Владимир Соловьев. Три рассказа
страница №2
...тские шмотки, да и им с невесткой тоже перепадает. В Нью-Йорке нараспродажах можно купить все вдвое-втрое дешевле, чем в Ситке, где на весь
город один светофор и ни одного универмага. Вот почему моя невестка делает
стойку у каждого торгового молла, а я терпеть их не могу: безликая
американа, задержка на час-два. Пока она рыщет по магазинам, я наедине с
умным, трудным, невозможным Лео.
- Каждый из вас несет по человечку, - шутит встречный парень, имея в
виду Лео у меня в рюкзаке за спиной и неизвестно кого в животе моей
невестки.
- Что делать, когда он проснется? - кричу ей вдогонку.
- Дай ему грудь.
Едва продрав глаза, Лео начинает качать права, чувствуя мою слабину.
Формально я восполняю отсутствие горячей родственной любви к невестке и даже
внуку. А если я вообще безлюбый?
Когда-то, в начале жизни, я обвально влюбился, и хоть были, понятно, у
меня потом увлечения, но все какие-то однобокие, без особых волнений. Именно
поэтому, наверно, жена ни к кому из моих пассий, зная об их существовании (с
моих же слов), не ревнует. Впрочем, им самим нужно от меня только то, что
мне нужно от них, ни о какой любви и речи нет. "Какая там любовь, когда есть
секс!" - циничная, но точная формула. Было, правда, одно исключение -
переживаю до сих пор. Так мне тогда и сказала: "Ты - урод. Твоя любовь к
жене выела все чувства, оставив остальным одно только любопытство. И даже
твоя похоть на самом деле - любопытство".
Мой сын перед тем, как смотался от нас обратно в Ситку, успел поведать,
что у индейцев уж не помню какого племени есть понятие vagina dentata,
зубастой вагины: секс как истощение мужской силы. В моем случае верно
вдвойне. На единственную любовь я истощил весь мой эмоциональный потенциал.
Каждому человеку положена квота любви, свою я истратил до конца, а
писательство и есть любопытство.
Куда меня занесло!
Легче было бы путешествовать, доверь мне невестка руль на всю поездку,
но после аварии в Квебеке, о которой я имел глупость рассказать моему сыну,
а он - ей, моя невестка допускает меня до руля только когда мы едем по
пустыне и столкнуться я могу разве что с кактусом saguaro, если бы тому
вздумалось выбежать на дорогу. Не говоря уже о городках типа Таоса или
Санта-Фе в Нью-Мехико, куда она въезжает сама. Мои ссылки на Нью-Йорк,
который не чета Санта-Фе и где я гоняю по всем пяти боро, на нее не
действуют. Вот почему она так устает. К тому же, беременность дает какие-то
перебои в организме, о чем узнаю впервые. Так, скажем, каждые два-три часа
нам требуется остановка с комфортным сортиром.
- Твоя будущая внучка давит на мочевой пузырь, - объясняет моя
застенчивая невестка.
Решаю не вступать в спор по поводу пола моего желательно внука и,
подстраиваясь под нее и выравнивая наше положение, наговариваю на себя:
- То же самое делает моя возрастная простата.
- Я бы не сравнивала внучку с простатой, - отвергает невестка мою
галантную ложь.
С сыном было бы проще. Взял да и соснул бы спокойненько полчаса, когда
тянет в сон. Как себя помню, всегда устраивал себе послеполуденный отдых
Фавна.
- Пожалуй, я ненадолго закрою глаза,- говорю я невестке, когда она за
рулем, а Лео дрыхнет сзади.
- О чем речь! - кивает она и добавляет: - И я последую твоему примеру.
Сна как не бывало.
- Что же ты не спишь? - удивляется невестка.
Всерьез или шутя - черт знает.
Юмор у нее еще тот - не знаю смеяться или обижаться. С детства самым
лакомым в курице считаю попку, а моя жена уверена, что та несъедобна.
Понятно, на эту тему у нас в семье шутки-прибаутки, к которым мой сын
подключает свою жену.
- Ты любишь куриный зад? - дивится она. - А ты знаешь, что человек есть
то, что он ест.
Уж коли мотануло в гастрономию, то едовые вкусы у нас с ней тоже
разные. Она любит стэйки, бюргеры, сэндвичи, пепси и прочую американу плюс
обжигающе острые мексиканские блюда. Я же, за неимением в этой пустыне
европейской кухни, выискиваю китайские рестораны. Да и с курицей разнобой:
она конечно, предпочитает сухое белое мясо сочной ножке и нежному крылышку.
Не говоря уже про упомянутую попку. А Лео - тот и вовсе признает курицу
только в виде "наггет", как в придорожных забегаловках типа Макдоналдс или
Бюргер Кинг. Правда, пришлись по душе два шедевра русского кондитерского
искусства: ему - польская "коровка", ей - "птичье молоко" с Брайтона. И на
том спасибо.
Мы ночуем в кемпграундах, но в Санта-Фе, где моя невестка родилась
двадцать семь лет назад и где теперь настоящий художественный ренессанс,
галерей и художников больше и разновидней, чем у нас в Сохо, гостим у ее
детсадовской подружки, а та как раз справляет день рождения. Приятно
удивлен: компания состоит из двух дюжин девиц той возрастной категории,
которая мне подходит - от двадцати до бесконечности. Конкурентов - один Лео.
Других мужчин на парти нет. Происходит это через пару дней после дикого
разговора о пенисе. Вот теперь я и смогу ответить - скорее моей въедливой
невестке, чем внуку.
Произвожу строгий отбор и задерживаюсь на вдумчивой такой девушке
возраста моей невестки, но иного, похоже, душевного замеса. Да и внешность
не взрослой женщины, а нечто девичье, такое ломко подростковое. Вот бы такую
невестку вместо моей! Фамилия, правда, странная - Вайагра. Уже одно это
должно было насторожить, но я как-то расслабился, выпив пару рюмок и усыпив
инстинкт. Называю свое имя и, дабы облегчить усвоение, упоминаю знаменитых
тезок: Ленин, Набоков. Не внемлет, зато выдает мне еще одного соименника:
Владимир Горовиц.
Работает в галерее и сама что-то лепит из глины. Сюда перебралась из
Бостона: почти соседи. Я рассказываю о впечатлениях от здешних музеев, где
Лео, едва завидев рождественское креше или Nuestra Seсora, нежно шепчет:
"Baby Jesus", а я побалдел от индейско-испанской картины, где Христос
говорит Смерти:
- Смерть, я твоя смерть.
Болтаем будто век знакомы, есть шанс на успех, хоть меня и смущают
насмешливые взгляды невестки. Клею незнакомку ей назло. Если бы сказала
заранее!
