Илья Стогоff. Мачо не плачут
страница №9
... тень?— Вы заметили, что здесь совсем нет белых? Последнее время мне
почему-то хочется здороваться с белыми. Просто потому, что они белые. Даже с
незнакомыми шестидесятилетними бюргерами.
— Подумать только: я доехал до другой части света!
— У света есть только две части: тот свет и этот.
— Вы не находите, что напиваться с утра — это пошло?
Через пару кварталов обнаружилась громадная вывеска "ROBERTSON'S
Department-Store". Внутри был электрический свет и кондиционированный
воздух.
— Желаешь чего-нибудь прикупить?
— Я?! Здесь?! Извини, но с тех пор как я первый раз переспал с
женщиной, я больше не ношу джинсы "Райфл".
На первом этаже стояли столы, заваленные пестрыми тряпками и кедиками
38-го размера. Три любые футболки за восемь ринггит. Любые двое джинсов за
пятнадцать. Папаускас отрыл смешную T-Short. На белом фоне девять пар черных
скелетов сплетались в наиболее популярных эротических позициях. У
скелетов-мужчин член напоминал берцовую кость.
— Бригитка! Бригитка! Хочешь, я куплю тебе такую футболку? А чего?
Будешь носить у себя в Брюсселе.
Начиная со второго этажа, цены выросли сразу раз в пять. Покупателей
почти не было. В секции верхней одежды продавщица, согнувшись на табуретке,
стригла ногти на ногах. Ножницы громко щелкали. Кусочки ногтей разлетались
по сторонам.
Папаускас купил себе бешено дорогие носки. Я дошел до отдела игрушек и
выбрал своему ребенку огромного надувного слона. Может быть, когда я
вернусь... я ведь теперь буддист... и не пью... может, хоть теперь?..
Когда бродить надоело, мы на эскалаторе спустились в полуподвальный
этаж "Робертсона". Здесь имелось несколько баров, кафе и пиццерий. Играла
музыка. Охо-хо! Пять часовых поясов. Два материка. Три океана. И что я
услышал? Осточертевших мне еще в Петербурге "The Cranbеrries"!
Кое-где за столами светлели европейские лица.
Я достал из пакета слона и еще раз его рассмотрел. У него были смешной
хобот и маленькие ушки.
— Блядь! Я здесь всего третий день, а денег осталось!..
— Хочешь одолжу?
— Да пошел ты!
— А чего? Я ж не в обидном смысле. Мне в Карма-Центре выдали
командировочные... И лама, если что, добавит...
— А как я буду тебе отдавать?
— Ты выпей со мной, как человек. И отдавать не понадобится.
— Я ведь, по-моему, уже сказал, а?
Разговаривали мы почему-то по-английски. Бригитта сказала, что все-таки
странный мы народ, русские...
— Русские? Ребята, вы из России?
Мы с Папаускасом вздрогнули и оглянулись. За соседним столиком сидел
краснолицый европеец. Седеющий ежик, накрахмаленная рубашка.
— Мы? Да. Русские.
— Ёбты! Подсаживайтесь! Ёбты! Русские! Ничего себе!
Неожиданный соотечественник улыбался и махал руками. Мы пересели за его
стол. Он спросил, пьем ли мы текилу, и сходил за бокалами.
— Ни хуя себе! Русские! Ёбнйврот! За встречу!
Звуки языка, на котором говорили Пушкин и Толстой, Бригитта слушала с
вежливым вниманием.
— Вы чего здесь делаете? Меня зовут Виталик, а вас? Вот это встреча!
Рядом с ним сидела малайская женщинка. Как обычно,
неопределенно-детского возраста. Помада у нее была жирная, а тени над
глазами ярко-голубые. На серой коже это выглядело будто она испачкалась, а
помыться негде. Она рассмотрела меня и неожиданно проговорила:
— Как дела, морячок?
— Оп-па! Ты научил?
— Проститутка. Только три слова по-русски и знает. Нравится?
— Сколько ты ей заплатил?
— Плюнь! Здесь в порту этого добра!..
Папаускас переводил Бригитте на английский. То, что вечером Виталик
звал на корабль ("Все равно этой твари до утра заплачено!"), переводить он
не стал.
— Когда домой?
— Через десять дней будем в Москве.
— Вот это да! Русских встретить! Наливайте, наливайте! А у меня фрахт.
Я через десять дней буду в Японии.
— В Японии?
— Поехали вместе? С капитаном я договорюсь, а? Он русских тоже уже два
года не видел. А?
— В Японию? Легко! Ты поедешь в Японию? А ты, Бригитта?
— Вас-то чего в эту задницу занесло?
— У нас здесь Конгресс. Религиозный конгресс.
— Религиозный? То-то я смотрю, ты не пьешь.
— Почему? Я пью. Просто жарко. И я не люблю текилу.
— Этот парень решил, что он буддист! Ха-ха-ха!
— Серьезно? Буддист? Тогда тем более надо ехать. Знаешь, сколько в
Японии этих уродов?
Потом Виталик принес еще бутылку текилы. Проститутка облизывала пятую
подряд порцию мороженого. Все это уже было со мной. Моряки... проститутка с
эскимо... непонятная речь вокруг... Едва кончив школу, я с приятелями уехал
в Ригу. Тогда все было точно так же.
Приятелей со мной было трое. С тех пор прошло пятнадцать лет. Я — вот
он... а они...
Поехать именно в Ригу предложил здоровенный двухметровый парень,
которого все называли Хобот. Когда он начинал гоготать, дети писались от
испуга. В Риге Хобот первым делом подрался с тремя моряками. Они бежали от
него, на ходу теряя бескозырки. Он же угощал проституток мороженым. В его
ладони эскимо исчезало, как "Тампакс" в... ну, вы понимаете.
Еще до этой поездки Хобот говорил, что пробовал героин. Мне казалось,
что он врет. В те годы героин был заграничной экзотикой. Прошло несколько
лет, и родители перестали пускать парня в свою квартиру. Для них героин
экзотикой уже не был. Какое-то время Хобот ночевал в подвале собственной
парадной. Рассказывали, что видели его жующим что-то из бачка для пищевых
отходов.
Пока судья зачитывал приговор — лечение в психиатрической лечебнице
тюремного типа, — конвоиры поддерживали Хобота за локти. Он весил тридцать
пять килограммов и сам подняться не мог. Я разглядывал его передние зубы --
черные, выгнившие. За месяц до этого Хобот пытался украсть висящее на
веревке соседкино белье. Тетечка в тапочках и халате выскочила из квартиры и
заверещала. Он ударил ее ножом в глаз. До локтя забрызгал себе куртку.
Клинок утонул в морщинистой глазнице почти по рукоятку.
