Владимир Соловьев. Матрешка
страница №3
...едутой изрительно держит ее горизонталь: толстенный черно-белый ствол прорублен
редкими окошками с изящными голландскими переплетами, на самом верху -
застекленная сторожевая вышка с крутящимся прожектором и шпиль над нею.
Странным образом, мощный этот маяк стоит не на берегу, а среди дюн,
вырастая, как гигантский гриб либо фаллос, прямо из-под земли, в четырех с
половиной милях от западной оконечности острова, где он был изначально
поставлен полтора столетия назад. Нет, никто, конечно, не перенес его внутрь
острова - это сам остров с тех пор двинулся так далеко на запад, намывая
песок и удлиняясь, но одновременно сужаясь, вытягиваясь, как струна, и хоть
на наш век может и хватит, но в конце концов волны сглотнут Огненный остров,
океан и залив сольются, а на его месте будет гигантская отмель с торчащим
над водой маяком, которой возвратит себе былое значение и будет указывать
судам на опасность. Отнюдь не метафора: в каждый ураган, которые здесь
случаются все чаще и чаще - с 1635 года около 250-ти, а в этом сразу два - и
местными жителями воспринимаются апокалиптически, океан наступает на сушу,
отвоевывая пядь за пядью, меняя конфигурацию берега неузнаваемо. И никакие
дренажные работы, которые регулярно ведутся, не остановят трансгрессию:
экологически остров обречен, что придает ему прижизненную мемориальную
ценность.
И вот эта его человеческая смертность, в отличие от остальной вечной
природы, привязывает к нему еще сильнее, делает любовь к нему почти
болезненной. Как и мою - к Лене.
Этой весной, когда с ней и Танюшей возвращались из Москвы и самолет
спустился с заоблачных высот и был уже виден изрезанный берег и бьющие в
него волны, прильнул к иллюминатору и гадал: Гаспе? Новая Шотландия? Акадия?
Тресковый Мыс? - и только тогда узнал Лонг-Айленд, когда увидел внизу наш
маяк.
Зачарованное место, скажу вам.
Сам не знаю почему, ни с того ни с сего взял и расплакался.
Я шел и шел по берегу на восток, минуя один за другим свайные городки,
которые тянутся по всему 18-мильному клину Огненного острова - после
недавней бури дома стояли уже прямо в океане на торчащих из воды опорах и
были недоступны ни для хозяев, ни для воров, если таковым случится здесь
ненароком оказаться, но как это ни кощунственно, следы разрушений зрелищны,
фантастичны и добавляют красоты здешним местам. Справа - сосновые гривы на
дюнах, слева - океанские гривы. Прошел миль десять, наверно - и столько же
обратно! Проголодавшись, обдирал по пути кусты дикой сливы, которую Лена
называла алычей. Раньше я и не подозревал, что эти ягоды съедобны. А Лена
еще любила жевать плоды шиповника, из которого однажды сварила дивно пахучее
варенье.
Ни одна жена не приносила столько горестей, как она, и ни одну не любил
с такой отчаянной силой. На старости лет я познал, что такое настоящая
любовь - когда любишь не благодаря, а вопреки тому, какова есть любимая. О
этот горько-сладкий эрос! - со спокойной душой и чистой совестью краду образ
у первой поэтессы на земле, если только дочь Соломона не сочинила первые
книги Библии, как убеждают публику некоторые феминистки.
Слезы высохли на ветру, в душе было пусто и тоскливо.
И тут я почувствовал давно не испытанное мною возбуждение - мой член
окаменел и рвался в бой. Это была не абстрактная, деперсонализованная
похоть, как ночью во сне, когда все равно с кем - хоть в замочную скважину.