К нам подваливает мужеподобная девица, которой я по плечо, и
вклинивается в разговор, прерывая его сексуальный подтекст. Я пытаюсь
избавиться от третьего лишнего, пока до меня не доходит, что третий лишний
здесь я, и обоеполая гигантша - трахаль приглянувшейся мне красотки. Разом
протрезвев, оглядываюсь: вечеринка лесбочек, хоть бы одну универсалочку!
Злюсь на невестку, что не предупредила, а она дивится, как же я сам не
разобрался в гей-компании.
Очередной, полагаю, розыгрыш.
- Ты так и не ответил Лео, есть ли у тебя пенис, - ехидно напоминает
она, когда я уже успел позабыть про его вопрос.
- У него нездоровый интерес к этой теме.
- Наоборот, здоровый. Он знает названия всех частей тела, включая
гениталии.
- Но спрашивает про пенис, а не про живот.
- А что про живот спрашивать - он и так у тебя торчит.
- Но не так, как у тебя! - помалкиваю я.
Живот у нее растет не по дням, а по часам. Ничего не могу с собой
поделать: будучи женолюбом, беременность считаю неэстетичной, живот -
уродством. Она и так не мелкой породы - высокая, широкостная, но с животом
производит впечатление колоссальное, будто не человек, а инопланетянин
неизвестно какого роду-племени. Особенно в Белой пустыне - огромная женщина,
устрашающе выпятив восьмимесячное пузо, уходит в слепящие, как снег на
солнце, пески и вот исчезает за холмом. Поругалась с Лео, а заодно со мной -
что взял его сторону в их разборке. Точнее - драке: он пихнул ее ногой в
живот, она ему сдачи и требует, чтобы просил прощения. "Maybe not", - выдает
Лео свою вежливую формулу отказа наотрез. То есть ни в какую. Рев уж не знаю
чей. Обоюдный. "Мама осталась в Ситке", - выпаливает Лео самое для нее
обидное. Я - ей: в принципе ты права, но ребенок устал в дороге, ему всего
два с небольшим. Она - мне: не суйся, а сколько ему, помню и без тебя. И
канула в этих проклятых белых песках с натуральной примесью гипса, оставив
нас в рамаде - крыша на четырех столбах, единственное здесь укрытие от
невыносимого солнца. "Ты любишь быть один, я - тоже", - ее последняя фраза.
Извелся в волнениях, учитывая, что потеряться здесь, в сплошной слепящей
белизне холмов, запросто и небеременной твари. Возвращаясь из снежного
пекла, приметили в окружении копов сидящего на корточках щуплого мексиканца
в наручниках - их вылавливают в песках, где они прячутся, перейдя нелегально
границу.
Еще одно приключение на искусственном озере Пауэлл, дикая краса
которого - синий металл воды на фоне краснофигурного каньона - соблазнила
нас пересечь его на пароходе в непогоду.
- Туда - не обещаю, обратно - постараюсь, - пошутил капитан, а
оказалось не шутка.
Пристать к открытой пристани на том берегу так и не смогли. На обратном
пути ветер окреп, волны дыбились, нас мотало из стороны в сторону. Туда мы
плыли, так и не доплыв, часа полтора, обратно - конца путешествию не видно.
Как и уютной бухточки на нашем берегу. Палуба в воде по колено, пассажиры
забрались на боковые скамейки, а кто и повыше - на выступы в стенках. Когда
нам выдали спасательные жилеты - оранжевая униформа сквозь серую сетку дождя
- понял: дело серьезно. Глянул на мою спутницу - на ней лица нет. От качки?
От страха? Началось, охнул я про себя и помчался по уходящей из-под ног
палубе к капитану "Летучего голландца". Мою громадную невестку уложили на
крошечный диванчик у него в каюте. Когда часа через четыре мы, наконец,
пришфартовались, капитан отдал помощнику двадцатник. У них был спор -
доберемся или нет.
Скорей бы уж посадить ее на самолет аляскинской авиалинии, а самому -
на ньюйоркский рейс!
Мой страх, что родит в пути - в том числе страх остаться наедине с этим
неукротимым, каверзным, трудным ребенком ирландского норова, который даже из
угла, куда был поставлен в яслях за очередную шутовскую проделку, гордо
заявил: "Я просто так стою, мне здесь нравится". Моя невестка, однако,
считает, что он пошел в нашу породу и ссылается на ямочку на подбородке и
фиглярство.
- В Ситке его зовут "трикстером", - говорит она, когда мы мчимся из
Большого Каньона в Аризоне в каньон по имени Сион в Юте (так прозвал его
мормон, побывавший здесь первым из белых). - Ты хоть знаешь, кто такой
Трикстер?
- Некто из индейского фольклора.
- Не фольклора, а мифологии, - уточняет невестка.
Лично я бы остерегся приравнивать клановые байки и анекдоты к
египетским, греческим или иудейским мифам. Записаны они на исходе
первобытной жизни, когда доисторизм здешних племен состыкнулся с
американской модерностью. Не говоря уже о христианизации. Пусть архаика, но
сильно подпорченная. Не мифология, а копрология, то есть фольклор ниже
пояса, с сильным уклоном в скатологию и секс. Чего стоят проказы ворона,
главного героя их побасенок, со своими фекалиями и гениталиями! Или тотем с
медвежьей вулвой - только чрезмерно упростив, его можно свести к символу
плодородия. Стараюсь, однако, избегать острых углов и в теоретический спор
не вступаю, зная, что мой сын и невестка увлекаются всем индейским.
У них в Ситке - гетто тлинкитов, сейчас мы разъезжаем среди пуэбло,
команче, навахо, апаче, хопи и юте. По пути заглядываем в глинобитные (или
саманные? по-здешнему adobe) деревушки, где индейцы до сих пор живут как и
тысячу лет назад, чему свидетельством открытые археологами в скальных
расколах и выемках поселения канувших неизвестно куда и с чего бы это вдруг
- трибов. Побывал в двух, Монтезуме и Меса Верде. Тут же вспомнил древний
Акротири на вулканическом острове Тира, где буквально валишься в дыру
времени, бродя по улочкам, огибая углы и заглядывая в дома-мертвецы с
4500-летним стажем. Обморочное погружение, без никакой надежды вынырнуть на
поверхность современности.
Второй раз за этот вояж вспоминаю эгейский остров. Со всей остротой и
силой первого переживания. Может быть, еще сильнее. По-прустовски.
Первый раз - в Большом Каньоне, когда шел вниз по тропе и, по навозным
катышам, перенесся на Тиру, где ослиным серпантином спускался когда-то к
морю. Пусть здесь не ослы, а мулы, и каждый вынослив как (сообща) осел +
кобыла. Но катыши-то те же самые!