Второго приятеля звали Герман. Отлично помню, что в Ригу он поехал,
купив первые в жизни кроссовки "New Ballance". Герман был очень модным
парнем. Каждое утро он жаловался, что не может отмыться от запаха вчерашней
подружки. Чем только брызгаются местные сволочи? Его дорогая обувь и форма
носа действовали на девушек, как хук в подбородок.
Через пять лет Герман стал совладельцем модельного агентства. Кроссовки
он больше не носил. Теперь каждый его ботинок стоил как небольшой
автомобиль. Под какой-то из проектов Герман назанимал денег — а проект
провалился. Сумма не была смертельной, все еще можно было уладить. Вместо
этого он решил скрыться, пустился в загул, занял еще и каждый вечер угощал
кокаином дорогих проституток. Кредиторы решили, что разговаривать с
остолопом бесполезно. На счет "Раз!--Два!--Три!" Германа выкинули с верхнего
этажа гостиницы "Санкт-Петербург".
Третьим с нами ездил паренек по фамилии Рубинштейн. Он был единственным
евреем в классе. За это его частенько били. Я тоже бил, но к выпускному
классу мы подружились. Женился Рубинштейн на самой красивой девчонке школы и
вскоре увез ее из страны. Не помню куда. Может быть, в Израиль.
Понятия не имею, почему шесть лет спустя они вернулись. Привезли с
собой двоих, почти не говорящих по-русски детей. Рубинштейн устроился
работать охранником в продовольственный магазин. Получал $2 за смену. Однако
своей раздавшейся в ягодицах жене работать не разрешал. Чтобы не помереть со
скуки, она развлекалась тем, что затаскивала в койку все, на что падал
взгляд. Подвигами хвасталась мужу. Каждый раз Рубинштейн плакал и причитал:
"Ну зачем ты, Леночка?.. Зачем?.."
То лето выдалось жарким. Завидев нас четверых, рижские девушки хлопали
ресничками и окончательно забывали русский язык. Мы громко смеялись и пили
красное, как зрачки графа Дракулы, вино в уличных кафешках.
Все было отлично. Все только начиналось...
Прощаясь, Виталик пытался поцеловать Бригитте ручку и чуть не опрокинул
стол. Когда я доехал до Конгресс-Центра, было совсем темно. Сосед-итальянец
лежал на кровати и читал толстую книгу. Может быть, Библию или телефонный
справочник. Я был трезвый и усталый.
Потом я вроде бы даже успел поспать.
— Слышь? Ты чего, уснул, что ли? Слышь? Извини! Ты не видел моих
носков?
Папаускас говорил свистящим шепотом. Через приоткрытую дверь на него
падал свет. Наклоняясь ко мне, он, чтобы не свалиться, вытягивал пьяные
руки.
— Каких носков?
— Я сегодня в "Робертсоне" покупал носки.
— Здесь нет твоих носков. Ты забрал их с собой.
— Точно?
— Сколько времени? Зачем тебе носки в полвторого ночи?
— Хватит спать. Пошли к казахам. Там в садике у кого-то день рождения.
Девушки есть!..
— Иди в задницу!
— Не пойдешь?
— Я хочу спать. Завтра на заседание...
Выходя из номера, Папаускас всем плечом врезался в дверной косяк.
Я полежал с закрытыми глазами. Потом встал и в темноте нащупал свои
джинсы. В садике вокруг фонарей махали огромными крыльями тропические
насекомые.
Узнать соотечественников ничего не стоило. Таких причесок не делают
больше ни в одной стране мира. В шезлонгах и на траве сидело человек
двадцать. На свету я разглядел, какое стеклянное у Папаускаса лицо. Он
приветственно замычал и представил меня имениннику.
Говорили вокруг по-русски.
— Андрюха! Как хорошо, что мы познакомились! Андрюха! Теперь ты мой
лучший друг!
— Андрюха?
— Да. В смысле — Боря. Ты — отличный парень!
— Боря?
— Я очень тебя люблю! По-мужски, ты понимаешь? Я считаю, что мужская
дружба... это... это...
— Что?
— Ты понимаешь... это...
— Что?
— Слушай, как тебя зовут?
Я взял в холодильнике бесплатную упаковку из шести банок пива и
поставил перед собой. На баночках было что-то написано по-малайски. Когда
упаковка кончилась, я сходил еще за одной.
Огромная желтая луна в черном небе была похожа на галлюциногенный бред.
5
— У тебя есть деньги?
— Великий Будда сказал: деньги — это героин, геморрой и гонорей.
Аминь.
— Может, попросим в кредит? Слышь!.. это... иди сюда!..
— Погоди. Не надо. Заберут еще. Пошли, дойдем до кемпуса.
— А где моя куртка? Вы не видели мою куртку?
— Что будем делать с жабой?
— Але, жаба! Что с тобой делать?
— По-моему, она тухлая. Понюхай, как воняет.
— Да ладно — воняет! Как должна пахнуть жаба? Скажи, чтобы нам
завернули с собой. Казахов угощать будем.
— Она была такая... прямая...
— Кишка?
— Нет, моя куртка.
— Лучше бы она была кривая. Очень бы пошла к твоей роже.
Утро кончилось, не начавшись, а потом мы уже сидели в Чайна-Тауне. По
внешнему виду китайцы совсем не отличались от остальных жителей
Куала-Лумпура. Правда, в Чайна-Тауне на каждом шагу попадались странные
женщины с огромными белыми цветами в волосах. У некоторых цветы были больше
самой головы.
От города китайский квартал был отгорожен стеной. Внутрь нужно было
проходить через украшенную драконами арку. Она похотливо растопыривала
могучие бедра. Мы остановились перед ресторанчиком с открытой террасой.
Официантка выглядела как актер театра кабуки. Лицо у нее было выточено
из слонового бивня. Правда, при жизни слон много курил. Чтобы вокруг столика
образовалась тень, она ловко перегруппировала плиты подвижного потолка.
Передо мной и Бригиттой положили меню. Папаускас сказал, что хочет
лично осмотреть образцы блюд. Официантка увела его на кухню.
— Знаете, что я заказал? Жабу! Вы когда-нибудь ели жабу?
— Какой у них алкоголь?
— Водка. Китайская.
— И сколько ты заказал?
— Слушайте, русские, у вас совесть есть? Вы убьете меня своей водкой.
Водка была разлита в чумазые бутылки с кособокими этикетками. Помимо
гигантской жабы, на столе появилась целая куча тарелок. По террасе поползли
запахи Азии. Даже пьяная, Бригитта ловко махала китайскими палочками для
еды. Мне донести что-нибудь до рта удавалось даже не через раз.
Допив и расплатившись, мы вывалились на улицу. Прошли мимо витрины, в
которой было выставлено фото узенькой китайской задницы с нататуированным
драконом. Споткнувшись, Папаускас начал, не сгибаясь, всем длинным телом
падать на группку китайцев. Те шарахнулись в стороны и проводили нас диким
взглядом.
— У тебя мелочь на джипни осталась?