И не старческая похоть, когда разгульное воображение разыгрывает постельную
сцену хоть с заочной женщиной, которую ни разу в глаза не видел, а только
договорился по телефону о сугубо деловой встрече: волнует юная плоть, а не
ее конкретный носитель, то есть упругая девичья грудь, твердеющие от ласк
соски, млеющее в твоих руках юное тело и как конечная цель - мускулистое,
влажное, алчущее влагалище. Нет, это была конкретная страсть к конкретному
объекту: к Лене. Хоть подзавожусь иногда от самых неожиданных вещей - к
примеру, органная музыка действует на меня почище любого порно, но такое со
мной впервые - чтобы встал на пейзаж! А по сути не на пейзаж, а на
воспоминание. Именно здесь у нас впервые с ней все произошло, и потом еще
несколько раз - с самой роскошной постелью не сравнить! Над тобой небо,
вокруг волшебные запахи, слияние полное как никогда: с любимой, с землей, со
всей вселенной.
Возвращался домой запоздно, усталый, вымотанный, выжатый как лимон, и,
как ни странно, успокоенный. Или у меня больше не осталось физических сил на
эмоции? Или они изверглись вместе со спермой?
В окнах у нас горел свет.
Не дожидаясь лифта, взлетел на пятый этаж.
Танюша бросилась мне на шею, а Лена как ни в чем не бывало сообщила:
- Тебе звонили из России. Какой-то Борис Павлович. Просил срочно
перезвонить.
Тут меня, наконец, осенило - все эти дни она пряталась не от меня, а от
своего братца. Вспомнил подозрительных типов, которые околачивались у дома и
которых я приметил краем глаза, но не придал должного значения. А ссора со
мной - всего лишь повод, и только дождавшись, чтоб он улетел, вышла из
подполья.
Это ее я приметил в аэропорту - не было еще случая, чтоб я ее с кем
спутал. Я выслеживал ее, а она - своего братца, пока не убедилась, что
улетел.
Все встало с ног на голову. Я уже ничего больше не понимал.
Единственная теперь зацепка - Борис Павлович. Не терпелось связаться с
ним - там как раз утро. Решил дождаться завтра и позвонить с работы - без
свидетелей.
В ту ночь нам снова было хорошо, как в первые дни нашей близости. Мы
истосковались друг без друга. Ставлю местоимение "мы" - нисколько в ту ночь
не сомневался. Но уже после разговора с Борисом Павловичем сомнения
захлестнули меня с новой силой. И так с ней всегда! Заколдованный круг
какой-то.
5.
Недели через две после нашей встречи в Нью-Йорке, мадемуазель Юго
объявилась снова - сообщила по телефону, что неподалеку от Сент-Джон к
берегу прибило труп молодой женщины двухмесячной приблизительно давности, и
предложила немедленно прибыть для опознания. Мгновенно вспомнил двух
русских, которых встретил в кемпграунде.
Прежде был уверен, что утопших выносит на берег через день-другой. Труп
застрял в коряге милях в тридцати от Фанди - могло отнести волной, по мнению
мадемуазель Юго. Отменив классы в Куинс-колледже и вызвав бэби-ситтершу
(студентка-негритянка на моем курсе "Два Набокова"), вылетел в Нью-Брунсвик.
Заехал сначала в Фанди, спустился к воде, на меня, понятно, нахлынули
воспоминания. Еще бы - именно здесь я видел ее в последний раз. В ночь перед
исчезновением у нас состоялся крутой разговор - Лена во всем созналась.
Передо мной открылась бездна, о которой я и предположить не мог. Все прежние
подозрения - детские сказки по сравнению с тем, что узнал той ночью. Иногда
мне казалось, что сплю и весь этот кошмар мне снится - как будто забыл смыть
соль после океана. Мне еще надо набраться мужества, чтобы пересказать ее
признания. Предпочел бы не знать ничего, клял себя за любопытство. Боюсь
собственных слов - будто ее историю еще можно изменить, пока она не
скреплена письменным словом. Так Танюша, совсем еще малюткой, закрывала
ручками глазки - и думала, что спряталась. Я и есть ребенок, точнее был им,
пока не узнал ее тайну, которой сам домогался. О если б мне отказала память!
