Олег Суворов. Злой Город
страница №4
...й точкизрения оглядывал знакомые здания. Но тогда все было как-то светло, хотя и
слегка тревожно, всех опьяняла жажда перемен и никто бы тогда не поверил,
что через три года по этим же местам, сметая все на своем пути, прокатится
небольшая, но очень агрессивная толпа людей, которым эти перемены оказались
ненавистны. 'Причем ведут они себя так, словно вырвались из незримого
подполья и стремятся натворить как можно больше, прежде чем их вновь туда
загонят. "Проклятые люмпены, - злобно бормотал Дмитрий сквозь зубы,
прибавляя шагу, чтобы обогнать какого-то, явно пьяного типа В грязном
пальто, - где же управа на всю эту сволочь?"|
В районе Кропоткинской улицы была выставлена еще одна, жидкая и
растянутая цепочка безоружных солдат, с которой расправились столь быстро,
что в разочаровании от слишком легкой победы стали преследовать и избивать
разбегающихся. Солдаты прятались в автобусы, закрывали двери и
баррикадировали щитами окна, которые немедленно разлетались вдребезги под
градом непонятно откуда взявшихся булыжников.
- Эх, блядь, поджечь бы этих тараканов! - неожиданно завопил рядом с
Дмитрием молодой усатый) парень, одетый в казачьи шаровары, китайские
кроссовки и нестроевую камуфляжную куртку с поясом,) на котором болтались
сабельные ножны. Казачья фуражка с красным околышем была лихо сдвинута
набок, а в руке он держал обнаженную саблю, подрагивая ей так, словно ему не
терпелось немедленно пустить ее в дело.
Дмитрий отошел от него и прибавил шагу, надеясь, что хоть где-нибудь
впереди этот безумный марш будет наконец остановлен. Казалось, что вырвалась
наружу долго сдерживаемая и от того разъяренная и
бесшабашная дикость - и теперь несется по опустевшим улицам,
предоставленная самой себе, безумная и безжалостная.
На Смоленской площади ситуация повторилась - омоновцы снова прятались в
автобусы, а толпа подбирала их щиты и дубинки и уже почти бегом устремлялась
вперед. Кто-то поджег два грузовика, и это пламя придало всем проходившим
мимо участникам событий какое-то новое оживление. Дмитрий задыхался от
быстрой ходьбы и ярости на власть, которая предстает такой могучей перед
своими законопослушными гражданами и столь жалкой и бессильно-растерянной
перед настоящими бандитами.
Через час всей этой ходьбы колонна стала скащиваться в начале
Новоарбатского проспекта, явно готовясь идти на прорыв блокады Белого дома.
Дмитрий уже явственно различал ее руководителей, расхаживавших в военной и
полувоенной форме с мегафонами в руках.
- Построиться, построиться, - упоенно кричал один из них в форме
подполковника, стоя возле эстакады, так памятной по тем, самым трагическим
событиям 1991 года.
- Оружия, оружия! - скандировали собравшиеся на тротуарах - им надо
было чем-то занять руки.
Дмитрий со страхом и ненавистью всматривался в возбужденные некрасивые
лица и только курил одну сигарету за другой, стараясь держаться поближе к
корреспондентам, как самым нормальным здесь людям. Но те, со своими
камерами, перебежками передвигались вдоль стен домов, избегая сталкиваться с
рвущимися в бой боевиками.
Наконец, то ли повинуясь команде, то ли самопроизвольно, толпа вышла на
Новоарбатский проспект и устремилась в сторону Белого дома. Дмитрий
задержался сзади, все еще надеясь, что хоть там уже ждут войска и вот сейчас
раздастся стрельба, но вместо этого услышал лишь смутный вой и крики "ура".
Когда он дошел до здания мэрии, там творилось нечто невообразимое - милиция
в белых касках и бронежилетах разбегалась в разные стороны, из Белого дома
бежала толпа людей, причем каждый что-то орал и размахивал руками, возбуждая
себя и других, а посреди всего этого разъезжали три грузовика, в кузовах
которых сидели молодые, явно подвыпившие парни пэтэ-ушного или дембельского
вида и палили в воздух из двух или трех автоматов. Две толпы соединились
воедино посреди смятых и поваленных заграждений из колючей проволоки.
Пожарные машины, стоявшие у нижнего пролета моста, были яростно атакованы, у
них били стекла и рвали дверцы, пытались вытащить отбивающихся пожарных. Над
общей толпой реяли красные флаги, и Дмитрию все чаще стали попадаться одетые
в гражданское люди с автоматами.
Ему было страшно, но он твердо помнил о своей цели - оружие! Только так
он сможет защитить себя и Светлану. Дмитрий проник за разрушенное
заграждение и двинулся к зданию парламента, возле которого горели костры и
царила атмосфера радостного возбуждения, тем более жуткая, что все ликующие
не скрывали своей откровенной злобы и жажды мести.
Под тем самым балконом, где он стоял в самую опасную ночь с 20 на 21
августа 1991 года, теперь бесновалась толпа, скандирующая "Советский Союз" и
размахивающая красными флагами. Все это действие походило на какие-то
кумачовые поминки. Среди этих людей Дмитрий изредка различал не только
горластую, разухабистую шпану, которая всегда там, где есть возможность
побесноваться, и не только полусумасшедших пенсионеров, Которые давно уже
перестали вызывать даже брезгливую жалость, но и вполне нормальных по
внешнему виду людей, неотличимых от тех, которые стояли здесь же два года
назад. Некоторые из них казались растерянными, но другие были настолько
захвачены атмосферой всеобщего отрицания, что вряд ли отдавали себе отчет в
собственных поступках.
У него стало тяжело на душе, когда он услышал встречаемые радостными
воплями слова одного из ораторов: "Как нам сообщают из Ленинграда, Собчак
бежал и его уже ищут... Лужков арестован и будет предан народному
суду... Войска переходят на нашу сторону! Сегодня вечером Саша Невзоров
будет выступать по "Останкино". На миг у него закрались сомнения, что все
это ложь... Неужели все идет крахом и власть переходит в их жестокие руки?
Что делает президент и где же танки, которых так боялись в августе 91-го, а
теперь они кажутся единственным спасительным средством? Есть ли, наконец,
кто-то, кто остановит эту обезумевшую сволочь? Он спрашивал сам себя и так
же не знал ответа, как и два года назад. В этой атмосфере начинало возникать
ощущение, что все катится к чертям лихорадочно-грозным ураганом и нормальная
жизнь невозвратимо утрачена.