— Зачем тебе джипни? Пошли пешком.
— А я бы поехал на верблюде. Здесь есть верблюды? Может, поищем?
Улица, по которой мы ползли, состояла из сотен одинаковых ювелирных
лавочек с одинаковыми "Ролексами" из фальшивого золота на витринах. Потом
попалась китайская аптека. Перед ней, на тротуаре, лежали образцы товаров:
связки телячьих хвостов, колбы с сушеными морскими коньками, баночки с
чем-то заспиртованным. Может быть, с невинно убиенными христианскими
младенцами.
Бригитта смотрела по сторонам, брезгливо кривя лицо. Иногда она громко
икала.
— Знаете, гайз, я все время забываю — как называется этот город?
— С ума сошла? Куала-Лумпур!
— Нет, Лумпур — это страна. А как называется город?
Иногда к нам подбегали китайские рикши. У них были визгливые голоса.
Одному, особо доставучему, Папаускас по-русски сказал, чтобы он отъебался,
пока не огреб.
Потом мы оказались на перекрестке.
— О! Я знаю это место! Здесь рядом есть буддийский храм. Зайдем?
— Жарко. Пошли уже.
— Я очень хочу побывать в храме. Мы буддисты или нет?
— Будда Акбар! Ныне и присно...
— А скажи мне, Папаускас, почему у Будды на всех картинках такие
закрытые глаза?
— Главное не глаза. Главное в изображениях Будды это особая шапочка.
Она называется будденовка.
— Я серьезно. Для меня это ОЧЕНЬ серьезно.
— Понимаешь... тохарские влияния... и вообще, буддийская
иконография... начиная с третьего века нашей эры...
— Нет, ты скажи: ему похуй?
— Кому?
— Будде. Ему на нас наплевать, да? Почему он на нас не смотрит?
Мы стояли на перекрестке. К храму нужно было идти налево. Бригитта
тоскливо смотрела в противоположную сторону.
— Мы так и будем стоять?
— То есть в храм не пойдем?
— Пошли в кемпус. У меня еще остался алкоголь. Немного.
— Алкоголь? Ну, пошли.
Храм остался за спиной. Мы дошагали до парка. На газоне из цветов был
выложен огромный циферблат. Стрелки утверждали, что делегаты уже прослушали
доклады и переходят к прениям. Над циферблатом стоял памятник неизвестному
куала-лумпурскому герою. Мы прошагали по аккуратно подстриженной траве.
Герой скривил бронзовое лицо.
В парке росли пальмы незнакомой мне породы. Вдоль дорожек молодые
малайцы подпрыгивали, дрыгали короткими ножками и демонстрировали приемы
восточных единоборств. Перед каждой группкой стояла коробка, куда прохожие
кидали купюры и монетки. В Европе в таких случаях парни танцуют брейк-дэнс.
Мы остановились посмотреть. Единоборцы задергались активнее. Особенно
здорово у них получались боевые выкрики. Папаускас подошел к коробке, где
денег было больше, чем в остальных, и выудил оттуда несколько купюр. Малайцы
ошалело замерли. Нам в спину уперлось их агрессивное молчание.
Мы выбрались на оживленную улицу.
— Один ринггит это сколько в рублях?
— В рублях?
— Ну, хотя бы в долларах.
— Один доллар это восемь ринггит.
— А один ринггит — это сколько долларов?
— Это самое... погоди... так нельзя сказать.
— Короче, на пиво нам хватит?
К Конгресс-Центру мы подъехали на такси. Поднимаясь на этаж, Бригитта
несколько раз споткнулась. Я хватал ее за локоть. Потом она долго шарила по
карманам.
— Shit! Ключей нет!
— Чего?
— А! Есть ключи! Пошли!
Кровать после предыдущей ночи застелена не была. Водку мы допили
чересчур быстро. Она была противной.
— Спустимся за пивом? Или дойдем до liqeur-store?
— Бродить неохота. Поближе ничего нет?
— О! Знаете чего? Меня вчера ирландцы приглашали... или шотландцы?..
не помню. У них есть.
— И что?
— Сходи, а? Триста семнадцатый номер. Это на третьем этаже.
— Почему я? Они ж тебя звали.
— Какая, на хуй, разница? Сходи. Запомнил? Триста семнадцать. Если не
дадут так, скажи, чтобы продали. Денег дать?
— А вы?
— Мы тебя здесь подождем. Только ты не долго, о'кей?
По лестнице я спускался на цыпочках. Ступени коллаборционистски
скрипели. Бдительных малайцев видно не было. Дверь триста семнадцатого не
открывали чересчур долго. Я постучал еще раз. В узенькую щель высунулся
парень с редкими, но вьющимися волосами.
— What?
— Кхм... это...
Парень меня внимательно рассмотрел.
— Ты ведь не из администрации, да?
— Нет. Я журналист. Русский.
— Ну-ка заходи!
На кроватях и на полу сидело человек восемь. Все молчали и смотрели мне
в лицо. В комнате висел странный запах. Может быть, это была и не марихуана.
— Гайз! К нам зашел русский!
Сидящие облегченно выдохнули и принялись вытаскивать спрятанные
бутылки. Прикурили погашенные сигареты. Один стаканчик тут же сунули мне в
руку. У парней были круглые британские щечки. Разговаривали они с тем
шепчущим миккирурковским акцентом, который действует на петербургских
девушек убойнее фаллоимитатора.
— А правда, что русские пьют больше всех на свете?
— Русские меньше всех на свете едят.
— А пьют?
— Не знаю.
— А правда, что вы пьете водку стаканами?
— Неправда. Я не пью водку стаканами.
— Но можешь?
— Могу.
— И "Beafeater" можешь?
— И "Бифитер" могу.
— Ну-ка налейте русскому! Ну-ка покажи! Ого! Ты крутой! Как по-русски
будет hangover?
— Будун.
— Я постараюсь запомнить это слово.
— Можешь не стараться. Когда ты проснешься с утра и услышишь в голове
"Будуммм! Будумммм!" — это и будет hangover по-русски.
Потом я сказал парням, что не мое, конечно, дело, но в таможенных
декларациях по поводу наркотиков было написано... Они сказали, что знают.
Потом я вспомнил о Папаускасе и Бригитте.
— Знаете чего? У меня выше этажом сидит приятель. И девушка. Я их
позову? Вы как?
— Девушка? Русская?
— Из Бельгии. Я схожу?
— Зачем? Пошли лучше к ней. У нее есть подружка?
Комнату запирали долго. Поднимаясь по лестнице, старались не шуметь и
не брякать бутылками. Все прикладывали пальцы к губам, шипели "Тссс!" и
хихикали.
Я аккуратно, чтобы не шуметь, открыл дверь и просипел: "C'mon!"
Папаускас метнулся с кровати и начал торопливо натягивать джинсы. Парни
ввалились в комнату, выставили на стол бутылки и начали разом говорить.