Лена исчезла на следующий день после ночного разговора. Во время
утренней прогулки мы крупно повздорили, Танюша свидетель. Что она думает обо
мне? И что - о Лене? Считает меня убийцей и тем не менее защищает? Океан в
тот день сошел с ума, волны дыбились, грохот от их ударов о прибрежные скалы
стоял пушечный, все было как на войне. Обезумев, низко над водой, носились
чайки, крича и стеная.
На этот раз океан спокоен. Время отлива: природа отступает, чтобы
бросить на себя взгляд со стороны. Первозданный образ природы, первый день
творения. Ну, второй-третий... По обнажившемуся илистому дну с ведрами и
лопатами ходят сборщики моллюсков в высоких, по пояс, резиновых сапогах, а
вокруг летают их соперники, черноголовые канадские чайки и тревожно голосят.
Вдали приметил какую-то странную груду, а, приблизившись, увидел, что
шевелится. Оказалось - чайка: безнадежно запуталась в рыбачьем неводе. Вся
мокрая, измазанная в чем-то, она билась в сети, как рыба, за которой скорее
всего и нырнула, в надежде на халяву. Завидев меня, прекратила борьбу и
глядела с каким-то понимающим, как принято говорить, человечьим взглядом.
Пусть и отходняк, но я все-таки вытащил швейцарский нож, который всюду
таскаю с тех пор как Лена повадила меня к сбору грибов, разрезал сеть и
долго возился, чтобы вызволить подранка. Тяжело дыша, чайка неловко
поковыляла прочь, попыталась взлететь, но рухнула, растопырив правое крыло.
"Не жилец", решил я. Однако со второй попытки чайке удалось взлететь -
держалась сначала низко над волнами, а потом, тяжело ударяя по воздуху
крыльями, набрала высоту, и я потерял ее вскоре из виду. Эпизод этот
несколько поднял настроение. Чего мне меньше всего хотелось теперь, так это
глядеть на разбухший от месячного пребывания в воде женский труп, кем бы он
не был прежде.
- Вам знакомо такое понятие как corpus delicti? - спросила мадемуазель
Юго.
Предпочел услышать ее объяснение, чем рыться в запасниках моей
стареющей памяти.
- Дословно: тело преступления. То есть совокупность улик. Какие бы
подозрения не были у следствия, пусть даже доказательства, обвинение в
убийстве не может быть предъявлено, пока не найден труп.
- Вы подозреваете меня в убийстве? - сделал я большие глаза.
- Такая возможность не исключена. Даже очевидное самоубийство мы
расследуем сначала как убийство. На всякий случай. Вы видели ее последним.
Это в детективах убийцей оказывается наименее подозрительный. По принципу
головоломки. В жизни - наоборот. Короче, считаю нужным вас предупредить.
Ничего не оставалось, как поблагодарить ее. Она повела меня в
полицейский морг, пояснив по пути, что копы называют его "Сибирью". Меня как
резануло - начало и конец ее жизни сошлись вдруг в одном этом слове. Вот кто
самый великий в мире насмешник - случай, раскидавший на нашем пути аналогии
и символы.
В морге и в самом деле холодновато. По стенам - морозильные камеры с
маленькими дверцами, а в них круглые окошечки - похоже на сушилки в
прачечных. Сопровождавший нас крючконосый патологоанатом открыл одну дверцу
- оттуда повалил пар, потянуло холодом. Неслышно, на роликах, выскользнули
носилки. Крючконос откинул простыню - распухшее голое тело желтого цвета, с
проступающими на нем фиолетовыми пятнами, с биркой на большом пальце ноги -
образ смерти более правдоподобный, чем скелетина с косой. Зрелище скорее
жалкое, чем пугающее. Вспомнил почему-то капуцинскую часовню на Изоле
Тиберине в Риме с обращением мумифицированных покойников к пока еще живым,
которое приковало к себе Лену: "Тем, что ты есть сейчас, мы уже были, а тем,
что мы теперь, ты еще будешь."