Может быть, нет в этой моей поездке иной цели и смысла, кроме как
воскресить и пережить заново - предыдущие?
Тем временем я уже достаточно поднаторел и стилистически различаю
артифакты аляскинских тлинкитов и здешних навахо, пришедших на землю со дна
Большого Каньона, а теперь туда спускаются духи их мертвецов. Само слово
"индейцы" теряет для меня всякую живую конкретность - как этимологически
возникшее из-за колумбовой ошибки и как слишком общее, нейтрализующее
различия между трибами. Как и слово "евреи" - что у меня общего с эфиопским
или йеменским евреем?
После Долины монументов - она напоминает мне только голливудский макет,
так часто я ее видел в вестернах - невестка ведет нас с Лео на концерт под
названием "Spirit", где покупает кассеты с туземной музыкой. И вот мы катим
среди всех этих природных диковин под жалостную мелодию, в которую
вмешивается вдруг барабан - колыбельная для Лео: мгновенно отключается и
засыпает. Меня тоже клонит ко сну, но я держусь, помня ее угрозу последовать
моему примеру.
У меня тоже есть индейское приобретение: терракотовая черепашка из Перу
с геометрическим узором и дырочками на спине. Давным-давно узнал о ней из
Ахматовой, и вот, оказывается, окарина - также национальный инструмент
индейцев. Как, впрочем, и других доисторических народов, пусть своим вторым
именем она закреплена только за одним: "итальянская флейта". Что еврейская
скрипка, окарина, которую я теперь различаю в индейском ансамбле, цепляет
своим кручинным голоском, достает меня своей тоскливой мелодией. Я и думать
не мог, покупая инструмент-игрушку, что через пару дней услышу эту жалостную
дудочку при исполнении прямых, то есть ритуальных обязанностей. А музыка
индейцев насквозь функциональна, шаманская, обрядовая, магическая, вызывает
ли она гром, интерпретирует сны или имитирует танец богов. Музыка как
священнодействие.
Чтобы были понятны дальнейшие виражи моего виртуального сюжета, уточню,
что сын и невестка фанаты не только туземной мифологии, философии, музыки и
петроглифов, но и медицины, а та все болезни объясняет едино: побег души из
тела. Вылечить больного можно только возвратив ее с помощью магической
музыки, ритуальных танцев и шаманских заклинаний.
Не под влиянием ли аборигенов решено было на этот раз рожать дома? Или
в результате отрицательного предыдущего опыта, когда мою невестку в больнице
накачали обезболивающими средствами, заглушили схватки, а спустя три дня
сделали кесарево сечение?
Мысленно слышу возражение моего сына: слово "абориген" применимо только
к индейцам Австралии, и мысленно же ссылаюсь на словари, которые толкуют его
расширительно.
Сын спорит со мной так же горячо, как и моя жена - по любому поводу и
без. Из чего я делаю вывод, что пусть мой еврейский ген в нем чисто внешне и
перетянул ее славянский, но внутренне он, то есть ген, а значит и я - в
нокауте. Скажем, моя жена, остро реагируя на любые лакуны в моей эрудиции,
на месте невестки непременно бы переспросила: "Ты не знаешь, кто такой
трикстер!" На что я бы непременно ответил: "Это, что, преступление - не
знать, кто такой трикстер?" И пошло-поехало. Что если норов Лео вовсе не
ирландский, а русский?
Среди прочего мой сын пытается доказать мне, что философия индейцев
близка индийской, то есть буддизму, особенно в отношении природы. Я говорю,
что он совершает ту же ошибку, что Колумб, но отец моего внука (тьфу!) на
юмор не реагирует.
Это еще до того, как сын отвалил - мы катим по пустыням Юты, он за
рулем.
- Как насчет космологии племени Pawnee, которое обитает где-то
поблизости?
- Ты о триумфе Утренней Звезды над Вечерней?
- Вот именно.
- Когда это было!
- Последней девушке, одетой Вечерней Звездой, прострелили из лука
сердце в 1878 году. А тайные человеческие жертвоприношения в ХХ веке? До сих
пор они свято хранят скальпы и используют как самый могучий талисман.
- Англичане, которые извели многие племена под корень, по-твоему,
лучше?
Сына, слава Богу, отзывают в Ситку, и я остаюсь, с одной стороны,
наедине с сыном моего сына, а с другой - наедине с его женой. И видит Бог,
не знаю что легче.
- Чем же знаменит твой трикстер?
- Он такой же мой, как и твой, - спокойно парирует невестка. - Твой
даже скорее, чем мой.
- Это еще почему? Об индейцах я знаю по вестернам да по Куперу с Майн
Ридом и Лонгфелло. Последний из могикан - Оцеола, вождь семинолов. Он же
Гайавата.
Так я ее поддразниваю. Еще недавно насчет индейцев у меня в голове была
каша, но постепено я набираюсь знаний. Про Трикстера мне кое-что уже
известно - нечто среднее между Хаджой Насреддином и Рейнеке-Лисом. Но я не
прочь расширить и закрепить свое знание с помощью невестки. Тем более, так и
не подыскав фрейдистскую подоплеку вопросу о пенисе, решаю, что скорее это
под влиянием скабрезных индейских историй о Трикстере и его пенисе, которыми
увлекается мой сын и рассказывает Лео заместо детских сказок.
- Похож на Гермеса и Приапа, если поместить на шкалу греческой
мифологии, - слушаю я невестку. - Существо неконченное, промежуточное -
недочеловек-сверхчеловек, немного черт немного бог, немного человек немного
зверь. Чаще всего ворон или койот - как связь между жизнью и смертью: оба
питаются мертвечиной. Возмутитель спокойствия, нарушитель табу, надругатель
святынь, естество, восставшее против установленного миропорядка.
- Причина?
- Голод и похоть. В том и в другом - ненасытен. Гиперсексуален.
Совокупляется с людьми независимо от пола, а также с животными и растениями.
Кого на Олимпе звали "бог с торчащим членом"? У индейцев это Трикстер. Они
идут еще дальше греков. Фалл у Трикстера на посылках, он носит его в коробе
за спиной и зовет "младшим братишкой". Что не может или на что не решается
он сам, исполняет его пенис, а тот и вовсе без тормозов.
Я вступаюсь за греков и напоминаю, как Зевс превращался в быка, в
лебедя, в золотой дождь ради земного соития. Отсюда: что можно Зевсу, нельзя
быку.
- У индейцев наоборот: пенису Трикстера можно больше, чем его хозяину.