Бригитта простыней накрыла голый живот.
— Стучаться надо!
— Жуй хуй! Приличные люди в таких случаях запираются. И вообще, говори
по-английски. Невежливо.
— А вламываться без стука вежливо?
Все познакомились, все выпили, все заговорили. Бригитта сходила в
туалет, натянула какие-то джинсы. Первый стаканчик она выпила залпом.
— I'm sorry, а у вас нет радио?
— Бесполезно. Я пробовал. Здесь нет FM-станций.
— Здесь?! Нет?! FM?! Станций?! Гайз, куда мы попали?!
— Папаускас! Прекрати! Своим дезодорантом ты провонял весь
Куала-Лумпур!
— Это не дезодорант. Это средство от насекомых.
Он сидел на полу и пытался общаться с длинным, заросшим ирландцем. Тот
задавал вопросы и кивал вежливой головой.
— Ты тоже русский?
— Да. Я русский.
— Чего ты его слушаешь? Какой он русский? У него фамилия Папаускас!
Чухонская морда!
— Что значит это слово?
— Он НЕ русский.
— А ты — националист!
— О! Я много читал о русских фашистах! В России есть фашисты?
— В России русскими фашистами могут быть только евреи.
— Почему?
— Когда русские фашисты видят настоящего русского, они пукают от
огорчения и садятся учить иврит.
— Почему?
— Ты когда-нибудь видел живого русского? Настоящий русский туп и плохо
пахнет.
— Но ты хорошо пахнешь.
— Во-первых, еще не вечер. А во-вторых, я не настоящий русский. Я живу
в Петербурге. В моем городе евреям все-таки удалось ввести моду на одеколон.
— В России много евреев?
— Россия испортила даже евреев. В последнее время они тоже плохо
пахнут.
— Ты православный?
— Православный? О! Русская церковь! Когда святые в раю слушают блеяние
русских попов, они морщатся и блюют!
— Ты не любишь Православную церковь?
— Как ее не любить — такую? Пусть блюют святые — я не святой! Я
люблю даже такую бессмысленную штуку, как русская церковь! Я обожаю все
русское! А все западное я терпеть не могу!
— Надо же. Мы сидим... пьем. А ведь когда-то наши страны были врагами.
Если бы Россия и НАТО стали воевать, ты думаешь, вы бы победили?
— А ты сомневаешься? Вспомни Вторую мировую!
— И что?
— Ты думаешь, в такой великой стране, как Россия, не нашлось бы ста
миллионов героев, готовых отдать жизнь ради светлой цели? Ради того, чтобы
наши генералы могли строить дачи еще и в Майами?
— Ста миллионов?!
— Да! Да! Миллионов!
— Я не понял, ты любишь свою страну или нет?
— Охуел? Разумеется люблю! Я fuckin' люблю свою страну! Я ее обожаю! Я
люблю в ней все! Особенно еврейских девушек!
— А русские девушки?
— Ты можешь себе представить пятьдесят миллионов аноргазмических
блядей?
— Не могу.
— Приезжай в гости. Я покажу, как это выглядит!
— Все-все-все русские девушки — бляди?
— Да. Только они не любят делать fuck. Делают со всеми подряд, но не
любят. Просто это особый подвид блядей.
— А что они любят?
— Русские девушки любят оральный секс.
— Правда?
— О! Оральный секс — это национальное лакомство русских девушек! Ты
знаешь, что в России не бывает изнасилований?
— Почему?
— Дело в том, что у русских девушек есть анатомическая особенность. У
них по-особому устроен язык. Им ничего не стоит заняться оральным сексом с
первым встречным. Но они физически не способны произнести невыносимое слово
"Нет!".
— Правда?
— А знаешь, почему? Я тебе скажу! Только это секрет, ладно? Дело в
том, что русские девушки терпеть не могут оргазм.
— Почему?
— Я читал, что на Западе мужчины борются с преждевременным
семяизвержением?
— Да. Бывает.
— А в России девушки стонут: "Да когда ж ты, сука, кончишь?!" Русские
девушки презирают оргазмы. Они делают нам оральный секс. Они вытягивают свои
губки, трогают пальчиками наши русские задницы — все что угодно, лишь бы не
оргазм! Отличная страна!
— Ты меня расстраиваешь. Я читал, что русские девушки недурны...
— Недурны?! Да это лучшие девушки на свете! Правда, русские мужчины
предпочитают целоваться не с ними, а с собутыльниками. Стыдно, но признаюсь:
мы никогда не целуем своих замечательных девушек. Зато, когда напиваемся,
целуемся между собой. Кстати, не пора ли начать?
— У вас много гомосексуалистов?
— В моей стране гомосексуалистов бьют. А самым унизительным занятием
для русского мужчины считается останавливать скачущих коней и заходить в
горящие деревенские дома.
— Вот это да! Вот это страна! Хотя у нас пидоров тоже не любят...
— Серьезно? Слушай, как называется место, откуда ты приехал? Может, мы
родились в одной и той же стране?
— Russia uber alles!
Потом "Бифитер" кончился. Ирландцы... а может, шотландцы?.. посчитали
наличность и предложили сходить в бар. На улице было уже темно. Постовой у
ворот что-то бубнил и тер глаза. Бар отыскался быстро. В нем было светло и
чисто. По стенам висели картинки с перекошенными малиновыми рожами.
Возможно, они изображали посетителей, уже хлебнувших местного алкоголя.
У стойки стоял невысокий малаец с аккуратной прической.
— Can you buy... в смысле sell me... э-э-э... bottle of rum?
— No.
— Why?
— `Cos I'm a costumer, as you.
— Ты, сука, умничать будешь? Тебе, суке, усы давно не отрывали?
На купюрах глумились незнакомые азиатские морды. Ирландцы орали и
проливали алкоголь на стол. Того, что сидел рядом, я называл Джейсон, хотя
его звали как-то совсем иначе. Я без конца оказывался в тесном туалете и
бился плечом о стену.
Несколько раз к нам выходил хозяин бара. Он затравленно улыбался и
спрашивал, будем ли мы заказывать что-нибудь еще. Когда мы возвращались к
Конгресс-Центру, кто-то из ирландцев бросил камнем в проезжавшую машину.
Ворота были уже заперты. Все полезли через забор. Кривоногий Джейсон
писал в траву и громко смеялся. В траве что-то шебуршилось и попискивало.
Потом он лез по отвесной стене в номер девушек. Мне казалось, что светящееся
окно нарисовано на фасаде. Девушки верещали и кидались в ирландца пустыми
банками из-под пива.
Папаускас обессиленно сползал в шезлонге. По его футболке были
размазаны зеленые слюни.
— Нася-а-а!.. Иди ибаца!.. Нася-а-а!..
— Какая Настя? Приди в себя! Здесь нет Насти.
— А кто есть?