Повернулся к мадемуазель Юго, чтобы поделиться с ней впечатлениями, но
она глядела не на труп, а на меня, пытательно следя за выражением моего
лица, по которому, надеюсь, судить было не о чем. Решил воздержаться от
общефилософских замечаний и повернулся обратно к трупу.
Голова разбита напрочь, сплошное мессиво, из которого кое-где торчали
волосы, заплетенные водорослями.
Патологоанатом заверил меня, предъявляя тело, что женщина была еще
жива, когда оказалась в воде, хотя, возможно, без сознания, но человек и в
бесчувственном состоянии продолжает дышать: в легких и в левой части сердца
обнаружена вода. Тело найдено голым, но это дело не рук человеческих, а
морских волн, которые содрали с покойницы одежды. Голова избита о прибрежные
камни, а те зубы, что не пострадали от механических повреждений, вымыты
водой, что обессмысливает обращение к дантисту. Как и к дактилоскописту, но
это уже работа морских стервятников: пальцы, в частности, были обкусаны
сообщниками преступника, если таковой в данном деле имеется - крабами;
эпидермис безвозвратно утрачен, процесс идентификации затруднителен.
Вспомнил, как пытался отучить Лену от дурной привычки - обкусывала ногти до
мяса, когда нервничала. И когда не нервничала. Или всегда нервничала? В
любом случае, крабы - сообщники не только преступника, но и жертвы, если за
ней водилась подобная привычка.
Глядя на разбухшее, облепленное песком и водорослями, объеденное
морскими хищниками, обезображенное и неузнаваемое, скорее уже морское, чем
земное, существо, мысленно сужал, уменьшал его до изначальных размеров -
требовалась работа воображения, чтобы по этой вздутой от воды бесформенности
представить конкретную женщину. Никогда мне не понять, что движет
некрофилом. Или его возбуждают исключительно свежие трупы?
- Убийство, самоубийство либо случайное падение со скалы - сказать
трудно, - просвещал нас с мадемуазель Юго хозяин трупохранилища,
предоставляя нам выбор. - Если даже падению предшествовала борьба, то следов
на "плывунчике" обнаружить не удалось. - И тут же извинился за
профессиональный сленг. - Я имел в виду - на всплывшем трупе. Во-первых,
фактор времени - тело пробыло в воде как минимум два месяца, а во-вторых,
факт падения с большой высоты. Ни цвета глаз, которые разложились, ни цвета
волос, которые выпали. С уверенностью можно сказать, что это молодая
белокожая женщина. Скорее все-таки блондинка, судя по остаткам волосяного
покрова на теле. Точно можно судить о росте - пять футов шесть дюймов.
- Совпадает, - встряла мамзель.
- Что касается возраста, то лет двадцать пять, плюс-минус пара лет.
- Лене как раз и было двадцать пять, - сказал я.
- Что мы хотели у вас узнать, то это особые приметы. Если они были, - и
мадемуазель Юго глянула на меня вопросительно.
Любой труп не имеет никакого отношения к живому человеку, а тем более
этот вздутый, деформированный, неузнаваемый и несопоставимый ни с одной
живой душой на свете. Дико было представить, что эта засоленная человекотуша
была когда-то моей женой и принадлежала мне, если только ее обычно вялые
ответные реакции можно счесть знаком принадлежности и собственности. Да и о
какой собственности может идти речь после ее ночной исповеди! Всем и никому
- вот как бы определил ее сексуальную принадлежность. В ее случае более
индивидуальная сексхарактеристика невозможна. Что же касается особых примет,
то я вспомнил россыпь родинок у нее меж грудей, прививку от оспы на правом
предплечье, шрам в паху от операции аппендицита в детстве - и тут же
почувствовал их форму и даже вкус на губах, словно покрывал поцелуями
мгновенье назад.