Когда в 91-м году он стоял на этом самом месте в безоружной цепочке
людей, то его терзала бессильная злость на Горбачева, который своей
бездарной политикой довел дело до переворота. И точно так же он теперь
злился на Ельцина с его бесконечными переговорами, компромиссами и уступками
наглеющим хамам. "Правитель, который вынуждает граждан бояться за судьбу
страны и за свою собственную судьбу, не заслуживает доверия", - думал он про
себя и тут почувствовал, что какая-то бабка с портретом Ленина в трясущихся
руках толкает его в бок.
- Слышь, сынок, чтой-то говорят - конец Бориске или что... никак не
разберу.
На трибуне в этот момент выступал Хасбулатов и, со всей злобой напрягая
жилы на шее, призывал разделаться "с этим преступником" и сегодня же взять
штурмом Кремль. Дмитрий брезгливо отодвинулся от старухи и тут же
почувствовал, каким недоброжелательным взором выстрелил в него невзрачный,
лысоватый мужчина с красным от возбуждения лицом.
- Конец, мамаша, конец иуде проклятому, - крикнул он ей в ухо, - скоро
опять заживешь по-старому и пенсию прибавят.
"Страшно жить в стране, где рабы так яростно стремятся к своему
порабощению..."
Когда где-то в районе трех часов начался штурм мэрии и с той стороны
Белого дома раздались автоматные очереди, Дмитрий бросился на звуки
выстрелов. Оружие есть там, где стреляет, а ему необходимо как можно скорее
добыть оружие, тогда можно возвращаться или к Светлане, или туда, где
собрались защищать демократию, а в том, что уже кто-то и где-то собирается,
он не сомневался. "Что будет со Светой, если меня вдруг убьют, - подумал он,
перебегая к стоявшему рядом с оградой, крытому тентом грузовику, - надо было
позвонить ей..."
Завязалась самая настоящая перестрелка - из Белого дома обстреливали
мэрию, а укрывшиеся там остатки оцепления отвечали автоматными очередями.
Те, кто оказался между этих двух зданий и двух огней, бросились врассыпную
или залегли, где придется. Дмитрий укрылся за кабиной - грузовик стоял боком
к мэрии, вместе с ним за тем же грузовиком прятались еще трое, причем только
один из них был вооружен. Это был загорелый черноволосый человек в пятнистом
комбинезоне и высоких шнурованных ботинках. Поставив локти на капот, он вел
беглый огонь из автомата в сторону мэрии. Двое других курили, сидя прямо на
асфальте и прислонившись к заднему колесу, и беспрерывно матерились, явно
для того, чтобы приободриться.
Сбоку пробежала толпа, человек в триста, предводительствуемая офицером
в десантной форме, который на ходу кричал: "Вперед, на штурм!" - и эти двое
разом вскочили на ноги и присоединились к бегущим.
Раскатилась новая дробь очередей, и по тому, как зазвенел металл,
Дмитрий понял, что несколько пуль попали в машину, за которой он укрывался.
Когда автомат, глухо звякнув об асфальт, упал к его ногам, он не сразу
понял, что произошло. Но тут прямо на него стал быстро оседать черноволосый
боевик, у которого теперь вместо лба и волос осталось дымящееся, кровавое
месиво. Дмитрий в ужасе отпрянул, и тот рухнул на асфальт, мгновенно
забрызгав все вокруг кровью. Его начинало подташнивать и неудержимо тянуло
бежать подальше от трупа, но он как зачарованный смотрел на автомат и не
знал на что решиться. Ему нужен был пистолет - "Калашников" под курткой не
спрячешь, но когда вокруг идет самая настоящая, хотя и до дикости
непривычная война, так страстно хочется для собственной уверенности взять в
руки оружие. И только одна мысль сдержала его в этот момент - если он будет
с автоматом в руках, то его, как боевика, в первую очередь "свои" же и
пристрелят. Пока он раздумывал, откуда-то лихо выскочил русоволосый
мальчишка лет семнадцати и подхватил с ходу автомат с асфальта, даже не
поморщившись на убитого.
Стрельба продолжалась еще сорок минут, причем несколько раз среди
автоматного стрекота глухо ухнули гранатометы. Подняв голову, Дмитрий
увидел, что нижние этажи мэрии уже горят, а на балконе какой-то верзила в
каске яростно рвет с флагштока российский флаг, держа в зубах красный, и ему
недовольно улюлюкает снизу толпа из ста человек в одинаковых черных
гимнастерках, перепоясанных ремнями, со стилизованной фашистской свастикой
на рукавах. Из разбитых дверей выталкивали пленных милиционеров самого
жалкого вида, которых окружали весело матерящиеся боевики и под конвоем вели
в здание парламента.
И почти тут же, на фоне дыма и крови, начался победный митинг генерала
Макашова. "На Кремль, на "Останкино", на Моссовет!" - и каждый такой лозунг
толпа встречала дружным ревом: "Даешь!" В момент всеобщего накала страстей
этот генерал, кажется, чуть ли не единственный из всех сохранявший
профессиональное хладнокровие, призвал садиться в автобусы и грузовики и
двигать в сторону "Останкино", вызвавшись лично руководить операцией и
пообещав всем присутствующим, что в эту же ночь "по всей Москве будет
установлена Советская власть и больше не будет ни мэров, ни сэров, ни
херов".
Дмитрий начал изнемогать от всего этого истеричного сумасшествия. Он
отошел к набережной и присел на неоструганное бревно, торчавшее из
баррикады.
"Только сумасшедшие могут злобствовать в роскошные дни бабьего лета, -
ни с того ни с сего вдруг подумалось ему, - только они своими налитыми
кровью глазами могут не замечать всего этого золотисто-голубого великолепия
красок, всей этой удивительно спокойной красоты осеннего пейзажа. Неужели
можно отдать жизнь за что-то иное, как не за возможность еще и еще раз
насладиться осенними запахами и красками, осенними настроениями и
размышлениями, осенней влюбленностью и осенней грустью? Если это
действительно так, то подобная жизнь немногого стоит. Во всем этом есть
какая-то непостижимая мудрость, но когда природа имитирует умирание,
готовясь к переходу в долгую зимнюю спячку, нам острее хочется жить и не
просто жить, как мы это делаем в иные времена года, но жить вдохновенно,
ярко и влюбленно. И потому так дико для меня это зрелище - кровь убитых на
осенней листве, так тяжел запах гари и пороха под этим светло-голубым,
начинающим предзакатно темнеть небом. Смерть уместна в долгую зимнюю ночь, в
невыносимо жаркий полдень, в слякотные сумерки весны - но только не сейчас,
не в эти великолепные дни отцветающего бабьего лета!"