— Здесь только Бригитта.
— Бригитта-а-а!.. Иди ибаца!.. Бригиттта-а-а!.. Ты меня слышишь?.. И
Настя пусть тоже идет!..
Потом мы сидели в комнате. Иногда кто-то ненадолго засыпал. Может быть,
это был я. Вокруг было чересчур много алкоголя. В бутылках, в пластиковых
стаканчиках и просто так.
Бригитта клала мне голову на плечо. Голова была невыносимо тяжелой. В
черных волосах белели кусочки рвоты.
— Убери, на хуй, свою голову... вон сидит Папаускас... я-то при чем?..
слышишь?.. а то восемь минут первого... и денег нет... вдруг — хоп!..
разворачивается "четыреста пятидесятый"... когда приехали, я ей говорю: "Иди
сюда!"... она говорит: "А ухаживать?"... я говорю: "Глаза у тебя...
красивые, короче... иди сюда!"... она ушла, а я даже встать не мог, чтобы
дверь закрыть... до утра лежал и водку из горлышка пил... в темноте... я
ведь, между прочим... ты знаешь Эрика?.. он интеллигентный парень...
кокаином раньше торговал... с Дэйвом Гэаном два грамма за сутки вынюхал...
вот и убери свою голову... от тебя членом пахнет... он мне до сих пор
должен... но я не спрашиваю... мы у медсестры стеклодола спиздили... и в
кружке с чифирем развели... чуть не сдохли... Паша-Лорд ангелов слышал... а
потом себе в трусы кончил... хотя... его майор КГБ полночи сапогами по
голове лупил... а ты с Папаускасом!.. нет, я понимаю... но ты тоже скажи...
падла с патлами... чего тебе надо?.. я ведь в 90-м году... как раз Германии
объединялись... а она моряком была, представляешь?.. девушка-моряк!.. всю
прихожую ей обоссал... сука фашистская!.. и я захожу в бар... хотел поменять
"Левайс" на новые "Найки"... а "Левайс" 846-й!.. это ж модель-клеш!..
понимаешь?.. когда человек лох, его не то что в клубы... его в метрополитен
приличный не пустят... мы там коньяку выпили, марихуанки покурили... а потом
бармен мне голову ледорубом проломил... ты меня слушаешь?.. слушаешь или
нет?.. я ведь... мне в два часа ночи Яша звонит... говорит: "Можно я к тебе
барабанщика „Laibah" приведу?"... а пришел с татарами... подстава,
блядь!.. мне ведь с утра на работу... я знаешь, кем работал?.. там такие
телки!.. а еще портным, и инструктором по велоспорту... и... если бы от тебя
моим членом пахло, это ничего... но ведь чужим!.. потому что негритосы возле
бара "Карелия" Леху Бабаева ногами в асфальт втоптали... пятеро одного... в
мясо!.. они хорошие парни, поняла?.. и я тогда говорю: "Дай таблетку за пять
долларов"... а он?.. потом говорю: "Дай за десять"... потом за двадцать... а
он говорит, что сейчас позовет охрану, и драться лезет... ты понимаешь?.. я
его до этого угощал... и пока мы нюхали, он у моей девушки шестьсот
пятьдесят долларов из сумочки спиздил... и тут еще этот череп... знаешь,
сколько я зарабатываю?.. ты сама не знаешь, чего ты хочешь... я с ним
разговариваю... я всех угощал, но знаешь, сколько я зарабатываю?.. у меня
приятель есть... с тремя высшими образованиями... он в боулинге работает...
я ему сказал, на какие деньги я живу, а он заплакал... ты понимаешь?.. при
таких зарплатах война скоро начнется... а ты... с Папаускасом!.. ты меня
слушаешь?.. сука, почему ты не слушаешь?
За окном светало. На кровати, завалившись, спал Папаускас. У него были
огромные пальцы ног. Каждый из них напоминал почкующуюся брюкву.
Бригитта икала.
— Ты меня слушаешь? Убери голову.
— Speak English.
Когда я понял, о чем она, то надолго задумался. В комнате становилось
все светлее. Бригиттина голова все еще давила мне на плечо.
6
Где-то к пятому дню Папаускас стал совсем плох. Его бил озноб. Он до
подбородка натягивал одеяло и зеленел лицом.
— Это малярия!.. Мой желудок!..
— Пошли, а?
— Какие симптомы у малярии? От малярии можно умереть?
— Главное влей внутрь первый стаканчик. Потом станет легче...
— Точно! Это малярия! Мой miserible желудок!
— И вообще. Скоро должно открыться второе дыхание... Поверь, я знаю.
— Когда это — "скоро"?
— К завтрашнему дню точно откроется.
Перед этим каждое утро он вваливался в мой номер, глупо хихикал и тер
все еще пьяные глаза.
— Куда ты вчера делся? На хрена ты приволок из бара тех троих
гангменов? Неужели не помнишь? Лама нас выебет. Пошли?
И мы шли.
Ни на одно заседание я так и не попал. В Конгресс-Центр мы возвращались
только переночевать. Иногда заскакивали в столовую, пытались украсть немного
еды. Окинув меня взглядом, администратор-малаец как-то поинтересовался: в
какой именно стране носят такие странные национальные костюмы?
На ламу я натолкнулся только однажды. Он заулыбался и спросил, когда же
я наконец зайду? Где вообще пропадаю?
— Простите, лама. Читаете ли вы местную прессу?
— К сожалению, я не владею малайским.
— Сенсация! По последним данным, Будда, он же Просветленный, он же
принц Гаутама, был гомосексуалистом!..
— Да?
— Причем пассивным...
— Да?
— Именно поэтому я не имел возможности зайти к вам.
— Sorry, почему "поэтому"?
— Я был обязан срочно выпить за упокой души пидораса, пидорасциониста
и пидрастеника Будды. Это был мой гражданский долг.
— По отношению к Будде нельзя сказать "за упокой души". Согласно
буддийской доктрине, у человека нет души.
— Серьезно? Вы расстраиваете меня, лама! Знал бы, что у меня нет души,
давно бы ее продал. Кстати, не интересует? Душа во вполне рабочем состоянии.
Иногда шел дождь, хотя чаще не шел. Может быть, я просто не обращал
внимания. Я просыпался в насквозь мокрой постели. Пот стекал по шее и
впитывался в подушку. На полу валялись обгорелые кусочки чего-то, мятые
пивные банки, связки нижнего белья, недоеденная пища, рваная бумага и еще
очень многое. В половинке скорлупы кокоса лежали окурки, очистки фруктов,
использованные презервативы. На подоконнике и письменном столе громоздились
липкие чашки, усыпанные пеплом тарелки. В книжном шкафчике кто-то разбил
стекло. Его осколки поблескивали в ковре. Простыня с кровати была стащена на
пол, порвана и перепачкана следами ботинок. Воняло мочой и алкоголем. На
стенах желтели жирные пятна. В переполненном унитазе стояла серая вода.