Крючконосый прозектор тем временем доступно объяснял, что и как
меняется в теле в таких случаях. Как человек, у которого еще не совсем
остыло любопытство к миру, прослушал его лекцию внимательно, пусть она уже
не могла повлиять на мой ответ, который через несколько минут так удивит
мадемуазель Юго, предупредившей меня о corpus delicti. Зачем она это
сделала? Из симпатии к потенциальному убийце? Конечно, я понимал, к каким
последствиям могут привести мои слова, но выбор у меня невелик. Точнее,
никакого. Мог признать в этом трупе Лену, поставив себя в довольно сложное
положение, а мог - не признать и, положившись на случай, ждать второго
пришествия, когда волны выкинут на берег еще одну свою добычу. В сложившейся
ситуации я должен исходить только из своих интересов, из собственной выгоды,
тем более мадемуазель Юго не давила на меня, предоставив - в известных
пределах - свободу выбора.
Вгляделся внимательней в то, что когда-то, всего два месяца назад, было
молодой женщиной, и обнаружил под левой грудью расползшееся пятно: не бывшая
ли это родинка? спросил я. Судмедэксперт подтвердил. Тогда я сказал, что как
раз в этом месте у моей жены тоже была родимое пятно. Уверен ли я?
Посомневавшись для вида, сказал, что, хоть стопроцентной уверенности у меня
нет, склоняюсь к тому, что это Лена: рост, возраст, родинка. Тут же
поправился:
- Труп Лены.
Только произнес, передернуло от собственных слов. Будь суевернее,
никогда бы не решился.
- Теперь, ввиду наличия corpus delicti, вы меня арестуете? -
поинтересовался я у мадемуазель Юго.
- Вы этого хотите? - подивилась мамзель. - Не пойму, зачем вам?
- Так я арестован или нет?
- Видите ли, - уклончиво сказала мадемуазель Юго, - само ваше желание
быть арестованным кажется мне странным, если не подозрительным.
- У меня такого желания нет. Я не мазохист, не самоед.
- Вы признали в трупе свою жену, хотя по всем параметрам труп
неузнаваем.
- А родинка?
- Мало ли. Да и где гарантия, что вы сказали правду о родинке. А
спросить больше некого.
- Как это некого! - чуть не вырвалось, а вслух спросил:
- Если труп неузнаваем, зачем вы меня сюда вызвали?
- Потому и вызвали. Чтобы проверить - признаете вы в неузнаваемом,
полуразложившемся трупе жену или нет.
- К чему все эти игры? - поморщился я.
- Вот это как раз мне и интересно.
- Ничем не могу помочь.
- Не можете или не хотите?
- Не обязан.
- Не обязаны, - согласилась мадемуазель Юго и развела руками. - Да,
забыла сообщить - утопленница была беременна.
- В трупе обнаружен трехмесячный фетус, - подтвердил патологоанатом.
Голову даю на отсечение, что адреналин в этот момент подскочил у меня в
крови - неопознанный труп, невостребованное тело, а тут еще фетус! Но я и
виду не подал.
- Тем более жаль, - сказал я.
- Что странно - у вас нет никакой реакции на смерть жены, - добавила
мадемуазель Юго.
- И не считаю нужным ее симулировать. Сызмальства терпеть не могу театр
- за версту несет фальшью. Да и какой из меня актер? Увольте - напускать на
себя эмоции не стану. Если нас что и связывало последнее время, так только
взаимное раздражение и рутинные скандалы. Это, однако, ровным счетом ничего
не значит. К примеру, у нас с вами тоже натянутые отношения, но, как вы
догадываетесь, я не собираюсь вас тюкнуть. Спасибо за corpus delicti, а я
вам, в свою очередь, хочу напомнить о еще одном юридическом термине:
презумпция невиновности. Я свободен?
- Свободны. Но не от подозрений.
- Я не убивал Лену.
- Убийства бывают разные, - неопределенно сказала мадемуазель Юго,
сверля меня взглядом сквозь окуляры. - Умышленные и непредумышленные,
сознательные и бессознательные, прямые и замаскированные. Есть еще множество
других возможностей. Скажем, заговор.