- Эй, мужики, кто хочет посмотреть на труп мента? - здоровенный мужик с
упитанно-розовым, гладковыбритым лицом невесть откуда вывернулся на своем
бежевом "жигуленке" и теперь широко распахнул багажник. - Подходи и смотри и
совершенно бесплатно.
И к нему действительно со всех сторон вприпрыжку побежали любопытные.
Но, странное дело, видя в багажнике это беспомощное скрюченное тело, этот
незакрытый, остекленевший глаз, залитый кровью с разбитого лба, эту
беспомощно вывернутую худую мальчишескую руку - все эти пенсионеры, боевики,
подростки, которые весь день ожесточенно дрались с милицией, вдруг
почувствовали нечто такое, отчего молча и смущенно отходили, пряча глаза и
словно стыдясь своего зверского любопытства.
Плевались и матерились лишь самые грубые натуры с
неодушевленно-дегенеративными лицами.
Видимо, в издевательстве над трупом врага было что-то нечеловеческое,
сверхварварское, что уже не укладывалось даже в самом воспаленном сознании.
И Дмитрий, который наблюдал эту сцену издали, вдруг вспомнил Батыя при
взятии Козельска, который, не имея возможности отыграться на живых, приказал
рубить головы мертвым.
Решив, что в темноте у него будет больше шансов, он влез в автобус,
куда приглашали всех желающих ехать на штурм "Останкино". Было уже около
семи часов вечера. Входя в салон, он оцарапал руку о чью-то заточку и теперь
старательно перевязывал рану носовым платком, морщась от вида собственной
крови.
Грузовики под красными флагами, а за ними и автобус выехали на
центральные улицы, Дмитрий удивленно смотрел в окно, ожидая увидеть хоть
какие-нибудь БТРы, преграждающие путь этой вооруженной анархии. Но мало
того, что их не было, складывалось впечатление, что для всей колонны была
намеренно открыта зеленая улица.
Внутри автобуса было шумно, хотя это вряд ли можно было назвать
весельем. Кто-то пил водку прямо из горла, передавая затем бутылку на задние
сиденья, кто-то разухабисто орал: "Смело мы в бой пойдем, за власть
Советов...", кто-то воинственно передергивал затвор лежащего на коленях
автомата. И только одна худенькая девушка, видимо, корреспондентка,
посматривала на Дмитрия испуганно-человеческими глазами, и он, тоже
взглядом, старался ее приободрить, хотя сам чувствовал, что уже перейден тот
предел, та грань, до которой убийство еще считается преступлением, за
которой человеческая жизнь уже ничего не стоит и можно убивать просто так.
Автобус подъехал к Останкинскому телецентру, когда стемнело, и
непонятно откуда взявшиеся БТРы мятежников стали обстреливать верхние этажи.
Стрельба с обеих сторон была уже столь интенсивной, что некоторые из
приехавших залегли прямо на полу
автобуса, а другие, в том числе и Дмитрий, выскочили из дверей и,
пригнувшись, бросились через дорогу к деревьям, спотыкаясь о профессионально
залегших боевиков и наталкиваясь на тех, кто приехал раньше, а теперь
растерянно метался во все стороны. За несколько минут до этого те же люди
радостно приветствовали грузовик, протаранивший холл первого этажа, но
теперь, после ответной стрельбы из здания, после того, как первые убитые
живописно раскинулись на асфальте, большинство охватила паника, а потому со
всех сторон неслись самые отчаянные крики. Добежав до деревьев и упав на
землю, Дмитрий слегка перевел дух и подумал о том, что эта небольшая
пробежка посреди ночной перестрелки была самым неприятным делом в его жизни.
Здесь, за деревьями, лежа и сидя, таилось уже немало людей, напряженно
вглядывающихся в горящее здание телецентра и вздрагивающих от бухания
гранатометов. Почти каждая автоматная очередь сопровождалась диким криком, а
по дороге, прямо под пулями, подбирая раненых, металась машина "Скорой
помощи". Дмитрий прилег на землю, с любопытством глядя, как темноту
рассекают трассирующие пули, причем один из автоматчиков находился явно
неподалеку, укрывшись в канализационном люке. И тут вдруг он почувствовал,
как его кто-то трогает за плечо. Обернувшись, он, к немалому своему
изумлению, увидел Погорелова.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте... что вы тут делаете?
- Ну как же... тоже, что и вы, я полагаю... Участвую в народном
восстании. Дмитрия передернуло:
- В чем участвуете?
- В народном восстании... - невозмутимо продолжал Погорелов. - Помните,
еще в Козельске я вам говорил о двух характерных чертах русского народа?
- Да черт его знает...
- Я имею в виду смирение и крутость. Так вот теперь смирению пришел
конец и настало время крутости.
Дмитрий только брезгливо повел плечами.
- Ну и в чем выражается ваше участие - патроны подносите? Кстати, и
давно вы тут?
- Тут недавно, а вообще, еще со вчерашнего дня, с митинга на Смоленской
площади.
- Ну-ну, - только и произнес Дмитрий. Не зная о чем и не имея желания
говорить что-либо еще, он отвернулся. Однако неприязнь и недоумение
остались. Принять за народное восстание пьяный и бешеный разгул люмпенов...
Черт, и почему, спрашивается, в наше время так легко сходят с ума на почве
политики? Сколько людей, ставших известными благодаря своей борьбе с
коммунистическим режимом - да тот же Погорелов никогда не вступал в партию,
хотя ухитрился стать доктором наук, - оказались потом проповедниками
настолько диких воззрений, что по сравнению с ними коммунистические догмы
кажутся просто ясным и стройным мировоззрением. Дмитрий давно пытался понять
этот парадокс, тем более странный, что эти люди, как правило, обладали
отменной мужской статью и обаянием именно мужской силы и вдруг начинали
впадать в плаксивую бабью истерику, придавая своим мужественным физиономиям
самое трагическое и скорбное выражение, пытаясь походить на лики икон. Какие
только объяснения он не придумывал по этому поводу - и неумение жить в
условиях свободы, и неумение видеть историческую перспективу, и отсутствие
навыков четкого логического мышления, заменяемого образными демагогическими
штампами...
