Игорь Футымский. Онтология взрыва
страница №3
... В своей континуумальной сущности ПавелИванович Чичиков - не что иное, как узел, в котором сходятся все эти сильно
отличающиеся друг от друга связи.
За счет того, что для связей мы ввели геометрический образ каждого их
лица, они не кажутся удручающе безликими объектами. Метрика позволяет нам их
однозначно различать, а потому поставить континуум связей в соответствие
любому набору предметов из корпускулярного мира.
Наше различение предметов базируется на способности классифицировать
их, рассекая их мир на сравнительно однородные множества и подмножества.
Онтологическое содержание любого знания состоит в определении оснований,
позволяющих классифицировать. Существует обычай страсти по "классификации
всего", как и страсти по perpetuum mobile, встречать напряженной
подозрительностью и часто вслед за этим привязывать к клинической койке.
Впрочем, бывает и благосклонное отношение, как, например, в случае с единой
теорией поля, призрак которой, кажется, до сих пор имеет спрос среди
выпускников физических факультетов.
Вся история науки буквально напичкана подобными призраками, которые
рано или поздно либо овеществляются, либо исчезают, но так или иначе дают
толчок к новому пониманию вещей. И если даже "классификация всего" и есть
неосуществимый идеал научного знания, то создавать посильные возможности
классификации - это профессиональный долг любой науки. Образ метрики,
прикрепленный к образу континуума, дает все основания для классификации.
Здесь возможен путь Боулдинга, в своей теории систем вводящего слоевое
различение предметов по уровням сложности. Но говорить о сложности - это
значит говорить о структуре, которая, по большому счету, сама еще загадка.
Гораздо проще - говорить о возможностях, дистанция от которых до нашего
опыта заметно меньше. То есть наш опыт находится в самом тесном контакте
именно с возможностями предметов, лежащими на их поверхности, а не со
структурой их, спрятанной внутри них.
Наш опыт позволяет нам с большой достоверностью судить о том, что,
несмотря на высокие лингвистические способности каждого конкретного попугая,
он не сможет сколько-нибудь реально претендовать на миллион в телеконкурсе
эрудитов, а самые талантливые из бобров не смогут представить чертежей своих
строительных проектов. Из трех пар одинаковых китайских палочек мы никогда
не выложим четырех правильных треугольников на столе, на котором собрались с
помощью одной из них пообедать. Зато те же палочки таки дадут нам эти
треугольники, если мы построим из них правильную пирамиду. Этот простой опыт
показывает, что трехмерное пространство обладает существенно большими
возможностями, чем двумерное, а двумерное, вероятно, большими, чем
одномерное.
Эвклидова геометрия долго служила модельным образом физического
пространства, более того, единообразным геометрическим стандартом для мира
всех событий. И при этом его иллюстративная простота позволяла создавать не
только доходчивые физические модели, основанные на аксиоматике
Галилея-Ньютона, но и обобщенные геометрические образы. Если в традиционной
0-3- мерной эвклидовой геометрии образ метрики имеет вполне наглядный вид,
то в высших и неэвклидовых геометриях он требует пристального дедуктивного
взгляда. При этом универсальной "внешней" характеристикой метрики остается
обладание ею большими или меньшими возможностями.
Уже в связи с этим разбиение Универсума на метрические слои в
зависимости от уровня актуальных возможностей внутри них становится
обязательным условием архитектуры континуумального мира. Можно также
сказать, что в мировом континууме связей реализуется геометрия обобщенного
пространства (ОП), состоящего из набора метрик, вложенных друг в друга - так
же, как наши обстоятельства вложены в наше Я и при этом включают его в себя.
Такое разбиение действительно легко накладывается на боулдингову
девятислойную иерархию системных классов. С той существенной разницей, что
иерархия Боулдинга выполнена вполне в рамках корпускулярного мышления и
фактически независима от образов пространства, метрики и континуума. Такой
подход обладает характерным для корпускулярной рациональности набором
проблем, который легко комментируется внутри топологических методов анализа.
Иначе говоря, сопоставление любого реализованного в рамках корпускулярного
мышления спектра системных классов с феноменологической реальностью
жизненного мира топологически неразрешимо.
Континуумальное мышление обладает набором новых пространственных
возможностей по сравнению с коспускулярным. Оно позволяет, например, вложить
друг в друга метрические слои Универсума, причем вложение будет взаимным.
Это - существенно новая возможность, которой в корпускулярном мышлении
аналогов нет*.
*В двумерном пространстве прокомментировать, например, понятие
"взлететь" было бы проблематично.
Для пространств более, чем 3-мерных, их особенные возможности трудно
обсуждать вне геометрической мысли. Впрочем, геометрия давно уже ворвалась в
нашу жизнь благодаря инженерии обработки информации: ведь каждой
операционной среде можно поставить в соответствие свою топологическую
архитектуру, и, что фактически отсюда следует - свою метрику.
Операционная среда в информационной инженерии - это готовый образ
метрического слоя в континууме (ее, кстати, и называют операционной
оболочкой). Реализуемые внутри нее связи вводят ее в рациональный класс
континуумов. И кроме того, чем сложнее архитектура этих связей, тем выше ее
возможности и, соответственно, выше метрика, характеризующая ее как
пространственный объект.
Возвращение предметов: новое имя
Другая существенная проблема корпускулярной рациональности в разбиении
на слои классов состоит в том, что связи между такими слоями топологически
не реализуемы. Дело тут в том, что вне континуума отсутствует структурная
культура связей, предполагающая в качестве своего предельного элемента узлы.
Узлы - это концептуальное отличие образа связей в корпускулярной и
континуумальной его версиях. На топологическом языке это значит, что связи в
континуумальном мире приобретают свои замыкания.
Получается довольно связная картина: предметы, как мы говорили,
обрастают связями, а связи приобретают замыкания.