Территория итальянца сжималась... и сжималась... потом я заметил, что он
перестал ночевать в комнате.
Восстановить последовательность событий не представляется возможным. В
закрывающемся банке я доказывал охраннику с винтовкой, что Папаускас это
Бэтмен, а я — Робин. Еще помню странную вечеринку в незнакомом районе
Куала-Лумпура. Жилища аборигенов были выстроены из картонных коробок,
отломанных автомобильных дверец и кусков рассыпающегося бетона. Под
пальмами, укрывшись газетными листами, спали чумазые малайские бомжи. Солнцу
было стыдно освещать эту дыру. Понятия не имею, как меня туда занесло.
Папаускаса видно не было. Я сидел в окружении голых малайцев. На
некоторых имелись только набедренные повязки. Их ребра вызывали ассоциации с
мумией, лежащей в Египетском зале Эрмитажа. Правда, мои собутыльники
казались менее упитанными.
Из травы торчали огромная бутылка и горка порубленных фруктов. Я смутно
догадывался, что за алкоголь уплачены мои деньги. Стаканчик был один на всех
— старый, бумажный, с изжеванными краями. Пили по очереди.
Слева от меня сидел совсем седой дядечка. У него был... не знаю, как
называется... церебральный паралич?.. каждая его конечность жила собственной
жизнью. Когда подошла очередь, малайцы налили ему из бутылки и замерли. Он
протянул к стаканчику непослушную руку. Рука долго извивалась и не желала
подчиняться.
Я захохотал.
Дядечка все-таки ухватился за стакан. Жидкость выплескивалась и
забрызгивала сидящих вокруг. Малайцы молчали и опускали глаза. Из стаканчика
продолжали вылетать капли. Все были уже насквозь мокрыми.
Я хохотал громче.
Наконец он влил остатки алкоголя в косо прорезанный рот. Складки лица
тут же пришли в хаотичное движение. Паралитик долго... очень долго...
направлял кубическую руку к фруктам. Проглотить алкоголь без закуски ему не
удавалось. Все молчали. Я хлопал малайцев по спинам и спрашивал, почему им
не смешно?
Прежде чем разлить следующую порцию, крепыш с узловатыми мышцами под
серой кожей, мешая редкие английские слова с множеством малайских, объяснял
мне, что седой эксцентрик — его отец. У них в стране не принято смеяться
над родителями. Их нужно уважать, я понимаю? Я отвечал, что мне насрать.
Пока он, сука, пьет за мой счет, я буду делать что хочу! Это ясно?! Ясно или
нет?!
Я проснулся в четыре утра в собственной комнате. Очень четко осознал,
что сейчас умру от голода, бросился к столовой. Она была закрыта. Я выскочил
за ворота. Улицы заволакивал потный и плотный туман. Уже на три метра вперед
было ничего не разглядеть. Если из этого белого мрака на меня накинется
тропический гад-людоед, я буду абсолютно беззащитен.
Стояла жара, а я покрывался инеем. Я бежал все быстрее. Что я здесь
делаю? Думать об этом было немного страшно. Чтобы отвлечься, я как
Винни-Пух, в такт шагам, сочинял стихи. Они тут же забывались. Помню только,
что речь шла о мохнатых, взаимно принюхивающихся Дыре и Штыре.
Мы сидели с Папаускасом в пабе. Я вдруг обратил внимание, что пот он
вытирает грязными семейными трусами. После каждого глотка достает их из
кармана джинсов и вытирает. У себя в карманах иногда утром я обнаруживал
целые россыпи пестрых одноразовых зажигалок. А иногда — не обнаруживал.
Проследить закономерность не удавалось. Думал я об этом очень усердно и
из-за чего началась драка, заметить не успел.
Все орали. Трещала мебель. Кто-то, защищая голову, пытался пробиться к
выходу. Папаускас обеими руками держал стул с металлическими ножками. Трое
аборигенов кидали в него бутылками и пытались загнать в угол.
Я отлично знал, как следует поступить. Не вынимая зажатую между пальцев
сигарету, следовало врезать ближайшему малайцу по глазам. Когда он ослепнет,
согнется и заорет, нужно сбить его с ног и несколько раз ударить носком
тяжелого ботинка в висок. Я должен убить ублюдка. Он должен сдохнуть. Сгнить
в жирной почве. Стать перегноем.
— С-сука!
Тяжелых ботинок на ногах не было. Были пляжные тапочки. Сзади на меня
навалилось сразу несколько жарких тел. Некоторое время я видел только
заплеванный, усыпанный пеплом пол. Руками обхватывал огромную, гудящую
голову. Где-то под потолком носился визгливый голос Папаускаса.
Когда приехала полиция, меня за подмышки подняли с пола и усадили к
стене. Кто-то принес мокрое полотенце. Я клал его на пылающее лицо.
Папаускас курил и мелко сплевывал на пол. Фильтр его сигареты окрашивался в
цвет крови.
У полисменов были светлые рубашки, черные брюки и аккуратные ботиночки
детского размера.
— Вы туристы?
— Мы музыканты ансамбля буддийской песни и пляски "Нирвана". Наш девиз
— "Каждому мужчине нирванную целку!".
— Прекрати! Они нас посадят.
— Белых нельзя посадить.
— Обрисуйте суть произошедшего. С чего началась драка?
— Видите этого... в рубашке? Запишите в протокол: я его рот ебал, ебу
и ебать буду. Записали?
Как ни странно, нас все-таки отпустили. На прощание Папаускас сказал
полисмену, что его рожа похожа на мошонку. Я хотел перевести это на
английский, но не смог вспомнить слово "мошонка".
Счет дням был потерян. В какой-то из них у меня разболелся зуб. Я не
стал обращать внимания. Зуб удивился и перестал. Шагая по улице, я вдруг
разглядел в толпе свою жену. На ней был надет свитер, который я два года
назад купил в Москве. Ее лучший свитер. Я бросился вдогонку... я точно знал,
что скажу. Жена нырнула в подворотню и исчезла. Наверное, она еще не успела
остыть после омерзительного последнего скандала.
Я залпом выпил бутылку пива. Попробовал рассказать Папаускасу о своей
личной жизни. Ему было не интересно.
— Как дети! Кого ни спроси — у всех проблемы! У каждого --
несчастная, блядь, любовь!.. Только у меня все в порядке.
— А кого ты любишь? Светлое пиво?
Однажды деньги кончились. Мы отправились к Бригитте и, сидя на полу,
пили "Wild Turkey". Я помнил, что внизу, в столовой, есть еще холодильник,
полный бесплатного пива. Это грело.