Но самое неожиданное и поражающее своей простотой объяснение пришло ему
в голову именно сейчас - в насыщенной пулями темноте, озаряемой лишь
горящими нижними этажами "Останкино". Более того, от этой мысли он даже
как-то слегка повеселел и приободрился. У этих людей отсутствует чувство
юмора! Они ко всему относятся с абсолютной серьезностью, а потому начинают
раскрашивать все видимое ими в однотонно-пугающие краски. Они оказываются не
в состоянии вовремя задать себе самый простой и обескураживающий вопрос: "Ну
и что?", который ни при каких обстоятельствах не позволяет скатиться в
безнадежный пессимизм. Вместо этого из любого факта они делают обобщающие
выводы - в логике такая ошибка называется расширением тезиса - и уже на
основании этих выводов начинают ронять скупые мужские слезы: "Все гибнет,
рушится, пропадает..." Откуда-то поблизости, как показалось Дмитрию, едва ли
не из-за соседнего дерева раздался пронзительный крик, постепенно
переходящий в вой боли. Погорелов бросился туда и через пару минут вернулся.
- Молодому парню автоматной очередью ноги перебило, - как-то
возбужденно-радостно сообщил он и добавил: - Что делают сволочи, в свой
народ стреляют...
- А этот "народ", что, палками размахивает? - не выдержал было Дмитрий,
но тут раздался еще один крик - на этот раз радостный:
- Сейчас по радио передавали - наши едут! Оказывается, среди автоматной
пальбы кто-то ухитрялся, прижимая к уху, слушать радиоприемник.
- Кто едет? - не выдержав, воскликнул Дмитрий.
- Наши, наши, - потирая руки, повторил Погорелов. - Ну, теперь
начнется, Дмитрий, поздравляю...
- У нас с вами, черт бы вас подрал, Артур Александрович, разные "наши",
- сквозь зубы пробормотал тот, отползая в сторону и быстро, то
по-пластунски, то на четвереньках, выбираясь, из опасной зоны. Штурм явно
затягивался, потому что перестрелка продолжалась уже почти целый час.
Дмитрий понял, что в этой ночной перестрелке у него есть шанс найти не
оружие, а только пулю из него. И это пугало его, причем не столько смерть,
сколько возможность беспомощно лежать с перебитыми ногами и взывать к
окружающим... Ужас! И Светлана ничего бы об этом не узнала.
Быстрыми перебежками удалившись подальше от опасной зоны, Дмитрий
остановился, чтобы отряхнуться, закурить и посмотреть на часы. Только тут он
обнаружил, что они стали. Он дошел до какой-то улицы, своим безлюдьем очень
напоминавшей вестибюль театра в тот момент, когда уже началось представление
и вся публика сидит в зрительном зале, и вновь остановился, поджидая
прохожих. Наконец мимо него, оживленно переговариваясь, прошли двое
невысоких, одетых по-походному мужчин лет сорока пяти.
- Простите, - он поспешил пойти рядом с ними, - вы не скажете, который
час? Они удивленно переглянулись.
- Половина двенадцатого.
- А в какой стороне метро?
- В этой, - отозвался один из них, который был в очках и перчатках, -
мы как раз туда идем.
По интонации, с которой он произнес последнюю фразу, Дмитрий понял, что
они идут не просто так, а потому осторожно спросил:
- Случилось что-нибудь еще?
- А вы не знаете?
- Я только что от телецентра, а там слышите, как стреляют...
Звуки доносились очень отчетливо - все трое на секунду замолчали.
- Ну, и что там происходит?
Кто бы сказал Дмитрию, что он будет в Москве, на улице осторожничать в
разговоре с незнакомцами, не зная, на чьей они стороне! В одном этом чувстве
было больше фантастического, чем во всех антиутопиях Кабакова.
- Кажется, что штурм этих сволочей отбили, но они залегли вокруг и ждут
помощи из Белого дома.
- А значит, вы на стороне президента?
- Разумеется.
- Тогда едем с нами. Сейчас по телевидению выступал Гайдар и призвал
всех, кто может, явиться на площадь перед Моссоветом.
- А что, положение уже так плохо?
- Кто его знает, по-видимому, да...
- Где же эти чертовы войска, где танки, где спецназ?
- Военные, наверное, колеблются, раз все еще не подошли.
Когда все трое приблизились к станции метро, Дмитрий решил позвонить
Светлане и, кроме того, увидев безмятежно работающие коммерческие палатки,
слегка перекусить. Он дружески простился со своими попутчиками, пообещав
через полчаса приехать, купил бутылку пива и "спикере", тут же все это съел
и выпил, и только тогда почувствовал себя немного лучше.
Он зашел в телефонную будку и вдруг понял, что боится звонить - а вдруг
те мерзавцы воспользовались ситуацией и ворвались в квартиру?
В такую ночь все кажется возможным... Однако она сразу сняла трубку, и
он радостно воскликнул:
- Ох, Светик, как я рад тебя слышать!
- В таком случае мог бы и раньше позвонить. А то по телевидению
прервали передачи, и я теперь не знаю, что и думать. Где ты сам и что с
тобой?
- Со мной все в порядке, я у метро "ВДНХ".
- Едешь домой?
- Не знаю еще... А они опять звонили?
- Да, и представляешь себе, какой ужас, - она вздохнула, - пересказали
мне наши с тобой разговоры о милиции.
- То есть как это?
- Я сначала сама не поняла, но, видимо, они в тот раз, когда принесли
деньги и цветы, где-то микрофон спрятали, а теперь все слушают и записывают.
- Вот это да! - Дмитрий был потрясен. - Так вот откуда они все знают.
- Наверное... Так что приезжай домой, а.то мне страшно.
- Ох, Светик, подожди еще чуть-чуть. Сейчас в городе такое творится,
что если... впрочем, ладно. Светик, я обязательно приеду и со мной ничего не
случится, обещаю тебе, но только потерпи еще немного.
- Но когда же ты приедешь, ведь уже почти двенадцать... И куда ты еще
собрался?
- К Моссовету. Ну, пойми, солнышко, - он с трудом подбирал слова, так
не хотелось ее тревожить, - если сегодня произойдет переворот, то завтра нам
уже ничто не поможет. Короче, я тебе еще буду звонить, если найду исправный
телефон, но не волнуйся, умоляю тебя. Завтра утром я обязательно приеду и
все будет в порядке.
Последнюю фразу он произнес упавшим голосом, вспомнив, что так и не
добыл оружия. Она это почувствовала, и даже как-то жалобно сказала:
- Димочка, ну пожалуйста, приезжай сейчас. Я боюсь и за тебя, и за
себя. Ведь если что случится..
У него дрогнуло сердце, но дрогнуло, чтобы через мгновение ожесточиться
- невдалеке бухнул взрыв.
- Не могу, Светик, ну потерпи еще немного. Ну пожалуйста...
В этот момент в трубке раздались короткие гудки, и он так и не понял -
то ли их разъединили, то ли она сама повесила трубку. Несколько мгновений он
колебался - не позвонить ли еще раз, но, нащупав в кармане последнюю монету,
решил, что лучше это сделает с площади перед Моссоветом.