- Неизвестно еще, кто чей хозяин, - говорю я, вспоминая скандальный
роман Альберто Моравиа "Я и он", а по памяти цитирую Платона:
- Природа срамных частей мужа строптива и своевольна - словно зверь,
неподвластный рассудку; под стрекалом непереносимого вожделения человек
способен на все.
- Не то! Трикстер и его пенис взаимосвязаны и взаимозаменяемы. Есть
деревянные персоны, где на месте гениталий у него человеческое лицо. Игра
эквивалентами. Пенис - его двойник и альтер эго.
- Трикстеру нравится девушка, и он посылает к ней вместо себя свой
пенис, - раздается сзади сонный голос сына моего сына. - А сам подсматривает
что между ними происходит.
- Это в мифе у виннебаго, - поясняет невестка.
- Как нос коллежского асессора Ковалева! - радуюсь я и рассказываю
невестке и внуку про Гоголя, про Ковалева и про Нос, что гуляет сам по себе,
собственной персоной.
С обидой за нашего классика думаю, что индейское племя виннебаго
решилось на то, на что не хватило писательской смелости у Николая
Васильевича.
- Хитрый, но перехитряет самого себя, попадает в собственные ловушки, -
продолжает невестка, переходя от любовных штук Трикстера к общей его
характеристике. Лео позади то ли спит, то ли подслушивает. - Правая рука у
него дерется с левой, а он следит со стороны как зритель. Шут гороховый.
Озорник. Надоеда. Трюкач. Плут, но божественный. Божество, но с чертинкой.
Пародия бога на самого себя. Simia dei.
- Чего, чего?
- Обезьяна Бога. Так средневековые схоласты называли дьявола.
Созидатель и разрушитель, бог и черт в одном лице. Бог-игрок, бог-весельчак,
бог-затейник. Бог, преодолевающий самого себя. Бог-экспериментатор,
бог-убийца. Каким в архаические времена был твой бог.
- Мой бог?
- Ну да. Гневливый, вспыльчивый еврейский бог, уничтожающий собственное
творение, сочтя его несовершенным: потоп, Содом и Гоморра, постоянные угрозы
им же избранному народу. Бог-самоубийца. А динозавры, его фавориты, так
долго жившие на земле - и тех стер с ее лица. А ведь это было детище еще
молодого бога. Нынешняя флора-фауна, включая человека - создание бога
ветхого, больного и уставшего от собственных опытов.
- Последний день творения - человека сотворил утомленный бог. Рильке бы
сказал, изношенный бог.
- Кто такой Рильке?
Мы квиты. Я шапочно знаком с Трикстером, она слыхом не слыхала про
Рильке. Мы с ней живем в разных мирах, но общий язык с грехом пополам
все-таки находим. Может, этот общий язык и есть форма любви к ней безлюбого
человека?
Дав справку о Рильке, спрашиваю:
- Так почему Лео зовут Трикстером?
- Я - трикстер! Я - трикстер! - орет с заднего сиденья окончательно
проснувшийся Лео.
До меня, наконец, доходит, о чем мне долбит невестка. Лео - это я. Это
я - трикстер: шут, паяц, буффон, ерник, возмутитель спокойствия,
получеловек-полуживотное. Двойник самого себя. Левая рука не ведает, что
творит правая. Отличаясь от меня внешне, Лео схож со мной в сути.
Вглядываюсь в него и узнаю себя, каким себя, естественно, не помню, как не
запомнит себя Лео в этом возрасте. Узнавание на подсознательном уровне, но я
выманиваю его из своих глубин наружу. Вот почему я побаиваюсь этого
продвинутого и невыносимого ребенка - он и в самом деле похож на меня. Себя
же я боюсь больше всего на свете. Есть чего бояться.
- До тебя дошло, почему я хочу девочку? - говорит мне невестка. - С
меня довольно двух трикстеров.
- Двух?
- Не считая тебя. Твой сын и твой внук.
- Они тебе не нравятся?
- Обожаю обоих, но хочу девочку.
- А девочка не может быть трикстером?
- Трикстер без своего дружка? Это уже не трикстер.
Рано, конечно, судить, пусть сначала наше с невесткой и Лео путешествие
закончится, с неделю буду ходить оглушенный, пока не приду в себя, все
путевые эффекты, очистившись от физических тягот, выпадут в осадок памяти,
откуда будут всплывать, если возникнут аналогии. Но уже сейчас мне как-то
странно, что эту поездку, для меня самую изнурительную, на измор - и
одновременно восхитительную, Лео скорее всего никогда не вспомнит. Не
вспомнит и кота Вову, если больше меня не увидит. Или где-нибудь в подвале
либо, наоборот, на чердаке подсознанки, не доходя до его английской речи,
сохранится образ отца его отца? Известно: память, не контролируемая
сознанием, куда сильней осознанной.
А, собственно, зачем мне это? Зачем мне остаться в его памяти,
осознанной или бессознательной? Генетическое бессмертие, благодаря Лео и его
брату (пусть даже, с оговорками, сестре), мне, надеюсь, обеспечено, а
фамильным тщеславием, слава Богу, не страдаю.
- Учти, это последний. Отдам долг природе - и баста, - говорит
невестка, догадываясь, похоже, что для меня она только гарант вечной жизни в
беспамятных генах.
- Испугала! - держу, как всегда, язык за зубами.
Само понятие природа теряет здесь прежнее значение. Под этим словом я
разумел Подмосковье и Карельский перешеек, Тоскану и Умбрию, Новую Англию и
Квебек, изъездив их вдоль и поперек. Пусть даже Кавказ, Сицилию, Крит,
Турцию - южнее не забирался. Там природа соразмерна человеку, здесь
постоянно чувствуешь равнодушие Бога к тем, кого он сам же создал в свой
последний рабочий день, мелкоту человеческого времени - перед грандиозностью
времени геологического, главного архитектора природных чудес света. А
солнце, вода, ветер, коррозия - его подмастерья, прорабы вечности. Аeternis
temporalia, как выразился средневековый богослов Ириней Лионский. Вот я и
говорю, что путешествую во времени вечности при полном отпаде от
цивилизации.
Одни каньоны чего стоят - провал в земной коре глубиной в
километр-полтора. При виде любого каньона - а здесь их больше, чем фьордов в
Норвегии - Лео кричит: "Grand Canyon!" Для него это одно слово, по сути он
прав: каждый каньон - великий.
Ястребы, вороны и орлы подчеркивают глубину: они кружат на огромной
высоте, а ты глядишь на них сверху. В Большом Каньоне река провалилась, по
собственной инициативе, почти на два километра. Глаз устает пока с края
каньона схватит где-то у самого центра земли дымно-зеленую полоску реки
Колорадо. Я так и не дошел до нее, узнав, что подъем займет в три раза
больше времени, чем спуск, а сил понадобится сколько у меня уже, боюсь, нет.