Постойте!
А эти узлы связей, имеющие такое узнаваемое геометрическое лицо, по
совместительству случайно не хорошо ли знакомые нам предметы, исчезнувшие с
монитора мировой реальности в результате нашей предварительной
онтологической чистки?
Да это они и есть! Они снова засветились перед нами на экране, словно
резервная копия удаленного файла, только под другим именем, то есть с другим
расширением. Теперь по нему мы можем восстановить и прежний, при этом
закрепив между ними процедурную связь.
Приняв предметы под новым именем, то есть как узлы, мы переставили
вторую нашу ногу в континуумальный мир (ту, которую на всякий случай держали
в старом, корпускулярном мире). Теперь у нас нет опасений сделать это,
потому что, закрепив процедурную связь между именами предметов в этих мирах,
мы закрепили ее и между самими мирами, тем самым оставив окно между ними
открытым для вполне беспрепятственного перемещения из одного в другой.
Процедура
Процедура - это вообще едва ли не то единственное, что способно нас
успокаивать и снимать наши страхи. Ведь отношение к жизни у нас насквозь
процедурное. Процедура - это конечный продукт, в который преобразуется все
наше знание. Мы должны знать процедуру получения хлеба, иначе нас будет
страшить угроза того, что завтрашний день нас не накормит. И для суда должна
быть прописана процедура - ведь нет гарантий, что нас будет судить Соломон.
Капитан корабля потому капитан (caput - голова, лат.), что он владеет всеми
жизненно важными процедурами для успешного плавания, вплоть до той, как
вести себя в очень нестандартной ситуации. Страх перед Переменами в конечном
счете - это страх перед вдруг обнаружившейся нехваткой работоспособных
процедур.
Витальность процедуры не ниже, чем витальность озонового слоя над нами:
все участки нашей жизни должны быть покрыты этим интеллектуальным продуктом.
Все то, что мы называем культурой, по сути дела, сводится к культуре
процедуры, а все раскопки черепков есть не что иное, как поиск ее следов.
Все институты нашего знания в конечном счете работают на производство
значимых процедур. Значимость процедуры - это одновременно и оценка ее
работоспособности, и характеристика заселенности нами слоя реальности,
который ею обслуживается.
Можно утверждать, что сегодня значимость кредитно-финансовых и
судебно-правовых процедур существенно выше, чем процедура коллективной охоты
на мамонта или процедура управления галерами. И процедура арифметического
счета гораздо более популярна, чем все внутритопологические процедуры,
вместе взятые. Онтологическая унификация процедуры служит основанием для
соответствующей инженерии. А идеал инженерии, как известно, предполагает
отсутствие отрицательных результатов в работе используемой ею процедуры.
Чем меньше предсказуемости в работе процедуры, тем больше она отстоит
от инженерии и тем ближе она к алхимии, то есть тем меньше ее значимость.
Конфликт между высоким уровнем заселенности слоя реальности и низким
уровнем значимости обслуживающих ее процедур означает процедурную дыру.
Именно тогда, когда она появляется и неумолимо, необратимо расширяется, мир
кажется изменившим нам. Это и есть время Перемен, когда мы теряем себя в
новом мире. Мир взрывается вокруг нас и то, каким для нас будет исход этого
события, зависит от нашей способности выработать для себя процедуры
поведения с новыми возможностями.
Но что значит: с новыми возможностями?
Для процедуры возможности ограничены ее рациональными основаниями. В
континуумальном мире возможности - это геометрическое понятие. Переход от
планиметрии к стереометрии, вообще говоря, требует смены рациональных
оснований*.
*См., например: М.Горький, "Песня о Соколе".
Но это - и новая метрика к тому же. Следовательно, для континуума
рациональные основания и возможности - это стороны одного и того же образа -
образа метрики.
И эти стороны - тоже окна соответствий между корпускулярным и
континуумальным мирами. А поскольку ничто не мешает нам держать эти окна
открытыми, то и их можно считать постоянными составляющими процедуры связи
между старым и новым рациональными мирами. Жизненный мир: новое имя (
jiznemir.con ).
Получив вторую свою ногу в новом мире и открытое окно в старый, мы
получили свободу. Мы теперь в полной мере можем пользоваться возможностями
континуумального мира, но можем возвращаться и в корпупускулярный.
Для чего же возвращаться?
Да просто потому, что старый мир все-таки удобен для нас. Он обустроен
и обжит нами. В нем мы всегда имели защиту благодаря нашему тесному, веками
нажитому контакту с ним. И для защиты нас у старого мира были и есть
существенные возможности, хотя, как это выяснилось, все же ограниченные.
Когда мы получили в распоряжение рациональный аппарат теории
относительности, мы не прекратили наших отношений с классической механикой,
потому что витальной значимости она для нас не потеряла. По прежнему для
большинства задач, востребованных нашим жизненным миром, достаточно
ньютоновой физики. То же можно сказать про отношения между классической и
квантовой механиками.
Мы можем позволить себе решать простые задачи в сложных операционных
системах. Но в энергетическом отношении это слишком непозволительная
роскошь, способная угрожать нашей витальной безопасности, чтобы сделать ее
нормой.
Не в меньшей степени нашей энергетической безопасности угрожает и
загрузка рациональных систем такими задачами, которые не могут быть решены
ими. Эти два пограничных условия выживания интуитивно учитываются нами,
когда мы стремимся к простым решениям там, где они возможны, и отказываемся
долго задумываться над тем, что было раньше: курица, или яйцо.
В обстоятельствах ограниченных возможностей освоенных нами рациональных
систем мы мирно сосуществуем с порождаемыми ими противоречиями - они
санкционированы Витальной Необходимостью. В сущности, даже при условии
такого высокого покровительства, это противоречит общепринятым моральным
принципам, и это - еще одно противоречие, с которым мы спокойно уживаемся.