Спокойная тишина метро составляла невероятный контраст с раздираемым
трассирующими очередями ночным городом. Доехав до "Пушкинской" и выйдя на
улицу, Дмитрий ту же натолкнулся на баррикаду, перегораживавшую Тверскую
улицу напротив Елисеевского магазина. После разъяренной толпы у Белого дома
его поразила атмосфера спокойной и деловитой сосредоточенности - и вскоре он
понял, в чем дело.
Здесь собрались все те же участники и демократических митингов
1989-1990 годов, и знаменитого августовского стояния 1991 года, они в
очередной раз, привычно и организованно, пришли защищать ту самую российскую
демократию, о которой мечтали во времена перестройки. Для них все было
понятно - коммунисты в союзе с экстремистами рвутся к власти, а потому надо
просто встать и преградить им дорогу По этой же причине речи и призывы,
раздававшиеся с балкона Моссовета, воспринимались с вежливым вниманием, но
достаточно равнодушно Дмитрий спустился к началу Тверской, усмехнувшись
тому, что неизменные бабушки привычно торговали там водкой и сигаретами,
дошел почти до Красной площади, поразившись пустынности центральных улиц, а
затем вновь вернулся к памятнику Юрию Долгорукому и стал греться у костра.
Согревшись, он хотел пойти позвонить Светлане, как вдруг почувствовал себя
совсем плохо. Бесконечное количество сигарет, волнение и усталость за весь
этот кошмарный день столь неожиданно и болезненно отдались в сердце, что он
с трудом отошел к ближайшему дому - это был книжный магазин, сел прямо на
тротуар, прислонившись спиной к витрине. Сердечная боль сменилась каким-то
общим, расслабленным состоянием, когда неудержимо тянуло прилечь и закрыть
глаза. Ему даже показалось, что он вот-вот умрет, и подумалось, как глупо
это будет выглядеть.
Минут десять он сидел с закрытыми глазами, пока не пришел в себя, затем
поднялся и пошел искать телефон. На этот раз их беседа была короткой - он
еще раз заверил ее, что приедет, как только откроется метро, попросил спать
и не волноваться, после чего повесил трубку.
Ночь у Моссовета прошла достаточно спокойно, и уже под утро сообщили,
что в Москву вошли верные президенту войска. "Они что - пешком шли?" -
издевательски воскликнул чей-то голос. Через час должен был начаться штурм
Белого дома, и, услышав об этом, Дмитрий, сидевший у костра в компании
студентов, кинул в него сигарету, поднялся и пошел к метро...
Глава 9. ЮДИФЬ Открыв дверь и увидев Дмитрия, Светлана на мгновение
ахнула, в глазах ее мелькнул ужас. Но она быстро овладела собой, втащила его
в квартиру и заперла дверь.
- Подожди, потом расскажешь, - пробормотала она, снимая с него куртку и
ведя в ванную, - садись здесь и закрой глаза.
Он присел на край ванной, а ее теплые руки осторожно омывали его
разбитое лицо. На Дмитрия вдруг напала странная дрожь - он стучал зубами и
никак не мог согреться.
Двадцать минут назад, когда он, пошатываясь от усталости и бессонной
ночи, подходил к дому и на улице одиноко маячили только редкие фигуры
собачников, у него за спиной резко взвизгнули тормоза. Сначала он не обратил
на это внимания - за прошлый день его уши наслушались гораздо более
тревожных звуков - и повернулся только тогда, когда раздался топот бегущих
ног. В тот же момент он получил столь сокрушительный удар в грудь, что
отлетел на два метра и тяжело упал навзничь, чувствуя, как у него
перехватило дыхание. Его два раза ударили ногами, причем один удар пришелся
по ребрам, а другой - в щеку, отчего она сразу одеревенела. Он попытался
было приподняться на локтях, но и эту опору из-под него тут же выбили,
нанеся при этом еще несколько ударов. Перед глазами мелькали лишь толстые
ноги в джинсах, а лицо - круглое, усатое, с издевательски-жестокими глазами
- он увидел только тогда, когда один из нападавших склонился над ним.
Дмитрию было несложно узнать в нем того самого бугая, которого он видел из
окна своей квартиры в свой самый несчастный день.
- Ну что, сука, хочешь враз башку отрежу? - и перед глазами хищно
блеснуло огромное лезвие ножа. Через секунду оно холодной и режущей болью
прошлось по его шее, оставляя следы порезов, - он понял это потому, что
гортань вдруг стала горячей и мокрой.
- Вот так сразу от уха до уха и отхвачу... Тебе, пидору, сколько раз
говорили, чтобы отдал бабу. Думаешь, мы тебя вечно будем уговаривать?
Дмитрий молчал, пытаясь краем глаза увидеть второго, стоявшего где-то
над головой.
- Ну, что молчишь, мудак, отвечай, - отозвался тот, пнув его ногой в
темя.
-Что?
- Жить хочешь?
- Хочу.
- Тогда скажи своей бабе, пусть будет готова. Сегодня ей позвонят и
скажут, когда выходить. Все понял, блядь?
- Понял.
- Ну, а это, чтоб лучше запомнил, - первый из нападавших схватил
Дмитрия за куртку, приподнял с земли и тяжело ударил кулаком в лицо так, что
тот стукнулся затылком о землю и едва не потерял сознание.
Когда он с трудом, опираясь на дерево, возле которого лежал, поднялся с
земли, те двое уже сидели в своей машине, но не уезжали, а следили за ним.
Он повернулся и заковылял прочь, выплюнув по дороге обломки двух зубов. Один
из собачников, сосед, подбежал было к нему и начал что-то говорить про
милицию и про то, что он запомнил номер машины, но Дмитрий лишь вяло махнул
рукой и ничего не ответил.
Сидя сейчас в ванной и мучаясь от боли в голове, шее, груди, он
чувствовал себя таким униженным, подавленным и обреченным, что даже не знал,
что говорить Светлане. Но она ничего и не спрашивала, смазывая порезы на шее
йодом, а начинающие распухать синяки троксевазином. Закончив свою работу,
она задала ему два коротких вопроса:
- Это из-за меня?
Он кивнул, не поднимая глаз.
- Они угрожали тебя убить?
Он вновь кивнул и вдруг почувствовал, что плачет - плачет горькими,
горячими слезами нестерпимой обиды. Не удержавшись, чтоб только не зарыдать,
он обнял стоявшую перед ним Светлану и прижался щекой к ее халату. Она была
такой теплой, уютной, ароматной... Милая, любимая и безвозвратно теряемая...