Бригитта рассказывала, что члены у малайцев, оказывается, большие. Сами
малайцы маленькие, а вот члены — большие. Ну не парадокс ли? По цвету члены
от европейских не отличаются... да и по вкусу тоже. Потом она стала
засыпать, прямо со стаканом в руке. Папаускас строил мне страшные рожи и
глазами показывал на дверь. Я сказал, чтобы он недолго, и вышел в прихожую.
Стоять было скучно. Я докурил сигарету, допил виски. На вешалке висела
бригиттина сумочка. Сперва я распихал по карманам все найденные деньги.
Потом подумал и забрал два тяжелых серебряных перстня. Их можно будет
поменять на бутылку чего-нибудь крепкого.
Мы с Папаускасом ехали в такси. Он рассказывал, что от онанизма у него
в ушах растут волосы. Рядом с водителем сидел толстый малаец. До этого мы
пили в кафе, а толстяк с двумя подружками сидел неподалеку. Он спросил у
меня, холодно ли в России? Я ответил, что очень: когда русские девушки
решают станцевать стриптиз, это занимает несколько часов. Через полчаса
толстяк отправил своих девиц домой и теперь переводил водителю, чтобы тот
ехал к Эрмита-стрит.
— Там действительно много проституток?
— Там ОГРОМНОЕ количество проституток!
Я думал о том, что отправлять тех двух девушек... а потом платить
проституткам... нет ли в этом ошибки?.. логично ли это?
Причинно-следственные связи выглядели потусторонне. Будто по грудь стоишь в
кастрюле с остывшей геркулесовой кашей. Перед глазами текла могучая река. На
сиденье я почти лежал. Каждая клетка тела была пропитана тухлым.
Папаускас сказал, что вон та, с кульком, ему нравится.
— Я не уверен, что это проститутка. У нее на руках ребенок.
— Это ребенок? Bullshit! Поговори с ней.
Толстяк открутил стекло, высунулся наружу и залопотал. Девушка
заглянула в салон и что-то ему ответила.
— Она согласна. Десять долларов за двоих.
— Пошла она на хуй! В долларах я не плачу даже дома. Пусть берет в
этих... как называются ваши деньги?
— О'кей. Восемьдесят ринггит.
— Пятьдесят.
— Прекрати душиться. Переведи, что мы согласны на восемьдесят.
— Она говорит, о'кей. Только деньги вперед.
Мы выбрались из машины. Проститутка едва доставала мне до плеча. На ней
была обтягивающая футболка и длинная цветастая юбка. Внутри кулька что-то
сопело.
Чуть в стороне стояло человек десять тинейджеров. Тощими задницами они
опирались на сиденья велосипедов и смотрели в нашу сторону.
— Она говорит, чтобы вы отдали деньги этим парням.
— А ребенок? Я не хочу, чтобы она брала с собой ребенка.
— Ребенка она оставит здесь. Но вам придется подождать. Вы отдадите
деньги, и она купит себе героин. Поехать она сможет, только сделав инъекцию.
— Героин?
— Да. Эти парни на велосипедах привезут ей героин.
— Папаускас, поехали отсюда. Это подстава.
— Прекрати шизофренировать.
— Какой героин в этой Малайзии? Ты читал таможенную декларацию? Мы
отдадим этой пердуле деньги и окажемся в полиции. Я тебе говорю: это
подстава!
— Дай сюда восемьдесят ринггит. И успокойся.
Проститутка передала ребенка, отсчитала несколько купюр и села в
машину. Один из велосипедистов тут же укатил вниз по улице. Папаускас
подошел к оставшимся.
— Если он не вернется, я убью вашу подругу. Понимаете по-английски?
Gonna kill her! Понимаете?
Они улыбались.
— Ее блядского ребенка тоже убью. You know? И вас. Зря улыбаетесь. Вы
просто не знаете, с кем связались. Я выпущу ваши вшивые малайские кишки.
Понимаете?
Малайцы улыбались и кивали. Потом велосипедист вернулся. Он тяжело
дышал и вытирал пот. Нырнув в окно машины, он передал проститутке газетный
сверток. Всю дорогу она гладила меня по щеке и что-то говорила. Папаускас
спрашивал у толстяка, участвует ли он в вечеринке? Если надо, мы можем
немного ей доплатить. Будешь или нет?
Последнюю ночь перед закрытием Конгресса я провел в собственном
непроницаемо темном номере. Итальянец затравленно копошился в углу. Он был
похож на крысу, которую когда-то в Петербурге я убил ударом швабры по
маленькой голове. Ни я, ни Бригитта не обращали на него внимания. Иногда я
говорил, чтобы она отвлеклась, и протягивал ей липкую пузатую бутылку.
— Бедная мусульманская страна Малайзия! В ней и так было очень немного
алкоголя. А когда мы уедем, его не останется совсем...
Сползая обратно вниз, Бригитта неудобно переваливалась и кряхтела.
Кожей я чувствовал, как мелко дрожат ее губы. Время от времени она
прерывалась и, всхлипывая, произносила английские слова.
— Потом поговорим. Продолжай.
— У него были ноготки.
— У кого?
— У моего ребенка.
— Бригитта! У тебя НЕТ детей! Не отвлекайся!
Ягодицами она упиралась в крашеную стену. Над моим животом повисал
шатер ее черных волос.
— А у него большие ногти?
— У кого?
— У твоего сына?
— Ногти?
— Да. Большие?
Хлюпающие звуки. Вкус невидимого алкоголя. Луна, отражающаяся в
итальянских очках без оправы.
— У моего ребенка были ма-аленькие ноготочки. Крошечные... Рука как
мой палец... а на ней ноготки.
— What all this shit does fuckin' mean?!
— Он был маленький... красный... мокрый... Мой маленький героиновый
наркоман. С ноготками. Может быть, у него еще не было глаз, но ногти у него
уже были.
Иногда эрекция пропадала совсем. Мокрый член обессиленно прилипал к
животу.
— Врач сказал, что он все равно бы не выжил...
— Да кто, черт возьми?!
— Мой сын.
— Сын?
— Вообще-то я хотела девочку. Я бы заплетала ей косички. У нее были бы
длинные волосы, а в них большие банты. В детстве мама всегда заплетала мне
косички с бантами... Но врач сказал, что он был мальчиком.
Я еще раз отхлебнул из бутылки. Подумал, что, может быть, меня наконец
вырвет.
— Перед тем как из него стали делать косметические средства, врач
показал мне моего сына.
— Косметические средства?
— Да. Кремы. Лосьоны от морщин. Из моего ребенка получились отличные
косметические средства. Очень дорогие. Мне не по карману покупать такие
лосьоны. У себя дома я зарабатываю очень мало денег.
— Да ладно тебе! У тебя и так отличная кожа.
— Спасибо.
Потом итальянец вскочил. Что-то выкрикнул. По пути к двери несколько
раз споткнулся. Перед тем как дверь захлопнулась, яркий свет успел лизнуть
белую бригиттину кожу.
— Он не вызовет полицию?