По-хорошему, по-честному, так, как в школе учили, никакого мирного
существования быть не должно. А должны мы все бросить и срочно гасить долги
перед чистотой принципов. Но почему-то мы этого не делаем, и даже те, кто
своей профессией, а то и делом жизни, выбрали возвышенное занятие указывать
нам на наши этические дисбалансы, обходят вниманием то, что всех нас
объединяет - фатальную противоречивость нашей жизни.
И слава богу, что состояние дел таково, и что принципиальность
общественных символов моральной частоты столь избирательна. Благодаря этому
в общем-то неприглядному факту мы занимаемся своими жизненно необходимыми
делами и до сих пор живы как эволюцинный вид.
Мы выжили благодаря интуитивному пониманию того, что мир
междучеловеческих отношений слишком непрост, чтобы искать в нем только одну,
пусть и высокую истину. Жизненный мир - это мир рациональностей ко всему
прочему. Или рациональностей в первую очередь? Во всяком случае, благодаря
именно этому обстоятельству (а именно, своей полирациональности) жизненный
мир и противоречив. Дело в том, что операционные возможности любого типа
мышления в отличие от творческих возможностей жизненного мира ограничены,
потому что каждая конкретная рациональность - это замкнутая система,
существенно компактное пространство с фиксированной метрикой, в то время как
жизненный мир открыт для новых рациональностей.
При этом в любой рациональности может быть представлен образ жизненного
мира - естественно, представлен так, как позволят это сделать ее
операционные возможности. Так как каждая рациональность сообщает ему новые
возможности, она сообщает его имени и новое расширение. Континуумальное
представление жизненного мира разрешает для него по крайней мере свободное
взаимное вложение составляющих его метрик и узловые связи между ними. А это
уже новая геометрия, следовательно, новые возможности, следовательно, и
новое имя: жизненный мир.континуум (jiznemir.con ).
Но что значит: взаимное вложение метрик ?
Этому аналогов в корпускулярном мышлении нет. Разве только русские
куклы-матрешки? Но это - аналогия слабая. Потому что хорошо знакомую
картину, когда кукла Маша вложена в куклу Дашу, а та, в свою очередь, - в
куклу Глашу, для полноты соответствия нужно транспонировать в такую: кукла
Даша вложена в куклу Машу, а кукла Маша вложена в куклу Дашу, и при этом они
обе вложены в куклу Глашу, как и та, в свою очередь - в них, в каждую в
отдельности и в обе вместе. Такая картина, конечно, выходит за формат наших
привычных геометрических представлений. Но привычные представления - это
всего лишь мир doxa, мир умозрения, достаточного лишь для большинства наших
витальных задач. А известно, что одно только большинство неспособно
обеспечить полноту, в данном случае - полноту нашей защиты в мире всех
витальных обстоятельств. Поэтому для недоступного доксальному мышлению
меньшинства вопросов открыт мир episteme, в котором парадокс считается
нормой. Нормой, открывающей новые миры.
Если наше геометрическое воображение позволит нам представить в
общем-то парадоксальную картину вложенных друг в друга пространств, у нас
получится развернуть континуум жизненного мира. И даже более того: мы
получим метрическую развертку Универсума, который в корпускулярном мире был
представлен в свернутом виде, в виде того, что Ортега-и-Гассет называл
физическим пространством.
Мир разворачивается перед нами своими пространственными слоями,
разделенными их обобщенными метрическими характеристиками, и в то же время
вложенными друг в друга как в хорошо знакомых нам предметах, наших
обстоятельствах, так и в нас самих.
Устойчивость
При таком положении дел ничто из того, что мы можем взять с собой из
обжитого корпускулярного мира, не может лучше подойти на роль реальности No1
континуумального мира, как геометрический идентификатор пространства -
метрика, (что мы, впрочем, уже раньше приняли). Однако, будучи отнесена к
миру более или менее общих и привычных для всех нас обстоятельств, к тому,
что в рамках корпускулярной традиции мышления мы с удобством для себя
называем объективным миром, эта онтологическая идея остается теоретической
игрушкой, лишенной чего-либо еще, кроме эстетических претензий,
спиритическим заклинанием для взывания к духу Пифагора. Сама возможность ее
витальной значимости остается проблематичной до тех пор, пока она не станет
отвечать на все онтологические вопросы, которые способно задавать
корпускулярное мышление.
Глупо ожидать, что рациональная система должна отвечать на все вопросы,
возникающие внутри нее самой. (Тогда она будет закрытой и, как говорил К.
Поппер, нефальсифицируемой; открытая же система имеет неизмеримо больше
ценности (как геометрия с тех пор, как она перестала быть только
эвклидовой)).
Но она должна закрывать вопросы, открытые в той системе, которой на
смену она приходит - закрывать, отвечая на них или отменяя как потерявшие
смысл. Так как рациональная система выполняет роль базисной программы,
регулирующей наши отношения с миром, она должна быть всеядной. То есть раз
уж существует какой-то вопрос, она должна проявлять готовность его
обслуживать всей мощью своего операционного потенциала.
Вопрос "почему?" - это, по большому счету, вопрос, адресуемый к
основаниям, и поэтому, в общем-то, именно по нему проходит смена корневых
образов, образующих наше умозрение.
Смена рациональных систем и смена корневых онтологических идей - это
вещи, тесно связанные. Онтологическая идея метрики как реальности No1
континуумального мира тогда приобретет способность запустить континуумальную
рациональность в качестве значимой рациональной системы и тогда станет
неотделимой от механизма организации жизненного мира, когда сама обрастет
необходимым минимумом значимых подробностей.
Что это значит?