Несмотря на всю свою безумную усталость, ему захотелось ее сейчас,
немедленно, но он знал, что не посмеет к ней притронуться, потому что в
желании обладать женщиной, которую не можешь защитить, было что-то
невыразимо постыдное.
Но она сама поняла это желание по легкой дрожи, сотрясавшей его тело,
сама привела в комнату и помогла раздеться. Затем расстегнула и сняла
собственный халат, стянула через голову ночную рубашку и легла рядом. И
Дмитрий, целуя разбитыми губами ее упругое, смуглое тело, чувствовал, что
продолжает плакать и его горячие слезы капают на ее груди и живот... Она
тоже ласкала его, но как-то иначе, словно бы по обязанности. Оба старались
не встречаться взглядами и губами, словно делали что-то постыдное... А когда
он, уже лежа сверху и войдя в нее, попытался поцеловать, она так резко
отвернулась в сторону, что он все понял.
Успокоившись, он уснул почти мгновенно, а проснулся через несколько
часов, когда где-то на периферии своего тревожного сна услышал что-то очень
похожее на звуки выстрелов. Открыв глаза и приподняв голову, он с изумлением
огляделся по сторонам - эти звуки не исчезли вместе со сном, но продолжали
наполнять комнату. И только увидев Светлану, задумчиво сидевшую перед
телевизором, он понял, в чем дело - телевидение Си-эн-эн вело прямую
трансляцию штурма Белого дома.
На экране были видны стоящие на мосту танки, которые обстреливали
исходящее черным дымом здание парламента. Однако Светлана не столько следила
за происходящим, сколько думала. Дмитрий угадал ее мысли и с ужасом ждал
решения, не имея никаких сил на него повлиять, Более того, к нему в душу
стало закрадываться омерзительное чувство облегчения и смирения перед всем
происходящим. Его можно было бы выразить такими гаденькими словами: "Я
сделал все, что мог и пусть будет, что будет", если бы он осмелился
сформулировать это чувство, хотя бы для самого себя, а не стыдился его и
трусливо гнал прочь.
Она взяла сигарету и закурила - он сделал то же самое, и опять они не
взглянули друг на друга и не сказали ни слова.
- Когда он позвонит? - вдруг спросила она.
- Не знаю.
- Но это будет именно сегодня?
-Да.
Она встала, равнодушно отвернулась от экрана, где восемь солдат под
прикрытием медленно ползущего БТРа продвигались в направлении Белого дома, и
пошла в ванную. Он тоже поднялся с постели, оделся и, подойдя к двери,
постучал:
- Что ты собираешься делать?
- Не спрашивай меня ни о чем.
- Я тебя не пушу.
Он произнес эти слова вслух и сам понял, как неубедительно и жалко они
звучат. Не дождавшись ответа, он вновь вернулся в большую комнату и тупо
уставился на экран, где толпа людей бежала врассыпную с моста. Через
некоторое время Светлана вышла из ванной и, войдя в комнату, подошла к
платяному шкафу, стоявшему слева от телевизора. Она открыла его дверцу,
обернулась и, увидев, что Дмитрий пристально следит за всеми ее движениями,
сухо сказала:
- Отвернись, я буду одеваться.
Он встал и пошел на кухню, где вновь курил, смотрел в окно, трогал свои
синяки и чувствовал, как все больше волнуется. Он испытывал гадливость и
презрение к самому себе, и эти чувства дополнялись еще одним - чувством
вины, особенно, когда Светлана, бледная и накрашенная вышла в коридор и
стала причесываться перед зеркалом.
- Давай выпьем, - не оборачиваясь, бросила она ему, и он послушно полез
в холодильник, достал оттуда бутылку американского виски, половину которой
они выпили в первый день ее переезда к нему и не допили, потому что слишком
торопились в постель.
Он разлил виски в рюмки, она пришла на кухню, взяла свою и молча
выпила.
- Может быть, все-таки не стоит... ведь не ворвутся же они в
квартиру...
- И что? Сидеть, как крысы, и всего бояться? Вопрос прозвучал так
жестко, что он сник. Но через минуту ему пришла в голову другая мысль:
- А что, если тебе вернуться в Козельск, ведь никто не знает, что ты
оттуда.
- А что они с тобой сделают, ты подумал?
- Да что я...
- Молчи лучше.
И вновь напряженное молчание. Они перешли в большую комнату, прихватив
с собой бутылку, она села в кресло, а он на диван напротив. В изнурительном
ожидании прошел целый час - и это был самый тяжелый час в их жизни. Поэтому
телефонный звонок, которого они так боялись и ненавидели прежде, оказался
сейчас желанным избавлением.
- Не трогай, я сама подойду, - резко сказала она, и он опустился на
диван с бешено колотящимся сердцем.
- Да... Да, Света... Да... Прямо сейчас... Куда?.. Хорошо.
Светлана не вернулась в комнату, он только услышал, как она снимает с
вешалки плащ. Дмитрий выскочил в прихожую и дрожащим голосом произнес только
одно слово:
- Света...
- Молчи.
Это было как звонкая пощечина. Он застыл на месте, глядя, как она
открывает дверь и, не оборачиваясь на него, выходит из квартиры. Едва за ней
закрылась дверь, как он бросился в комнату, схватил бутылку и прямо из
горлышка допил ее содержимое. Потом метнулся к окну. Во дворе стоял
темно-вишневый "БМВ". Светлана вышла из подъезда и подошла к машине. Перед
ней открылась дверца - Дмитрий видел сверху только руку мужчины, - и она
села внутрь. Машина мягко тронулась с места, через минуту двор опустел. И
вот тут он сполз на пол, прислонился к холодной батарее и затрясся в
рыданиях...
Затем он какое-то время кругами ходил по комнате, периодически бросаясь
на диван и утыкаясь в подушку пылавшим лицом. В один из таких моментов он
как будто о чем-то вспомнил и тогда, с трудом встав на колени, залез под
стол и внимательно обследовал его поверхность снизу. Потом поднялся, встал
на диван и тщательно осмотрел ворс ковра, висевшего на стене. Там он
действительно нашел то, что искал - похожий на радиодеталь миниатюрный
микрофон. Яростно вырвав из ковра, он выкинул его в форточку и снова
заметался по комнате...
Теперь ко всем его мучениям от унижения и бессильной злости
примешивались и муки ревности. Мысленным взором он видел Светлану уже
раздевающуюся перед... Он никогда не видел этого Георгия, но почему-то
представлял его себе грубым грузином с непременно жадными и волосатыми
руками, унизанными золотыми перстнями. И вот эти руки срывают с нее
бюстгальтер и начинают мять груди... Он понял, что если немедленно не
напьется до полного бесчувствия, то просто сойдет с ума, а потому бросился в
прихожую и стал одеваться.