Даже если есть, приберегу для иных свершений. В отличие от Тиры, здесь нет
фуникулера. Нашелся и внешний повод для моего возврата с полпути. Шедший
передо мной парень поскользнулся, ища ракурс для фотоснимка, и я тут же
вспомнил, как сто лет назад на моих глазах сорвался с километровой Ай-Петри
в Крыму такой же вот незадачливый фотограф - я до сих пор отсчитываю
мгновения, пока он летит вниз, а восход солнца, ради которого мы забрались
туда такую рань, выпал из моей памяти начисто. Навидался я этих
восходов-заходов до и после! А прыжок в собственную смерть - еще только раз:
на крышке саркофага в Пестуме. Там голый человек, вытянув руку, ныряет вниз
головой в пустоту - более сильного образа смерти в искусстве не знаю. Так и
называется: саркофаг ныряльщика, 4-ый век до нашей эры.
Не с тех ли самых крымских пор моя фотофобия? Тем более в эпоху цветных
фотографий, окрас на которых лет через двадцать потускнеет, сойдет на нет.
Предпочитаю сетчатку глаза. Точность гарантирована, никакой ретуши. А
каньоны, те вообще не фотогеничны. Особенно мой любимый - Сион. С час я
карабкаюсь там на скалу по имени "Вершина для приземления ангелов", но
вместо обещанных ангелов застаю группу дымящих туристов:
- Единственное место в Америке, где не запрещено курить, - говорит
один, затягиваясь.
Как оказалось, австриец.
- Только не спрашивайте про кенгуру, - смеется он. - Стоит сказать, что
из Австрии, американы обязательно спрашивают про кенгуру.
- Здесь меня хвалят за неплохой английский, - говорит парень,
действительно, из Австралии. - Однажды попросили сказать несколько фраз на
родном языке, чтобы узнать, как звучит.
- А меня, когда сказала, что из Рима, спросили, какой это штат.
Парню в Большом Каньоне еще повезло. В отличие от айпетринского,
который все еще летит в свою смерть - жив остался. Только ногу сломал. Вот я
и тащусь назад - за подмогой. По пути читаю наскальное объявление: вызов
вертолета в случае несчастного случая обойдется пострадавшему в $2000.
Природа здесь - мир без параллелий и аналогий. Разве что молоко слегка
горчит от той же полыни, которая кругом, напоминая коктебельское. А так
будто в ботаническом саду или зоопарке. Слово beautiful я бы выбросил из
лексикона природных эпитетов - ничего не выражает, не отражает, не обнажает.
Ширма перед живым природным чудом.
Вот они - коралловые и снежнобелые пески с гремучими змеями,
скорпионами и кактусами ростом в шестиэтажный дом, в котором живу в
Нью-Йорке. Кактус для меня в глиняном горшке на подоконнике, а тут он -
высоченное дерево, совы вьют в нем гнезда.
Или мачтовая сосна пондероза с темнозелеными иглами длиной в полметра!
Под теми же именами фигурируют иные существа. Рябая, как форель, белка
так и скачет голодной среди туристов из-за грозной надписи: штраф $5000 за
кормежку. Черный заяц по имени Джек. И еще один заяц, точнее кролик -
джекалоп. Тот и вовсе невидаль, игра природы: кролик с оленьими рожками.
Помесь дикого кролика и вымершей карликовой антилопы. Место ему в
"Бестиарии" Борхеса - среди гарпий, химер, сфинксов, кентавров, драконов,
единорогов, минотавров, валькирий и прочих вымышленных существ. А он живьем
таится в здешних пустынях, умудряясь почти не попадаться на глаза человеку.
Даже road-kill, убитое зверье на дорогах, здесь иных пород - не скунсы
и еноты, как у нас в Новой Англии, и не дикобразы, как в Квебеке и Новой
Шотландии, а рыже-грязные собаки, как я подумал, увидев первый труп.
Оказалось - койот, луговой волк.
И, наконец, часть здешней природы, плоть от плоти - индейцы, с их
дикарскими песнями и плясками, которые достают тебя, как и их хохмы-мифы.
Земля для них живое существо: праженщина. Небо - прамужчина. От их соития -
все остальное. Горы - средоточие духовной мощи. Индейцы забираются в горы
общаться с духами, коснуться Универсума. Как Моисей на Синай к Богу. "Земля
не принадлежит нам, мы принадлежим земле", - цитирует мой сын здешнего
вождя, доказывая сходство индейской философии с буддистской.
Самые свои дивы дивные природа хранит глубоко под землей и приберегает
под конец пути. Переваливаем через горный массив. В индейской деревушке пьем
сидр с примесью меда и удивляемся снегу на моховых кочках и еловых ветках.
Считай задаром приобретаю в лавке, обвешанной по стенам коровьими черепами,
деревянного Кокопелли - вертлявый горбун с дудочкой, индейский Казанова,
один из вариантов трикстера. Вот, наконец, и Каньон Гремучей Змеи на границе
Нью-Мехико и Техаса. Невестка с внуком остаются на земной поверхности, хоть
он и обожает туннели, зато у нее, слава Богу, клаустрофобия.
Увы, не мастак живописать декорации, тем более подземные, будучи
адептом лысой прозы и предпочитая прилагательному глагол, но пару-другую
описательных фраз все-таки выдам.
Спускаюсь в преисподнюю, но мой вожатый - не Вергилий, а
профессионал-спелеолог. Головою вниз свисают с пещерных сводов самые
оклеветанные человеком животные - летучие мыши. Но вот и они исчезают по
мере нашего спуска в глубь земли. Перевожу футы в метры - все равно как если
пирамиду Хеопса опрокинуть на острую вершину и проткнуть ею землю. Тьму
прорезывают лучи шахтерских фонарей у нас на лбу - мы в царстве Аида,
владыки подземного мира и царства мертвых. А вот и подземная река - Стикс?
Лета? Ахеронт? имена остальных не помню, всего, кажется, девять. Зато
вспоминаю тех немногих смертных, кому боги дозволили спуститься в
преисподнюю: Орфею - увести любимую Эвридику, Гераклу - вынести связанного
Цербера, Одиссею и Энею - повидаться с близкими. По пещерным стенам мечутся
тени умерших, я узнаю их. А как бы поступил я на месте античных героев?
Вывести отсюда не хотел бы никого - какой смысл? продлить их земную жизнь?
чтобы умерли дважды? Их жизненный цикл завершен - даже у тех, кто ушел из
жизни преждевременно, как Эфрос, Бродский или моя сестра: ей было 15, мне 5,
когда она умерла. Тем более, мои родители - что беспокоить их вечный сон.