Конечно, требовать от образа метрики в континуумальном мире точной
метрической раскодировки всех его пространственных слоев было бы явным
перебором - для этого нужно было бы хотя бы знать, в какой форме это можно
сделать. Когда в 1944-м О.Т. Эйвери, К. Мак-Леод и М. Мак-Карти установили
что дезоксирибонуклеиновая кислота может рассматриваться как носитель
генетической информации, этого оказалось вполне достаточно, чтобы запустить
интерес к структуре ДНК как к структуре информационных молекул, долгожданных
гостей для всех, верующих в царствие генетики еще с времен пророков Т. Э.
Найта и Г. И. Менделя. Сейчас работа над декодированием генных шифров
ведется в самом напряженном режиме. А начиналось дело с установления самых
общих принципов организации информационных молекул. В привычном для нас
понимании принцип - это нечто внешнее по отношению к реальности, которую он
регулирует. Для континуумального же отношения к миру вопрос отсутствия
всяких внешних по отношению к нему обстоятельств, в том числе и регулирующих
реальность внутри него, имеет базовую ценность. Поэтому в качестве
теоретических подробностей метрической организации континуумального мира
скорее должны подразумеваться ее внутренние условия, о которых мы можем
судить с той или иной степенью правдоподобия (или хотя бы догадываться). То
есть это должны быть естественные ограничения, накладываемые организацией
самой на себя.
Ошеломляющее совпадение теоретических результатов радикально
нетрадиционной по форме квантовой механики с физической реальностью, в
сущности, обеспечено довольно общими, немногочисленными и, на первый взгляд,
малозначительными естественными ограничениями, накладываемыми на волновую
функцию в уравнении Шредингера. В опытных математических руках разработчиков
квантовомеханического проекта эти условия стали результатом правдоподобных
экстраполяций, в конце концов оправданных реальностью. Причем, учитывая
волновой характер уравнения Шредингера, можно догадаться, что столь
результативные экстраполяции имели место как раз на границе между
корпускулярной и континуумальной физическими рациональностями.
Стоп!
Среди требований, предъявляемых к волновой функции в уравнении
Шредингера и состоящих из условий непрерывности, конечности и однозначности
ее вместе со своими пространственными производными, есть и распространение
этих условий на поверхности разрыва потенциальной функции. Геометрический
рисунок этих условий совершенно эквивалентен рисунку молчаливо
предполагаемой нами непрерывности, конечности и (при известных уточнениях)
однозначности переходных образов на поверхности разрыва между корпускулярной
и континуумальной рациональностями. То есть в окнах соответствий. То есть
связь времен не распадается - или, точнее, она распадается не везде - на
поверхностях разрыва эпох она становится тонкой, эксклюзивной и
канализированной.
Жизненный мир квантуется не хуже любого другого - на эры, на эпохи, на
поколения, на рациональности. Это и всегда было ясно, а в континуумальном
мире становится его онтологической данностью. Квантование - это
онтологический режим приключений Универсума вообще, и, как приключение, оно
воспринимается скорее как вторичное свойство его в качестве континуума. На
роль же внутреннего свойства No1 мира-континуума, свойства, ответственного
за его метрическую организацию, может претендовать один-единственный
универсальный образ. И этот образ должен быть геометрическим, потому что
только неограниченная свобода геометрических образов способна вместе с
обещанием их математической процедурной определенности нести ответственность
за неограниченную сложность мира. Все это подходит к образу, обладающему
даже как математическое понятие необычной для представляемой им строгой
науки многоликостью и в силу того - необозримым эволюционным потенциалом в
качестве очень физически значимой абстракции: это образ устойчивости.
Такая степень онтологического доверия к этому образу на первых порах -
чистой воды экстраполяция, нуждающаяся в последующем оправдании. Но сразу
можно сказать, что а) процедура рационального соответствия его собственной
среде обитания не предполагает проблем, б) он в качестве единственного
внутреннего принципа, организующего структуру мира, представляет собой
идеальный и неулучшаемый минимум.
Устойчивость - кажется, самый размытый из всех математических образов.
Трудно найти образ, более подходящий для описания динамических систем
(каковой, кстати, является и континуумальный мир) и в то же время обладающий
такой понятийной свободой. Это - еще одно обстоятельство, настойчиво
подталкивающее взвалить на него всю меру ответственности за метрические
приключения континуума.
Слепящая по общематематическим меркам молодость этого образа как нельзя
лучше сочетается с образом континуума, тоже, в общем-то, стоящего еще в
начале своего пути.
А мы? Стоим ли мы в начале какого-то пути, начиная личную теоретическую
жизнь в континуумальном мире? Похоже, что стоим настолько же, насколько
стоит в начале взрослой жизни вчерашний ребенок, меняющий свои детские,
полные романтизма и умилительного простодушия иллюзии на иллюзии
взрослеющего, волею окружающего мира все более извлекаемого из-под обжитого
патроната и помещаемого под свою собственную опеку человека. Мы не вызываем
свое взросление, также, как, впрочем и саму свою жизнь: они приходят сами по
себе. Но нам ничего не остается, как принять их и все, что они с собой
несут. Поэтому нам приходится вместе со старыми иллюзиями, с благодарностью
или без нее, освобождаться от защиты старых добрых и заботливых богов и
самим становиться себе богами.
Сама витальная необходимость требует от нас создавать себе новый Логос,
то есть личный, индивидуального пользования Логос, с которым мы могли бы
нести личную ответственность за свой жизненный мир теперь, когда мы выходим
из старого мира. Трудно надеяться на дальнейшую долгую защиту нас со стороны
старых логоцентрических богов - просто потому, что они не приспособлены для
нового, в данном случае, континуумального, а потому - децентрического мира,
в котором нам предстоит жить. Что же касается того, что новый Логос должен
все же быть хоть каким-то боком общим, то, конечно, кроме своей
субъективности он должен быть и интерсубъективным, но уж в
континуумальном-то мире, как мы выяснили, одно другому не мешает.