Бывают дни, когда над головой нестерпимой бессмысленностью повисает
неудачливость собственной жизни. Хочется лишь ни о чем не помнить и ничего
не чувствовать, и только одна мысль сонной мухой застывает в сознании: а,
пропади оно все пропадом! В таком состоянии Дмитрий пил остаток этого дня -
пил и, как задумчивый китаец, прислушивался к собственному состоянию
безнадежности, прислушивался часами, не засыпая и не напиваясь, лишь тянул
из пачки одну сигарету за другой. И еще растравлял всю глубину своего
унижения, всю невозвратимость потери, чтобы потом вновь прильнуть к
болеутоляющему, но такому непрочному средству. Все было тускло и гнусно.
Несколько раз подряд слушал он в тот вечер свою любимую арию
Каварадосси из оперы "Тоска", арию приговоренного к смерти, которая никогда
еще не звучала для него таким невероятным и трагическим пафосом. Он так и
заснул в кресле, забыв выключить проигрыватель. Утром, почувствовав себя
невыносимо плохо, полез по карманам в поисках денег. Деньги! Ему пришла в
голову одна идея и он бросился туда, где должен был лежать тот проклятый
миллион, с которого все началось. Дмитрию каралось, что Светлана взяла его с
собой, но, обнаружив; деньги в том самом ящике секретера, куда он их
положил, испытал радостное облегчение. Теперь его мысль приняла более четкие
формы. Он, преисполненный пьяной и бесшабашной решительности, первым делом
отправился в ванную, принял душ и побрился. Припудрив свои синяки, он ощутил
себя готовым kcj всему и постарался максимально сосредоточиться, чтобы не
допустить ни малейшей оплошности. Прежняя жизнь кончилась еще тогда - с
первым телефонным звонком, но только сейчас он был готов к новой жизни,
жизни жестокой и бестрепетной. В обжигавшем его душу пламени страдания и
стыда словно что-то перегорело и из всех прежних чувств выплавилась холодная
и твердая решимость. Единственное, чего он теперь боялся - так это того, что
бы эта решимость "e исчезла так же быстро, как возникла, чтобы она осталась
в его душе как новая, выстраданная черта характера.
Дмитрий отсутствовал полдня и вернулся домой только к вечеру. Когда он
вошел квартиру и прошелся по комнатам, потирая лоб и собираясь с мыслями,
как всегда неожиданно зазвонил телефон. Он кинулся в прихожую и сорвал
трубку.
- Алло.
- Это Света. Ты дома?
- Да, конечно... ты как... что слу... ну, говори, говори.
- Ничего, - ее голос был пугающе спокоен, - все в порядке. Я ему
надоела ему сейчас еду домой. Жди, - и повесила трубку.
Он закурил и вновь заметался по комнате, пытаясь привести в порядок
разбегающиеся от волнения мысли. Так нечего и не поняв, hoi почувствовав
колоссальное внутреннее напряжение, он прошел на кухню, открыл бутылку пива
и bi два захода выпил ее всю. Ему показалось - нет, он был в этом уверен, -
что за спокойствием и холодностью Светланы таилось что-то ужасное, а потому
ничего еще не кончилось... "Надоела" - это был бы слишком унизительный
финал, в душе его все кипело при одной мысли об этом... Но это не может быть
правдой... Такая женщина, как Светлана, не надоест за один день.
"Черт, какие глупости... она что-то натворила... показала мне пример...
но нет... впрочем... как мало я ее, оказывается, знаю! Проклятье, да что же
она все не едет!"
Чтобы хоть немного успокоиться, он пошел в комнату и дрожащими руками
достал и осмотрел пистолет, который купил сегодня за восемьсот тысяч на
автомобильном рынке в Южном порту. Он долго стоял там и колебался, никак не
решаясь подойти к одному, самому уголовному и страшному на вид типу, пока
тот сам к нему не подошел и угрожающе не осведомился: "Что надо?" Разбитое
лицо Дмитрия и выдававшее его нервное напряжение было столь красноречивы,
что всего через полчаса он стал обладателем подержанного бельгийского
"браунинга" с полной обоймой патронов. Взвешивая его сейчас на ладони и
набираясь уверенности от успокоительной тяжести, Дмитрий понимал, что вполне
созрел для того, чтобы пустить его в ход, и если раньше все его попытки
защитить Светлану имели несерьезный, наигранный оттенок, то теперь он уже
сделает это по-настоящему, и будь что будет.
Когда он открыл дверь, то поразился ее бледности и каким-то застывшим
глазам. Она вошла в прихожую, сняла плащ и прошла в комнату. Он тщательно
задвинул засов и вошел следом, не решаясь расспрашивать, но уже почти зная,
что она сейчас скажет. Не зная только одного - как себя вести с ней, он сел
сбоку, смотря на ее изумительный профиль и ожидая ее слов.
- Я убила его, - просто и устало сказала она, - убила как библейская
Юдифь царя Олоферна. Он молчал и ждал, что будет дальше.
- Эту ночь мы провели вместе, и он был очень доволен моими ласками, -
она криво усмехнулась, - тем более что я трудилась как настоящая шлюха. А
когда под утро эта скотина наконец заснула, устав от минетов, я просто
воткнула ему свои маникюрные ножницы вот сюда, - и она, оглянувшись на
Дмитрия, дотронулась рукой до выемки шеи у самого ее основания...
- Где ты был весь день? Я тебе звонила из автомата, моталась целый день
по городу и не решалась ехать сюда...
- Пистолет покупал.
-Что?
- Вот, смотри, - и он протянул ей, держа его на ладони.
- И ты умеешь им пользоваться?
- Конечно. Три года в стрелковой секции. Давно, правда...
- Ну-ну. Что теперь будем делать?
Этот вопрос повис в воздухе, потому что прямо под окнами заурчал мотор.
Он встал и подошел к окну - во дворе стоял белый "феррари" как знак того,
что главное испытание еще впереди.
Глава 10. КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС Сначала они звонили в дверь, звонили
долго и настойчиво, затем попытались отмычкой открыть замок, но она была
заперта на засов и не поддавалась. Пока они приглушенно матерились и
стучали, Дмитрий, взведя курок, стоял в прихожей, готовясь стрелять, как
только начнут ломать дверь.
- Звони в милицию, - сказала Светлана, но он только отрицательно
покачал головой.
- С ума сошла?
