял. И де-вушек, что ходили в юбочках до пупа, мы тоже не
жаловали. Есть у тебя красивые ножки, хочешь ими похвастать - носи платье
чуть выше колен, но не так, как тут многие...
Вот с такими мировоззрением и воспитанием я и попал впервые в Русский
музей.
Где-то на втором месяце бесконечной ленинградской страды Тома разрешила
мне перевести дух от каторжной учебы и предложила... Стой! Да ты же тогда
был с нами? Ты же пришел к Тамаре с Таней? Или я что-то путаю? Нет? Тогда я
рас-скажу о своих личных впечатлениях. Во-первых, я, как обычно, был
недоволен тем, что Таня не со мной, хотя она всегда была с разными
кавалерами. С тобой так с тобой. Как соперника я только Феликса воспринимал
всерьез. А как она вообще с тобой сошлась? Неужели ты, как тебя теперь...
Шломо?.. Ну и псевдоним себе придумал, прости Господи... Так неужели ты мог
подумать, что Таня могла тебя полюбить, если даже меня игнорирует? Ты что,
не видел, как она на Феликса смотрит? Томка видела, я видел, Элла ее
взглядом сжигала, а ты нет?
- Увы, и я... Как сошлись? Самым естественным путем. Через
родственников. Светлана Осиповна, ее мама, была давняя, еще с блокады и
эвакуации, подруга моей тети Зои. Когда та ей меня представила, она заявила,
что я ей очень пон-равился и проговорила со мной несколько вечеров подряд.
Где? Дело в том, что моя тетя была подпольным зубным техником и имела две
комнаты с прихожей в огромной коммунальной квартире. Так вот в прихожей у
нее стоял телевизор КВН с линзой - по тем временам роскошь. Это была как-бы
буферная зона, где кто-то невольно сидел на атасе. Если вдруг облава, то
фараоны, как она их называла, сначала заговорят с телезрителями. А за это
время хитрое зубоврачебное кресло закатывается в шкаф, пациент садится за
стол и пьет чай. И - добро пожаловать. Все чинно и благородно, никакого
хищения социалистической собственности. А Светлана Осиповна была не только
заядлая театралка, но и обожала телевизор. И всегда там торчала, если была в
первой смене. Ну и я, чем в общежитиии болтаться, всегда спешил что-то
посмотреть. И как-то после "Голубого огонька" она мне и говорит: "Какой ты
интересный собеседник, Семочка. Вот бы моей Танюшке такого мальчика! А то
кого только не водит!" Тетя Зоя услышала и ей: "В чем же дело, Света? Сема
тебя проводит. Если Танька дома, сегодня же их и познакомишь..."
- И... Танька оказалась дома?
- Да. Причем скучала. Светлана Осиповна ей говорит: "Смотри, Танюша,
какого парня я тебе привела. Я тебе о нем говорила." "А, - смеется та, - так
это и есть умнющий племянник тети Зои? Тоже мне новость! Мы с ним уже второй
месяц на одном потоке учимся. Пялится на меня не хуже других. А подойти
боится. Как тебя хоть зовут, племянник? И кто ж тебя надоумил такой ход
конем сделать?" "До свидания, Светлана Осиповна, - говорю я. - Спасибо за
компанию. До свидания, Таня..." И выхожу. Она меня догнала, сразу под руку и
говорит: "Мы завтра с друзьями собрались в Русский музей. Пойдешь?" А кто же
с Таней не захочет пойти куда угодно? Я согласился. Вот как было дело.
Продолжай.
Сначала, конечно, сам дворец. Как вы понимаете, во дворцах я до того
бывал не слишком часто. На целине посещал в основном, клуб, чайную или
гастроном. А тут - колонны, мраморные лестницы, скульптуры. Я еще в Летнем
саду как-то обалдел, глазам не поверил - по всем аллеям тетки голые стоят. И
тут. Я уже гово-рил, что обнаженную натуру видел только на похабных
открытках, что мы конфис-ковали при рейдах дружины. Уничтожали на месте, не
разглядывая.
Залы с иконами произвели на меня неожиданно сильное впечатление. Я, как
все мои ровесники, знал подобную живопись, как опиум для народа. А тут
каждый лик прямо в душу смотрит и такую несет положительную энергию!..
Портреты вельмож - наоборот. Рожи у всех без исключения порочные,
рыхлые, и все, мужчины и женщины, мне евреями показались, включая государынь
и самого Потемкина. Только я начал думать, что и сам Петр Великий - кем-то
внедренный и типичный, как тут - бац! Брюлловский зал... "Последний день
Помпеи". И другие картины с голыми красавицами в натуральную величину. В
цвете... Я от стыда сгораю, ты сопишь рядом, а девочки хоть бы что.
Ленинградки! Их сюда с первого класса чуть не ежемесячно водили. Таня нам
объясняет выбор ракурса, таинства света и тени. А я вообще подобное впервые
в жизни вижу. Я тебе скажу по сек-рету, я даже на раздетую Галю днем ни разу
не смотрел. Стеснялся. А она - тем более. Ночью все, как положено. А днем,
при свете, она передо мной ни разу не обнажалась. Потому я и испытал такой
ужас, когда ее на чердаке отвязывал. Но тоже, кстати, в полумраке. А тут -
среди бела дня, на итальянском солнце, дворец какой-то, масса мужчин, море
синее, не как в Стрельне, а такое, какого я тогда нигде еще не видел, и на
переднем плане в полный рост стоит голая красотка. Она, видите ли,
демонстративно разделась перед всеми, чем и вошла сначала в античную
историю, а потом и в мировую живопись. Подвиг совершила. И прочие картины -
с мельчайшими подробностями того, что у любой нормальной женщины скрыто под
купальником. Да еще Тамара вдруг говорит: "Правда, Дим, вот эта на Таню
похожа?" "Ничуть не похожа, - у меня даже дыхание перехватило. - Эта
брюнетка, а Таня блондинка." "Она имеет в виду, что тело похоже, - небрежно
замечает Таня. - Бюст у меня ничуть не хуже. И кожа белее, чем у итальянки.
Я уверена, что на ее месте смотрелась бы лучше." "Конечно, лучше, -
намеренно мучает нас Тамара. - Вот как-нибудь сделаем фотографию в той же
позе, сами убедитесь. Особенно, если в цвете. Этот художник, если бы Танечку
встретил, итальяночку свою выгнал к чертям свинячим." "Дима в принципе
против, - прис-мотрелась Таня к моему полуобморочному состоянию. - Если ему
комсомолец имя... и так далее. То есть он уверен, что в нашей стране, по
определению, секса и эротики нет. Товарищ Таня и товарищ Дима. Спина к
спине." "Просто я против любой похабщины... Человек не должен быть скотом."
"А где ты тут видишь что-то неприличное? - удивилась Таня. - Это искусство.
Красота. На распустившиеся цветы любуешься? Так вот мы в распустившемся виде
ничуть не хуже. Об этом и речь в музее. В этот зал все ходят чаще, чем в
другие. На красоту посмотреть. А вы оба насупились, словно увидели рисунки в
общественном туалете. Одно слово - деревня! Вас еще учить и учить." "Вот и
разденься, как вон та, - попытался я ее смутить. - А потом унижай нас с
Семой." "Не, - решительно мотнула Таня белой гривой. - Посадят. Да и холодно
тут. И зрители не сбегутся, как эти воины, а разбегутся от смущен...