Реальность виртуальности
Мир, как и все внутри него, не становится внезапно другим, когда
появляется новая онтологическая идея, задающая новый способ нашего мышления
(которое, кстати, тоже - своего рода мир) и новое рациональное лицо мира.
Нетрудно догадаться, что с точки зрения континуумальной онтологической идеи
мир всегда был децентрическим и континуумальным. Но долгое время его успешно
обслуживало (обслуживает, впрочем, и сейчас) корпускулярное мышление,
простота и доступность которого обеспечивали на протяжении десятков веков
рациональную ориентацию человека в мире с достаточной для выживания
надежностью. Логоцентризм, заложивший образ объективного мира, был
единственно, в общем-то, возможным рациональным основанием старого мышления.
Ни при каких других условиях оно не приобрело бы такого положения
"стабильной очевидности", как под патронатом вынесенного за пределы мира
центрального Логоса.
И все-таки у нас на глазах мир очень настойчиво становится другим.
Всего за четверть века он изменился неузнаваемо. Новую эру, видимо, следует
отсчитывать с тех пор, как юный Билл Гейтс приступил к реализации своей идеи
открыть массовое производство программного продукта. Это была не просто
новая ниша в мировом рынке. Это было начало экспансии новой реальности
жизненного мира, а значит, мирового континуума. Усилиями "Майкрософта" был
запущен лавинообразный режим размножения этой реальности, условия для
которого были созданы, правда, не столько чьим-то гением, сколько мировой
витальной необходимостью. И масштабы, и результаты этого процесса оказались
глобальными: мир впервые видит отчетливые вещевые свидетельства того, как
возникает геометрически новый слой реальности или, что то же самое,
онтологический слой мирового континуума, или, что тоже самое, его
метрический слой.
Особая, ничем не передаваемая ценность именно этого процесса состоит в
том, что реальность, создаваемая им, обладает редкой и давно не виданной
наглядностью. Программный продукт все-таки почти можно пощупать, в то время
как все последние метрические наслоения на жизненный мир происходили за счет
предельно слабоосязаемых переходов в новую рациональность.
Жизненный мир, собственно, сам - большой метрический слой с весьма
размазанными границами в мировом континууме. Начало последнему, как это
сейчас ясно, положил Большой взрыв. Сразу за ним последовавшая серия взрывов
(видимо, поменьше) дотащила мир до начала Периодической таблицы, после чего
новый метрический взрыв открывал каждый новый метрический слой мирового
континуума в виде так удачно обнаруженных Менделеевым периодов. Причем
пасьянс устойчивых состояний, отвечавший возможностям каждого метрического
слоя не обязательно доводился Континуумом до конца, прежде чем открывался
новый. Начиная с d-устойчивых состоний внутри метрического слоя 3-го периода
континууму уже требовалась комбинаторная помощь высших метрик, чтобы
достроить низшие. (В дальнейшем такая технология, позволяющая использовать
возможности соседних метрик, по-видимому, многократно была использована
природой-континуумом.)
В современной физике устойчивые состояния измеряются стабильностью, то
есть, по сути, временем существования этих состояний. Такое представление
было привито физике рациональным аппаратом квантовой механики в той степени,
в какой в нем была задействована идея континуума. Ведь континуум, в отличие
от корпускулярного мира, не может предложить хоть чему-нибудь из того, чему
в принципе позволяет существовать внутри него его метрика, не существовать.
Это корпускулярное мышление, обосабливая каждое из доступных ему
обстоятельств вокруг нас, конституирует провалы небытия между ними. С тех
пор, как фарадеевско-максвелловская идея поля стала внедрять в наше мышление
образ континуума, в наших головах начали сосуществовать оба этих
представления - по мере востребованности каждого из них нашими витальными
обстоятельствами.
Именно эти витальные обстоятельства в современной физике привлекли идею
временной стабильности. Отражая особые физические обстоятельства мира, эта
идея отражает его континуумальность. В корпускулярном мире принята
бивалентная система измерения существования: существует, или не существует.
Она удовлетворительно описывает большинство наших витальных обстоятельств
(есть, например, вполне удовлетворяющая нас правда в том, что нельзя быть
немножко беременной).
Но большинство, каким бы впечатляющим оно ни было, как уже было
сказано, не исчерпывает всей полноты мира (той самой полноты, о которой
Конфуций сказал, что лишь она ведет к ясности). К тому же мир изменяется, и
вчерашнее меньшинство ситуаций, не описываемых старым мышлением, со временем
заставляет все больше считаться с собой, обещая взять на себя
ответственность за будущее.
Наука, сегодня находя общий язык с ситуационными меньшинствами, готовит
почву для нашего завтрашнего взаимодействия с ними как с актуальными
данностями изменчивого мира. Еще в прошлом только веке вероятностная логика
была уделом немногих миропонимателей, а сегодня она - норма по крайней мере
в медицинском мышлении. Вероятностное мышление первым внесло полутона и
оттенки в корпускулярную черно-белую картину реальности. После того, как
Брауэр вернул в логическую картину мира по простоте душевной исключенное из
нее Аристотелем третье, сразу нашлось место и для четвертого, и для пятого,
и т.д. - для целого спектра величин реальности между разрешенными
корпускулярными "0" и "1" (и, соответственно, для многозначных логик).
Причем забавно, что сами эти классические "0" и "1" реальности, по сути
дела, оказались из списка исключенными. То есть согласно современным,
континуумальным физическим представлениям, нельзя быть ни абсолютно (в
корпускулярном смысле) реальным, ни абсолютно нереальным (хотя, конечно, к
этим состояниям можно приблизиться асимптотически).
Нас, конечно, в рамках нового, континуумального мышления интересуют не
только эти граничные состояния, через которые сообщаются старый и новый
миры. Но именно на них как на тонких поверхностях соответствия между одной
рациональностью и другой мы могли бы получить правило перехода от одного
представления о реальности к другому.