Наконец, все звуки стихли и Дмитрий выглянул в окно. На этот раз их
было уже трое: один - тот самый бугай, который грозился перерезать Дмитрию
горло, второй - высокий, постоянно жующий парень лет двадцати, а третьего он
не успел рассмотреть, потому что тот очень быстро сел в машину.
- Надо собираться и ехать в Козельск, - отрывисто сказал Дмитрий,
увидев, что машина не тронулась с места, - здесь нас просто убьют.
- А как мы выйдем?
- В Москве введено чрезвычайное положение и комендантский час. Рано или
поздно им придется уехать.
- А если нет?
- А если нет, то это уже моя забота. Собирай вещи.
Раскрасневшаяся и похорошевшая, она сосредоточенно сложила все в свою
сумку и, надавив на нее коленом, с трудом застегнула молнию. Дмитрий
проделал то же самое, не взирая на ее протесты при виде того, как небрежно
он складывает собственные вещи.
- И что теперь?
Он посмотрел на часы - половина девятого вечера.
- Во сколько уходит автобус в Козельск?
- Первый утренний, кажется, в восемь с чем-то.
- Нам придется провести ночь на автовокзале. Днем нам отсюда
незамеченными не выбраться.
У него уже созрел план, он произносил слова холодно и отчетливо. Тут
она спохватилась:
- Говори тише, они же нас подслушивают.
- Не бойся, я выкинул этот чертов микрофон.
- Объясни, наконец, что ты собираешься делать.
- Сейчас ты все поймешь. Давай присядем на дорожку.
Взволнованная, с горящими глазами, она была так хороша, что Дмитрий,
волнуясь не меньше ее, понял, что только две вещи могут придать сил
настоящему мужчине - это красота любимой женщины и холодная тяжесть оружия.
Все примитивные американские боевики оказались правы именно в этом.
- Поцелуй меня.
Он осторожно прикоснулся губами к ее губам, а затем опустился перед ней
на пол и стал целовать колени. Желание и ненависть сделали его готовым к
борьбе.
Поднявшись на ноги, он осторожно подошел к окну маленькой комнаты, в
которой был погашен свет, и, прячась за стену, выглянул во двор. Машина с
потушенными фарами стояла прямо против подъезда. "Ну, Господи, если ты есть,
помоги мне, грешному, тем более что я стараюсь не только ради себя", -
мысленно взмолился он и одной рукой взялся за ручку окна, держа в другой
руке пистолет. Но тут Светлана вцепилась ему в рукав и оттащила в глубь
комнаты.
- Объясни наконец, что ты собираешься делать? - почти в истерике
закричала она.
- Успокойся, - сквозь зубы яростно прошипел он. - Сиди в прихожей и
будь готова немедленно выйти, - и более ласково добавил, видя, что она
собирается расплакаться, - ты же у меня мужественная женщина, так позволь и
мне быть достойным тебя мужчиной.
Чувствуя, что она продолжает смотреть на него из прихожей, он осторожно
вернулся к окну и медленно, стараясь не шуметь, левой рукой приоткрыл раму -
в темную комнату ворвалась струя холодного октябрьского ветра.
Он еще только поднимал пистолет, как вдруг где-то невдалеке прогремели
два выстрела, а вслед за ними автоматная очередь. "Боевиков ловят", -
мгновенно подумал он, вздрогнув от неожиданности, тут же вскинул пистолет и
два раза выстрелил, целясь по месту рядом с сиденьем водителя. Выстрелы
прозвучали очень громко, так, что он на мгновение оглох. Внизу, в машине, на
лобовом стекле которой были отчетливо видны трещины, кто-то закричал, затем
смолк... Дмитрий вновь поднял пистолет, но тут резко вспыхнули фары, и в
одно мгновение "феррари" рванул с места. Проследив за ним взглядом,
насколько позволял оконный проем, Дмитрий поспешно закрыл окно, подобрал
гильзы и бросился в прихожую, засовывая пистолет за пояс.
- Бери мою сумку и вниз, живо.
Она поспешно открыла дверь и вышла наружу, а Дмитрий подхватил ее
большую зеленую сумку, погасил свет и последовал за ней. На выходе из
подъезда он догнал Светлану и вышел первым - на улице никого не было, тогда
он повел Светлану прямо через кусты, стараясь не выходить раньше времени на
пешеходную дорожку, чтобы их не было видно из окон. Свернув за угол дома,
они прибавили шагу и вскоре вышли на пустынную и темную - почему-то не
горели фонари - дорогу, по которой издалека приближались одинокие огни фар.
Дмитрий выскочил на проезжую часть и, стараясь не выдавать своего волнения,
несколько раз махнул рукой. Водитель сначала вильнул было в сторону, но,
разглядев Светлану, стоявшую неподалеку, остановился.
- Шеф... автовокзал... метро "Щелковская", - слегка задыхаясь,
проговорил Дмитрий. Тот, оказавшись немолодым человеком, с сомнением покачал
головой:
- До комендантского часа всего два часа осталось.
- Именно поэтому и торопимся.
- Сколько?
- Сколько хочешь.
- Пятьдесят кусков.
- Договорились.
- Ну садитесь. Он помахал рукой:
- Светик, иди сюда.
В дороге она заметно нервничала, курила одну сигарету за другой и,
чтобы отвлечь ее мысли и не вызывать подозрений у водителя, Дмитрий нарочито
веселым тоном сказал:
- А знаете ли вы, мадам, как я однажды чуть было не женился? - Она не
отреагировала, но он, не обращая на это внимание, продолжал: - Уверяю тебя,
это очень забавная история. Она была женщиной замужней, а потому каждый раз,
когда выходила из дома, ей нужен был какой-нибудь предлог. В тот раз им
оказалась необходимость вынести помойное ведро. Ну, действительно, какой муж
охотно встанет с дивана, чтобы пойти это сделать?
Светлана уже начала прислушиваться. Дмитрий почувствовал это и с
воодушевлением продолжал:
- Ведро было новенькое, пластмассовое, она спрятала его под кустом, и
мы отправились гулять по бульвару. Все то время, пока я клялся ей в любви и
предлагал уйти от мужа, она, оказывается, думала совсем о другом. Это
выяснилось, когда она наконец не выдержала и вздохнула: "Как там мое ведро,
его еще не украли?" После этого случая моя любовь пошла на убыль...
- Подумаешь, какие мы нежные, - и Светлана впервые улыбнулась, - как
легко мы увлекаемся и охладеваем.
Он тоже улыбнулся и в темноте нашел и пожал ее руку:
- Но есть и исключения...
Доехали они быстро и без всяких происшествий,