Вглядываюсь в громадные тени и не нахожу в ней одной, хвостатой - вот кому,
будь моя воля, единственному подарил бы вторую жизнь: коту Вилли. Пусть кой
для кого прозвучит кощунственно.
Наваждение проходит - не тени близких, а наши собственные.
Тысячи лет проходят, пока (и если) сталактиты встретятся со
сталагмитами. Кратковременный человек именует их по наземным аналогиям:
крест, тотем, айсберг. Туннели, гротто, подземные дворцы, пагоды и храмы. У
одного имя-парадокс: храм солнца. Вспоминаю черное солнце подземного царства
в русском фольклоре.
Провал времени, но не исторического, как на Тире или на Крите, а
геологического, то есть настоящего. Десятки миль глубоко под землей -
репетиция смерти. Разделяю клаустрофобию невестки. Страх глубины то же что
страх высоты. Чувствую себя заживо погребенным.
Какое все-таки облегчение на скоростном лифте вынырнуть на поверхность
земли. На невестку и внука впервые гляжу как на родных. Оба, вижу, удивлены
моей радостью, а моего английского не хватает объяснить им. Да я бы и
по-русски не смог.
Над Каньоном Гремучей Змеи, прямо в пески, садится раскаленный шар,
вылазят из нор змеи, скорпионы и монструозная ящерица Гила, готовятся к
ночным полетам летучие мыши. Невестка меня торопит, обратно в кемпграунд
ехать три часа. Врубаем окарину, флейту и барабан. Лео мгновенно затихает.
Я, наоборот, возбужден.
Фары то и дело высвечивают зверя на ночной гулянке. По узкому
серпантину забираемся все выше в гору. Вместо песчаных пустынь - хвойные
леса: в другое время остановился бы поискать белые. В машине тишина, Лео
спит, невестка помалкивает - тоже, наверное, дремлет. Ловлю себя на симпатии
и жалости к ней - ей предстоит то, что ни один мужик не испытал на своей
шкуре. А если я несправедлив не только к ней, но и к себе и вовсе не безлюб?
Или нас поездка сблизила? Или окарина травит душу?
Торможу в самый последний момент, непрерывно гудя и резко руля в
сторону. Чудом удается избежать столкновения и при этом не рухнуть с горы.
Слава богу, и мы живы, и лань с ланенком спасены, а шли прямиком под колеса,
в свою смерть.
Лео спит как ни в чем ни бывало.
- Зверь тебе дороже человека, - говорит невестка с укором и вдруг
негромко охает.
- С тобой все о'кей?
- Все о'кей. Но кажется началось. Да ты не беспокойся. Я знаю как. Не
первый раз. В любом случае, в больницу не пойду. Буду руководить, и ты
примешь внучку.
- Внука, - застревает у меня горле.
Ночь, тьма, горы, зверье, ни души. Я в панике.
- Помнишь по пути резервацию, где ты Кокопелли купил?
- Кокопелли?
- Да не волнуйся так. Звери, те без никакой помощи рожают. Ой...
Я торможу.
- Не на ту педаль нажал. Жми на газ. Надеюсь, успеем.
- Но там ни врача, ни акушерки.
- А рожают как ни в чем не бывало.
- И вырождаются, - молчу я.
- Ой...
Жму на газ, плюнув на здешнее зверье и давлю кукую-то мелкоту. Чертов
серпантин! Особенно не разгонишься.
- Да выключи ты эту проклятую музыку! - не выдерживаю я жалоб окарины и
барабанных призывов к духам, чтобы те явились к нам незнамо зачем.
- С музыкой легче, - защищает невестка окарину с барабаном. - Ой...
Приехали. Как ни странно, деревушка не спит. С дюжину адобных домов,
которые расступаются, образуя нечто вроде площади. Посередке - шатрового
типа сооружение, которое охраняет медведь. Не медведь, а огромная медведица
изображена на фасаде, а входом служит медвежья вулва, скрытая двухстворчатой
дверью.
Самое удивительное: нас ждут. Бьют барабаны, попискивает окарина.
Вокруг нашей машины, высоко вскидывая ноги, пляшут дикари. Такие пляски,
вспоминаю, могут длиться неделями. Вглядываюсь - не дикари, а дикарки. По
пояс обнаженные, с татуировкой, в масках и с кукурузными початками в руках.
Протираю глаза - не снится ли? Успеваю отметить девичьи груди. Меня с Лео
уводят в сторону - по туземным обычаям, мужам присутствовать не полагается.
Последнее что вижу - моя невестка исчезает в медвежьем влагалище. Окарина
изнывает от тоски, барабаны бьют все громче. И вдруг музыка разом
обрывается.
Тишина.
Пробуждаюсь как от гипноза. Машина стоит на месте. Невестка сидит за
рулем и вздыхает.
- Что случилось? - спрашиваю я.
- Переехала кого-то, - плаксиво говорит невестка.
Извлекает из-под руля свой громадный живот, которому расти больше
некуда, и вылазит из машины.
На обочине лежит, распластав лапки, мой любимец - полосатый бурундучок.
Целый и невредимый. Не переехала, а сбила, откинув в сторону. Достаточно,
чтобы душа рассталась с телом. Бурундучок мертв.
У страхов есть одно ужасное свойство - они сбываются.
- Вроде бы началось, - спокойно говорит невестка и слабо охает.
Уже не во сне, а наяву.
ТРИНАДЦАТОЕ ОЗЕРО
- Да я и к форме советской привыкнуть не успел - просто сменили одну
шинель на другую. Наша потеплее будет, жалко было отдавать. И потом молодые
были, мало что смыслили, а немцы говорят, что не против России, а против
жидов и коммунистов. Зато как нас потом травили! Миллионами Сталину на
заклание выдали, когда война кончилась! Иногда целыми семьями. Самоубийством
кончали, но сначала жен и детей приканчивали. Никаких иллюзий, все знали,
что нас там ждет. Родина!.. Из Америки- и то назад отправляли. Помню, около
Сиэттла, когда пароход с нашими военнопленными в море вышел, русские
взбунтовались и всю команду вместе с капитаном арестовали. Только не помогло
- обещаниями да посулами взяли . В порт вернулись, а там уж всех разоружили
и под усиленной охраной опять домой отправили. Домой! - Комаров усмехнулся и
патетически воскликнул:
- На верную погибель!
- А вам-то как удалось спастись, Иван Константинович?