В переводе на язык стабильностей метрические конфигурации континуума,
реальность которых близка к единице, являются почти вечными, а те,
реальность которых близка к нулю, - слишком краткосрочны и тонки, чтобы
считать их ощутимо объемными образованиями. Как первые, так и вторые очень
редки в качестве объектов нашего каждодневного интереса. Те участки
континуума, которые можно считать привычными для круга наших витальных
обстоятельств, в спектре собственных величин реальности занимают зону
посредине между граничными асимптотами, в сущности, находясь вдалеке от
привычных по корпускулярному мышлению ригорических "да" и "нет" реальности.
Полученная таким образом мультипликация возможных состояний реальности
от двух к бесконечности (по сути дела - к континууму) составляет основную
онтологическую норму континуумального мышления, норму, которую бивалентная,
корпускулярная спектрограмма реальности дать была не в состоянии.
Удивительно, но, оказывается, всего лишь этой, на первый взляд, несложной
рациональной революции в понимании того, что есть реальность, совершенно
достаточно для очень важных и неожиданных результатов (один из которых,
например - квантовая идея, которая в рамках корпускулярного мышления кажется
наваждением, вторжением в стройную картину мира чьих-то глупых шуток, а в
континуумальном мире она - его архитектурная норма, условие его равновесия).
Спектральная метаморфоза реальности - не единственная, которую принесло
для этого образа континуумальное мышление. Оно не только углубило, но и
расширило пространство его влияния. Собственно, углубило и расширило до
абсолюта - дальше, кажется, некуда. Потому что образ, в корпускулярном мире
оттенявший и ограничивавший реальность, образ как бы не совсем реальности
(то есть образ виртуальности), в континуумальном мире сворачивается в
пиктограмму понятия, размерами которой ее объем и ограничивается. (Понятия -
это вообще пиктограммы образов, которые до тех пор их заменяют, пока
достаточно им соответствуют.)
Дело в том, что в силу сказанного в континуумальном мире все имеет
объем в своей метрике, значит обладает реальностью. Разве что сначала сама
метрика должна стать реальностью, что, впрочем, не может быть ничем другим,
как предметом онтологической веры или результатом опыта. (В данном случае
это совпадает, что уже неплохо для идеи континуума, со времен Фарадея
преподносящей нам множество открытий чудных, неподвластных логике
корпускулярного мира.)
Во всяком случае, опыт не дает нам никаких противопоказаний против
того, чтобы поставить в соответствие идее или целому приключению идей в
книжке или клипе не менее равноправную в геометрическом отношении метрику,
чем та, которая соответствует системе бильярдных шаров после удара по ней
кием или броуновских частиц. (При этом мы можем иметь даже о форме этой
метрики самое свернутое представление - вроде того, которое было у нас о
кодах ДНК и РНК, когда мы еще плохо знали, как их искать).
Правда, как показывает тот же опыт, принятию онтологической идеи как
символа веры должно некоторым образом предшествовать формирование вмещающей
ее эстетики, в чем трудно не согласиться с Лосевым, видевшим метафизическую
игру древних с миром прежде всего как формирование соответствующей
фундаментальной эстетики. Мы до сих пор собираем с полей этой эстетики,
включая, впрочем и подаренный ею эмбрион континуума.
Эстетика как континуумальная система образов и идей тоже, кстати,
должна обладать метрикой. Которая, сама являясь тайной, тем не менее снимает
покров иррациональной таинственности с феномена эстетики, как, впрочем, и со
всего остального: ведь, становясь вполне геометрическим, все становится
вполне рациональным, а логические различия проступают на уровне метрики
рациональности. Формирование новой эстетики (как, впрочем, и рациональности)
как раз и есть реализация новой метрики, обеспечивающей нам пространство для
существования. В этом смысле художественная образотворческая деятельность
человека, выражающая онтологический факт его открытости миру, уже на
геометрическом уровне является не менее витально значимой, чем производство
хлеба. То есть сегодня производство рекламных роликов, клипов и глянцевых
журналов, формирующих массовую эстетику, есть не просто удачно открытая ниша
рынка, а совершенно необходимое геометрическое условие нашего выживания.
Эстетика, формируемая витальными обстоятельствами сегодняшнего дня,
даже на первый взгляд как никогда геометризована - хотя бы потому, что
информационные условия нашей жизни уже стали условиями No1 для нее, а
говорить об информационной реальности сегодня - во многом значит говорить о
геометрии.
Отсюда, видимо, происходит феномен Пелевина, главное, пожалуй,
содержание текстов которого - именно геометрические приключения реальности,
причем геометрически разнообразной (полиметрической) реальности, в том числе
- и самой неожиданной. Кажется, со времен антропоморфного Космоса
древнегреческих мифов и Гомера не было такой геометрической организации в
повествовательных текстах (разве что кроме "Алисы в стране чудес и
зазеркалье", которая в качестве ненасильственного и сравнительно
безболезненного внедрения страшной для обывателя математичской эстетики в
наше привычное эстетическое пространство скорее стала талантливым
исключением из темы своего дня, чем ее знаменателем). Собственно, геометрии
как организующего начала текста хватает хотя бы и у Сервантеса, и в
"Фаусте", и в булгаковском "Мастере", и у Стругацких. Но, кажется, только
Пелевин приступает к беллетризации континуума. В этом, кажется, лупит в
десятку, найдя подходящий сезон для раширения до размеров проходимости всего
поколения тропинки, протоптанной Борхесом для одиночек. После его "Чапаева"
и "Насекомых" вообще возникает вопрос, а не является ли геометрия
единственным героем нашего времени? Таким скрытым, малозаметным, как
радиация, но главным и единственным героем?