— Доделай наконец... То, что делаешь.
— Сейчас. Извини. Я сейчас.
В бутылке оставалось невыносимо много алкоголя. Закрывая глаза, я
видел, как рулеточный шарик скачет по разноцветным секторам. Они бешено
вращались.
Интересно... я выиграл?.. или проиграл?..
— У тебя есть сын. Тебе хорошо. А у меня уже никогда не будет детей.
Шарик продолжал скакать. Колесо вертелось все быстрее.
7
Церемония закрытия Конгресса "Религиозная Молодежь На Порогое Третьего
Тысячелетия" проходила на открытой площадке позади столовой.
Выступающие взбирались на невысокую сцену и что-то говорили.
Развешенные на пальмовых стволах динамики фонили. Голоса бились в
бесконечном эхо. Небольшую речь произнес и лама Геше Чокьи Нидал. Я не смог
разобрать ни слова.
Все хлопали в ладоши, улыбались, обнимались, говорили, как жаль, что
приходится расставаться. Под конец хором спели песню.
Я чувствовал себя превосходно. Ничего не болело. Правда, настораживали
громкие звуки. От хлопанья дверей возникало желание забиться наконец в
истерике. Кроме того, вокруг ощущалось странное движение... Очень странное,
неуловимое движение... Враждебное мне движение...
Ногти были такими грязными, что не отмоешь. Местами они были отломаны
до розового мяса. Пальцы насквозь пропитались куала-лумпурской грязью.
Выкинуть их на хуй, завести себе новые. Еще была изжога. Но она как раз
беспокоила не очень.
— На этом наш Конгресс завершил свою работу. Огромное всем спасибо!
Делегаты зааплодировали еще усерднее. Я выбрался из толпы и побрел в
столовую. Отыскал Папаускаса. Интересно, моя небритость тоже так
омерзительно выглядит?
— Малайцы — суки. Полночи орали у меня под окном: "Торпедо! Москва!"
Ты не слышал?
— Вроде нет. Я сплю крепко.
Мы посидели молча.
— Какое сегодня число?
— Улетаем завтра. Если ты об этом.
— Уже завтра? Как-то все... быстро получилось.
— Быстро?
Я положил себе мяса. Хотя обычно не ем мясо с утра. Руки казались
мягкими, слабыми. Мясо съелось незаметно. Ниже диафрагмы повисла
торжественная тишина. Я положил себе еще порцию. Потом вдруг понял, что
сейчас меня стошнит.
Столовая была особенно огромной... необъятной... а я был маленьким. Уже
настолько маленьким, что меня можно было безнаказанно ругать, но еще не
настолько, чтобы стать совсем незаметным. С размерами вообще возникали
проблемы.
Вокруг сидели люди. Много людей... или мало людей? Где-то я определенно
видел эти лица... но где? У людей были поджаты нижние губы. Может быть, они
знали обо мне какую-то стыдную тайну? Вообще все обо мне знали? Каждое лицо
было как удар... било в диафрагму. Хотелось зажмуриться и быстро-быстро
замотать головой. Еще хотелось никогда в жизни не рождаться.
Я несколько раз пятерней поправил собственную прическу. На ощупь она
напоминала женскую промежность. Над верхним веком билась венка. Ритму
позавидовали бы и "The Prodigy". По ту сторону зрачков толкались обломки
неправдоподобных воспоминаний. Ни один из них не составлял и трети истории.
Какие-то хари... ничего не значащие слова... И — ни малейших намеков насчет
КОГДА все это могло происходить.
Наверное, тридцать лет это много. И я уже не тот, что был. Помню,
только начав работать журналистом, я постоянно возил свои материалы в
Москву. Там первый в моей жизни редактор как-то поинтересовался, продается
ли в Питере пиво "Афанасий"? Спросил, не хочу ли я попробовать? Для начала
мы купили ящик.
Через пять дней редактору сообщили, что если ему дорога его должность,
то на работу неплохо бы выйти. Еще через неделю редакторова жена выставила
нас на зимнюю московскую улицу. И что? Когда после трехнедельного отсутствия
я таки вернулся домой, то уже на следующий день был в состоянии сесть за
компьютер. Немного беспокоили бегающие по монитору тарантулы — но больше
ничего!
А теперь?..
Я вышел в садик. Побродил по территории Конгресс-Центра. Нужно было
срочно что-то предпринимать. Может быть, куда-то бежать. Может быть, домой,
в Санкт-Петербург.
Я дошел до ворот, вышел на проспект, заковылял прочь. Поднял руку,
поймал джипни. Куда я еду? Во взглядах куала-лумпурцев угадывалось
презрение. Я понимал, что следует встать, откашляться и решительно
извиниться. Когда сидеть стало невыносимо, я вылез. Спускался и поднимался
вместе с узкими улицами. Потом узнал площадь и мечеть. Ту самую, которую
видел в самый первый день.
Господи, когда это было? И со мной ли это было? И вообще — это было?
На веревках висело жуткое белье. Вдоль стен сидели серокожие аксакалы.
Бегали голые дети неопределенного пола. В натянутом через реку гамаке
по-прежнему спали. Ну да, все правильно. Пагода буддийского монастыря Сумбун
по-прежнему торчала над крышами домов.
Я долго стоял перед лесенкой, ведущей к дверям. Потом поднялся. Под
козырьком висела прохлада. Дверь была заперта. Все еще заперта. Я сел на
корточки, прислонился к двери спиной и выкурил сигарету. Тело под кожей
дрожало, как мармелад. Я дернул за ручку последний раз, спустился и свернул
за угол.
Звук моих шагов был слышен даже в соседнем с Малайзией королевстве
Таиланд. Однако Будда не среагировал. Глаза закрыты, руки спокойны, лицо
непроницаемо.
Я потянулся за сигаретами, но передумал. Почему все-таки у него такие
закрытые глаза?
— Слышь, это...
Я сказал это вслух. По-русски. Удивился звуку своего голоса.
— Будда! Ты слышишь меня?
Я медленно, не очень уверенно опустился на корточки. Коленями коснулся
земли.
— Послушай меня, Будда. Ты послушай, а я попробую сказать, о'кей?
Из-под волос на лицо скатывались капли жирного пота. От жары
закладывало уши.
— Я буду говорить, Будда, а ты слушай! Хотя бы слушай! Или с тобой
нельзя говорить ТАК? Хотя почему нельзя? Ты ведь такой же, как я. Только
большой, сильный и умный. Но тогда тем более выслушай. Сильный должен быть
добрым. Или тебе все-таки насрать?
Будда был многотонный, неправдоподобно огромный. Может быть, он не
понимает по-русски?
— Что с твоими глазами, Будда? Почему ты не смотришь на нас? Посмотри,
а? Хватит сидеть у себя в нирване! В нирване каждый может... но я-то не в
нирване!.. слышишь?.. мне говорили, что ты любишь