Мы сидим на веранде деревенского дома, и я постепенно прихожу в себя от
моих нью-йоркских треволнений, поглядывая на ближний лес и черничного цвета
озеро за спиной Ивана Константиновича. И слушаю, и спрашиваю я равнодушно,
предвкушая все удовольствия, связанные с намеченным на сегодня грибным
походом. По русской привычке, мне бы пришлось встать ни свет, нАи заря, но
здесь в этом нет никакой нужды, мне некого обгонять, в охоте за грибами у
меня нет соперников, я единственный окрест грибник, если не считать
алкоголика-индейца, который просыхать уходит в лес, а спустя несколько дней
возвращается со связкой уже высушенных белых. К нему здесь относятся как к
чудику, а теперь и ко мне, потому что признают только парниковые шампиньоны,
все лесные грибы почитают за отраву. Я хотел было сойтись с индейцем
поближе, но во-первых, он редко бывает трезв, а во-вторых, кроме грибов, нам
говорить не о чем. Да и о грибах непросто - зачем мне их индейские названия,
когда я еще как следует не усвоил английские и латинские? По грибному
невежеству судя, американцы мало что позаимствовали у индейцев.
Вообще, я приехал сюда отдыхать, а не сопереживать, и редкие здешние
индейцы волнуют меня еще меньше, чем еще более редкие здесь русские.
Еще одна русская судьба, только не специалист я по русским судьбам, а
история Ивана Константиновича - навязанная, ненужная, слушаю вполуха, хотя
что-то западает, коли я так легко могу восстановить сейчас его жизненную
историю. На мой вежливый вопрос, как ему удалось избежать насильственной
отправки в Россию, Иван Константинович отвечает:
- Два года в польском лагере прятался, польский выучил, фамилию с
"Комарова" на "Комаренко" сменил - будто я польский украинец с тех земель,
что в 39-м, по договору с Гитлером, к России отошли. Таких обычно не
трогали. Сколько я там пережил! На нас настоящая охота там шла - как диких
зверей отлавливали. Среди ночи, бывало, просыпаешься по тревоге, весь лагерь
прожекторами освещен, а мы в подштанниках по стойке смирно у своих кроватей
дрожим - это, значит, советские офицеры в сопровождении американцев приехали
смотр делать, не затесались ли среди поляков русские. А так стоять все равно
что перед расстрелом. Тем более без добычи они после таких прочисток редко
когда уходили. С пристрастием допрашивали чуть ли не каждого. И это все на
глазах у американцев! - восклицает Иван Константинович, ища у меня
сочувствия, которого у меня нет и быть не может, странно, что он об этом не
догадывается.
- Многие во сне по-русски проговаривались, - продолжает он свой
рассказ, до которого мне нет дела. - А я дал себе слово русский совсем
забыть - и забыл начисто. Одной только силой воли. Потом пришлось заново
учить. Я даже такую методу выдумал - польский так учить, чтобы русский
полностью из памяти вытеснить. Вот узнаешь как по-польски дерево или
женщина, а по-русски эти слова сразу и навсегда забываешь. Я понял, что так
же, как можно новый язык выучить, так и старый можно позабыть. А когда это в
параллель делаешь, путем вытеснения и замены - даже легче. А украинский я и
так неплохо знал, потому что с юга России, где всех навалом. Вы думаете,
настоящие украинцы с польских земель хорошо польский знают, особенно те, что
с отдаленных деревень? Дай Бог, слов пятьдесят, чтобы на ярмарке
объясниться, редко когда больше. Так что, много с меня и не требовалось.
Один раз, правда, попался. Еще хорошо, не советчикам, а американскому
офицеру, из польских евреев по происхождению. Он меня вызвал и стал
расспрашивать. По-польски. Ну, биографию я себе придумал - комар носу не
подточит. А вот акцент выдал. Он мне так прямо и сказал, что акцент у меня
не украинский, а русский. Я ему ничего не ответил, а он меня пожалел, видно.
Был бы чистокровный поляк, выдал бы - они нас, русских, люто ненавидели, а
тех, кто немцам служил, - вдвойне. Евреи сердобольнее, больше понимания
проявляют. Да и неудивительно! Тысячи лет среди чужих народов жопа об жопу,
пообтерлись, пообтесались, пообвыкли - инстинкт самосохранения выучил их
терпимости. Вот и выжили как нация. И потом это уже 47-й шел, холодная война
на наше счастье началась, советчики к нам реже наведываться стали.
"Знал бы тот польский еврей о твоих подвигах - он бы тебя самолично, на
собственных руках "советчикам" отнес", - думаю я, впрочем, беззлобно. Как
выученика формальной школы меня больше беспокоит в его речи слово
"советчик", ибо советчик для меня есть и остается советчиком, то есть тем,
кто дает советы, и никакого отношения к Советской власти не имеет. Я думаю о
том, что у иммигрантов здесь другой русский язык, чем тот, на котором
говорим мы в Советском Союзе, но тут вспоминаю, что я тоже иммигрант, хоть и
без стажа еще, и кто знает, не заговорю ли и я со временем на иммигрантском
воляпюке? Слух у меня никудышный, ухо деревянное...
К Ивану Константиновичу я не испытываю ни сочувствия, ни злобы, хотя
знаю о нем больше, чем тот польский еврей, который, распознав в нем
русского, не выдал "советчикам". Я знаю об Иване Константиновиче больше, чем
он предполагает, но как и тот польский еврей, ничего ему во вред не сделаю.
Мне уже предлагали, а я отказался, и не жалею об этом.
Дело в том, что за Иваном Константиновичем идет охота и один из
охотников предложил мне принять в ней участие, доказывая, что правое дело, и
обещая щедрое вознаграждение. Для пущей убедительности мне даже было
предъявлено досье на Ивана Константиновича, а там фотографии одна страшнее
другой. Прямых доказательств причастности Ивана Константиновича к
преступлениям против рода человеческого не было, он был винтиком в этом
слаженном механизме по уничтожению человека, но даже если бы проявил личное
рвение, я бы все равно отказался участвовать в охоте на человека, какой бы
сволочью этот человек в прошлом ни был. Я вовсе не уверен, что прав,
отказываясь, но согласившись, я бы точно знал, что не прав. Так что,
отказался я из чистого эгоизма - чтобы не казнить себя потом. На моей
совести и без того немало зла, я бы даже на Эйхмана донести не решился.
Один охотник выследил Ивана Константиновича сам, а другой - тот,
который склонял меня к сотрудничеству, - идя по следам предыдущего. Возможен
- и вероятен - еще и третий охотник, но он пока что, похоже, не напал на
след Ивана Константиновича, поотстав от своих более ретивых коллег. Рано или
поздно он бы присоединился к двум другим, но события обгонят его, дичь
ускользнет и истает на старой Аппалачской тропе, которую проложили предки
моего единственного грибного конкурента. Сам я туда редко хожу, почва там
каменистая, грибов мало.