Ведь других героев, кажется, и не осталось уж вовсе. Похоже, все
возможные попытки создать консолидирующих социум героев и идеи-символы,
практически беспроблемные в любое другое время, сегодня обречены на неуспех.
И не потому, что эти усилия в чем-то могут оказаться недостаточны. А просто
потому, что сегодня они не найдут себе места в оперативной памяти каждого
сегодняшнего Я, целиком и полностью занятой этим единственным и скрытым
героем.
В континуумальном мире говорить о формировании эстетики - это значит
говорить о фомировании новой метрики, то есть новой геометрии. Это как раз и
есть освоение новых жизненных пространств, которые завтра начнут
обеспечивать выживание. Поэтому трудно назвать занятие важнее этого,
протекающего, впрочем, в автоматическом режиме. (То есть, вне зависимости от
нашего понимания его важности. Да, если уж говорить о континууме, тогда не
остается ничего другого, как признать, что мы не в большей степени хозяева
того, что с нами происходит, чем броуновская частица. В этом смысле,
кажется, континуум нивелирует гордое звание человека, но с другой стороны,
мы могли бы гордиться тем, что смогли увидеть себя в нем. То есть мы -
броуновские частицы особого рода - те, которые умеют осознавать свое место в
континууме. Не такая уж плохая компенсация! Главное - полезная с точки
зрения выживания.)
Новая эстетика - это новый слой иллюзий, но в континуумальном мире она
- не менее реальность, чем энергетические состояния элементарных частиц.
Иллюзии, мечты и идеи во всех мыслимых формах и образах (в печатном и
непечатном слове, теориях, файлах, клавирах, клипах, полотнах, играх, легких
дуновениях мысли, подозрениях, снах и т.д., и т.п.) - все это настолько же
геометрически значимая реальность в континуумальном мире, как и шелест
листвы, зимний мороз, водка и сало в холодильнике, вулканический пепел и
кошка в окне напротив.
Все, что отличает такие разные проявления континуумальной реальности -
это их стабильности и геометрические метрики. Что касается стабильностей, то
они могут быть оценены с помощью элементарных феноменологических наблюдений:
трансурановые элементы гораздо менее стабильны, чем элементы из начала
периодической таблицы, а промежуточные умозрительные образы и сон о полете
пчелы за минуту до пробуждения не обладают устойчивостью фундаментальных
образов - таких, например, как образ счастья или образ справедливости.
Молекулярно-кинетическая теория тепла показала существенно большую
стабильность, чем теория теплорода, но это не помешало и последней отхватить
свой кусок пирога реальности. Ненулевой реальностью, вероятно, обладает
огромное количество химических элементов, но стабильность большинства из них
настолько невелика, что наши возможности позволяют заметить лишь немногим
более ста из них.
Что касается метрик - то тут природа, эволюция и наш опыт могут
предложить иерархический, или слоевой подход как наиболее правдоподобный.
Видимо, лучших оснований и быть не может - эти лежат на максимальной глубине
из всех доступных нам.
Традиция слоевого подхода к природе обеспечена умозрительным
заимодействием с природой нашей интуиции, рождающим самые глубинные образы,
вроде образа причинности или образа бога. (Трудно, если вообще возможно
представить пространственно- временную структуру мира хотя бы без одного из
них, а учитывая то, что во многом эти образы совпадают, - без любого из них.
Можно отрицать личностного бога, как это делал Эйнштейн и что было
совершенно естественно для него: "...Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова -
не философов и ученых." - написано было в знаменитом "мемориале" Паскаля. Но
при этом всю свою жизнь Эйнштейн напряженно работал над совершенствованием
предложенного Ньютоном математического образа причинности, и бывшим для него
образом безличностного бога. Можно со смелостью утверждать, что глубоко
витальные причины способствовали формированию образа бога (впрочем, так же,
как и его видовой мультипликации): логическая процедура образа бога
оказалась способной закрыть те зоны, которые не смог процедурно обеспечить
текущий "научный" образ причинности).
Слоевой подход к устройству мира с незапамятных времен служил базовым
образом структуры Универсума, он принимал самое первое участие, кажется, во
всех универсальных эволюционных системах, начиная с ветхозаветной.
Последнюю можно с полным на то основанием считать одним из самых
канонических разбиений мира на слои. Шесть канонических дней - шесть
канонических слоев. А собственно, на чем, кроме канона, освященного
авторитетом Писания, основано это разбиение? Или: что положено в основание?
Существует ли онтология признаков, объединяющих выделенные слои, или дело
ограничивается элементарной феноменологией опыта, замешанной на традиции?
Кажется, именно это остается интересным, если отнестись к этому расслоению
как к факту, как к дошедшей до нас значимой онтологической процедуре, а не
спрашивать, насколько оно может соответствовать истине.
Полновесная онтология - настолько редкий гость в нашей текущей
теоретической жизни, что мы не можем ожидать, когда она посетит нас для
обоснования классификаций, обеспечивающих наш каждый день, и ответит на
вопрос "почему?". В большинстве случаев мы довольствуемся ответом на
ремесленный вопрос "как?", который дает нам феноменология повседневного
опыта - безотказный источник нашей интуиции. Даже в тех случаях, когда
расслоение реальности получает онтологическую опору, как в случае с таблицей
Менделеева, оно рождается как результат догадки, не основанной ни на какой
онтологии.
Это потом уже новая классификация нашего опыта создает соответствующую
теорию, долгоживущую или быстровыветривающуюся - в зависимости от глубины
догадки, инициировавшей ее. То есть стабильность теории находится в прямой
зависимости от того, что большей частью лежит за пределами наших сегодняшних
дедуктивных возможностей, а именно, в области подсознательных импульсов,
ответственных за нашу интуицию и эстетическую функцию. Отсюда - казалось бы,
неестественное для мира научных теорий, но практически ставшее негласной
нормой требование эстетической красоты, установленное нашим веком для каждой
теории, претендующей на жизнеспособность. (П. Дирак как-то сказал, что
теория, обладающая математической красотой, имеет больше шансов оказаться
правильной, чем уродливая теория, согласующаяся с какими-то числами.) 20-й
век, населив математику и физику образами, похоже, окончательно перевел их в
область эстетически значимой деятельности.