Я знаю, что попутало Ивана Константиновича - жадность: иначе бы никто
никогда его не выследил. Он работал в Майами по найму - ремонтировал и
красил частные яхты, а зимой затаивался в Адирондакской глуши, где на
заработанные деньги скупал участки земли и строил дома, которые любовно
украшал морскими атрибутами с обслуженных им яхт, так что его дома вблизи
узкого, как щель, Тринадцатого озера по убранству походили на корабли,
готовые в любую минуту сняться с якоря и покинуть эти затаенные лесные
участки ради морских просторов.
Эта метафора получила неожиданное продолжение - или подтверждение -
благодаря квартирантам Ивана Константиновича, который очень выгодно сдавал
свои дома Пентагону: в общей сложности каждую зиму у него жили две-три
дюжины морских офицеров и техников с атомных подводных лодок, часто с
семьями. Зато в летние месяцы дома пустовали, и Иван Константинович не
придумал ничего лучше, как дать объявление в эмигрантской газете о пансионе.
На это объявление я и клюнул ввиду дешевизны, а вслед за мной и первый
охотник, о чем я не подозревал занятый собственной охотой - грибами. А места
были грибными - особенно если пойти от Тринадцатого озера вниз по
направлению к Восточной Протоке Сакандаги. Однажды, уже под вечер, я набрел
там на потрясающей красоты Ведьмин Круг с зачахшей травой внутри. Человек я
не суеверный и во все эти побасенки, будто черти сбивают в таких местах
масло, а ведьмы водят хоровод, не верю, но место мне и в самом деле
показалось заколдованным, и я не решился вступить внутрь круга, и грибы,
образующие кольцо, собирать не стал, о чем пожалел уже на следующий день и
попытался найти этот Ведьмин Круг, но не удалось, хоть я и неплохо
ориентируюсь в лесу.
Пока я охотился за грибами, первый охотник охотился за Иваном
Константиновичем, а второй следил за первым и благодаря ему тоже вышел на
Ивана Константиновича, а заодно и меня засек, решив поначалу, что грибы -
это только камуфляж. Как было ему объяснить, что грибы - это такая же
страсть, как и любая другая, когда в ответ мне говорилось, что грибы можно и
нужно покупать в магазине, а иных съедобных, кроме шампиньонов, не
существует. Вся беда в том, что второй охотник был американцем - даже
двое:они пожаловали ко мне в гости, как только я вернулся в Нью-Йорк с
грибной добычей.
Спросил документы - все оказались в порядке: действительно, агенты ФБР.
Дал им понюхать связку сушеных грибов. Один отказался, сославшись на
аллергию (из-за его аллергии и котов пришлось выгнать из комнаты), другой
отозвался о запахе с похвалой. На грибах мы долго не задержались, перейдя от
них на Ивана Константиновича, который был выслежен ФБР, следившим за КГБ, а
те уже с год с ним контачили, шантажируя депортацией, судом и расстрелом.
Вот я и говорю, что МОСАД оказался почему-то не у дел, хотя Иван
Константинович прямо проходил по их ведомству. Мне было предложено чаще
навещать Ивана Константиновича под видом собирания грибов, но следить не за
ним, а за другими "вичами", которые вступили с ним в контакт, чтобы он
следил за морскими офицерами и техниками. Дело осложнялось еще тем, что сын
Ивана Константиновича служил переводчиком в Госдепартаменте и был теперь
тоже, как я понял, на подозрении.
Здесь мне пришлось прочесть им небольшую лекцию о грибах и времени их
произрастания: конец лета - начало осени, грибной сезон этого года закончен.
Моя беда, что я человек вежливый, но упрямый, либо наоборот - упрямый, но
вежливый. Вот и на этот раз, мою вежливость приняли за податливость, и на
следующее лето опять ко мне пожаловали, взывая к моим еврейским чувствам,
которые пришли в Америке в норму и находятся на стабильном уровне. Мне
показали фотографии из этого первоклассного досье: зря Иван Константинович
ругал немецкую форму, она ему шла. Годы - точнее, десятилетия - почти не
изменили его лица, и по сравнению с бравым солдатом на фоне колючей
проволоки теперешний Иван Константинович казался слегка подгримированным,
как молодой актер, которому назначено играть старика.
- Не по своей же воле, - вступился я за Ивана Константиновича, который
тоже взывал к моим полуостывшим еврейским чувствам, сказав как-то, что новым
иммигрантам делает скидку - то ли с учетом их пока что скромного бюджета, то
ли замаливая свои грехи перед их мертвыми соплеменниками. Я рассказал о
скидке моим непрошенным гостям.
- Лучше бы он им скидку делал, когда работал в концлагере, - сказал
тот, у которого была аллергия на грибы и котов (кстати, негр).
- Не по своей воле? - повторил за мной его коллега (белый), но в
интонации вопроса. - А вы знаете, что немцы отбирали для работы в лагерях
только добровольцев? Да и тех далеко не всех брали, а только таких вот
типчиков, как ваш Иван Константинович!
- Ну уж - мой! - откликнулся я, обратив, естественно, внимание, как
смешно звучит в американских устах русские имена-отчества.
- Немцам нужны были не исполнители, а энтузиасты - вот почему так много
среди лагерной охраны было украинцев, с их заскорузлой злобой к русским, и
так мало русских. Наш с вами знакомый - редчайшее исключение.
Негр-аллергик подлил масла в затухающий огонь нашей дискуссии об Иване
Константиновиче:
- Есть свидетельства, что он заставлял женщин складывать их детей
штабелями в тачки из-под угля, потому что дети уже не могли по слабости
своим ходом идти в газовую камеру, а потом впрягал этих несчастных, и те
сами везли свои чада на смерть. И знаете, что он ответил одной из них, когда
та заплакала и запричитала, что тачка грязная и ее дитя выпачкается? "На том
свете отмоетесь, грязные жиды!"
- Могли спутать одного охранника с другим, - вяло возразил я, а сам
подумал, что даже если это и был Иван Константинович, то это был другой Иван
Константинович, ведь столько с тех пор лет прошло, человек внутри меняется
сильнее, чем внешне, он не равен самому себе.
Повиляв, я и на этот раз отказываюсь от благородной миссии, но к Ивану
Константиновичу, когда наступает грибная пора, еду - правда, теперь уже не
из-за одних только грибов.
Сам по себе Иван Константинович никого, кроме меня, не интересует. Идет
сложная игра двух шпионских ведомств, охотники охотятся за охотниками, кто
кого переиграет, дичь побоку. Да и кто здесь дичь? Менее всего Иван
Константинович, который, похоже, служит теперь своей бывшей родине не за
страх, а на совесть. Может быть, он и немцам так служил - те остались им
довольны, чему свидетельства поощрения и награды, мне также