Что же все-таки лежит в основе наших интуитивных импульсов,
ответственных за идеи расслоения реальности? Если вспомнить о процедурных
обещаниях континуумального мышления, то этот вопрос не кажется таким уж
обреченным. Более того, ответ на него настойчиво подталкивается идеей
мирового континуума: ведь это геометрия, та глубинная геометрия, что
заложена нашим опытом и опытом наших предков в нашу операционную
подсознательную систему, пусть грубовато, пусть иногда неказисто, но
просчитывает метрики пространственных слоев реальности и производит
актуальное ее расслоение.
Получается, за качество наших классификаций несет ответственность
совершенство геометрии, записываемой нашими витальными обстоятельствами в
командные системы нашего мышления. Изменяясь, эта геометрия изменяет
структуру нашей рациональности. И когда изменения, вносимые в нас новыми
жизненными обстоятельствами, сопровождаются вопросом "Сохранить текущие
изменения?", нам остается только оценить, насколько серьезен авторитет у
этих обстоятельств.
Уже в силу мобильности командных структур нашего мышления любая
классификация реальности носит довольно условный характер - эта условность
только что не должна быть грубее теоретической цели расслоения. Глупо искать
соответствия классификационных систем Истине в мире релятивных значимостей.
Континуум как рациональный концепт предполагает свое расслоение
реальности, причем такое, в котором геометрия как классификационный критерий
в конечном счете представлена в явном виде. Геометрия - это, подобно любому
феноменологическому опыту, тоже продукт жизненного мира и одновременно -
часть его. Для континуумального мира, причем, важно не просто то, что часть,
а еще и то, какая именно часть. Ведь именно континуумальный мир предполагает
для геометрии командную функцию не только в деле организации нашего
мышления, но и в деле организации всего себя.
Поэтому Континуум не дихотомирует мир на мир вещества и мир мыслей, как
это делает корпускулярное мышление. В континууме эти два мира отличаются
лишь своими метрическими характеристиками (так, например, отличается пентиум
от ундервуда). Когда Гуссерль высказал мысль о том, что универсальная наука
о мире должна быть построена как единая и универсальная теория "more
geometrico", он только процитировал генеральную интуицию относительно идеала
метафизики, рожденную еще пифагорейцами и возрожденную для Нового времени
Галилеем, Декартом и Спинозой. То есть командная функция геометрии в своем
роде предполагалась уже и в рамках корпускулярного мышления (которое,
кстати, и представляет Гуссерль как один из его последних великих).
Великая континуумальная реформа в мышлении как раз и начинается, по
сути, с реформы в геометрии, связанной с произведенной впервые Лобачевским
мультипликацией двумерных пространств (или, по крайней мере, в унисон с
нею). Поразительное совпадение интеллектуальных взрывов в геометрической и
физической картинах мира заставляет искать их общий детонатор, сработавший
так безотказно. Тем более, что вскорости после начала взрыва началось
предсказанное Риманом слияние этих картин.
Космология
Эйнштейновская теория относительности и квантовая механика интересны
прежде всего как новые концепты физического пространства. Они оказались
способными справиться с теми возникшими проблемами в физике, которые
поставили старую геометрическую метатеорию в состояние обреченности, но при
этом оказались далеки от исчерпания рациональных возможностей, заложенных в
их основание. В смысле этих возможностей они оказались верхушкой айсберга,
испытательными заездами для новой рациональной системы. Они приучили нас к
самому своему виду, вначале представлявшему верх логического эксцентризма,
как первые даймлеры, в свое время непонятно на что надеясь решившие
конкурировать с такими привычными и с такими безотказными лошадьми.
Они приучили даже не столько наше сознание, сколько подсознание к
логике парадоксальных теорий, они приучили нас к нормальности того, что
пространство вокруг нас может быть не только эвклидовыим и не только
3-мерным, что реальность вещества может быть предметом интерференции, и что
господь бог подвержен страсти играть в кости. Узнав эти новости, мир
воспринял их как интригующее начало, как увертюру к захватывающему
спектаклю.
Или это был первый акт? Потому что последовал антракт, и кажется, он
затянулся. Мир вернулся к своим привычным занятиям, оставив немногочисленные
научные тусовки поближе к сцене дежурить в ожидании продолжения. Остались
многочисленные сообщения театральных критиков о единственном акте, и это
вошло в программы всех учебных заведений, имеющих отношение к предмету. И в
конечном счете, именно это оказалось самым важным, то есть решающе важным.
Потому что именно это обеспечило коллективизацию идеи рационального
переворота и формирование новой интеллектуальной культуры массового
подсознания, или, что то же самое, новой процедурной культуры, или, что то
же самое, новой геометрии мышления.
В переводе на язык стабильностей зто значит, что количество посещений
новой мировой геометрической идеи возросло, то есть возросла ее
пространственная толщина в континууме жизненного мира. То есть образовался
новый слой реальности. Для этого потребовалось всего немного - время,
достаточное для соответствующей цепной реакции поколений.
Поколения в данном случае - это уровни цепной реакции мира на новую
геометрическую идею, идею метафизического континуума. Сама эта идея дает в
общем-то новое понимание слова "метафизика" в добавление к имевшимся
основным двум. Первое из них восходит к каноническим трудам Аристотеля в
издании Андроника Самосского, который разместил группу трактатов на тему
умозрительного исследования бытия вслед за "Физикой", а приставка "мета-",
как известно, и значит "за". Второе...