- Заговор?
Мамзель не ответила на мой вопрос, предоставив самому отгадать, к чему
она клонит и что разумеет под словом "заговор"?
- Как насчет похорон? Через несколько дней вы сможете забрать тело.
- Я предпочел бы где-нибудь здесь, - сказал я, поражаясь собственному
бесчувствию.
Домой возвратился поздно, но моя Танюша не спала - дожидалась. Как
только спровадил бэби-ситтершу, Танюша тут же спросила:
- Ты видел маму?
Мне стало как-то не по себе - тут же вспомнил беременный труп. Как
рассказать обо всем Танюше, как подготовить мою малышку к смерти Лены? И тут
только до меня дошло, что Танюша не могла знать о трупе, а говорила о живой
Лене, уверенная, что та жива. И это несмотря на то, что сама говорила
мадемуазель Юго!
- Откуда ты взяла? Я ее не видел.
- Но ты был там, где она исчезла!
- Ты что, думаешь, мама эти два месяца гуляла в лесу и собирала ягоды с
грибами? Так бывает только в сказках.
- А как же, когда она заблудилась в лесу маленькой?
- Несколько дней, а не два месяца.
- Но она вернется к нам?
Что мне ей ответить? Я мог бы, конечно, сказать, что "нет, никогда" или
более обтекаемое "не знаю", но не посмел лишать мою дочурку толики надежды:
- Рано или поздно. Я надеюсь. А сейчас пора спать.
Танюша тут же заснула, а я, хоть и принял лошадиную дозу снотворного,
вертелся несколько часов кряду, а под утро мне приснилась беременная Лена в
виде русалки, с косами и вплетенными в них водорослями. Она тянула ко мне
руки и молила не убивать ее второй раз, а я все наступал и наступал, и внизу
за ней буйствовал океан. В конце концов я столкнул ее со скалы, но в
последний момент увидел, что это не Лена, а мадемуазель Юго. Экий бред! У
Лены никогда не было кос - длинные, ниспадающие на плечи волосы: как стадо
коз, спускающееся с горы, сказал бы анонимный автор всемирно известного
произведения, если только это не авторша. А у мадемуазель Юго короткая
прическа под мальчика. И причем здесь мадемуазель Юго!
Не пора ли обратиться к психиатру?
6.
Итак, на чем мы остановились в мемуарной части? Ах да, звонок Бориса
Павловича.
Должен сказать, что избрал для своего рассказа трудную форму и теперь
боюсь не справиться - ведь я не профессиональный литератор. Форма -
вынужденная: я записываю эту историю одновременно с тем, как она происходит,
перемежая ее с предысторией, и как раз эта ретруха дается мне трудней всего.
Но излагать все по порядку, притворяясь невеждой и делая вид, что не знаешь
что к чему - как-то ненатурально: фальшак. Я хочу, чтобы читатель, как я
когда-то, находился в неведении, и чтобы знание приходило к нему рывками,
через страхи и сомнения, как и ко мне.
Короче, перезвонил Борису Павловичу в Питер с работы - не столько ради
экономии, но чтобы поговорить без свидетелей. Впрочем, и сэкономил тоже -
разговор длился больше получаса.
- Начнем с вашей жены, - сказал Борис Павлович после дежурных
приветствий. - К сожалению, вы не снабдили меня фотографией, а потому я не
могу судить та ли она, за кого себя выдает.
- О такой возможности я как-то и не подумал, - честно признался я.
- Это легко исправить.
- У меня нет под рукой ее снимка.
- Найдете - отфаксуйте мне. На всякий случай. Надеюсь, никак не задел
ваши супружеские чувства?
Вот чем он меня купил с начала нашего знакомства - интеллигентностью и
предупредительностью, редкой в этом мире, а тем более в его бывшей
организации.
- А пока будем говорить так, будто ваша жена пользуется собственным
именем, а не псевдонимом. Скорее всего так и есть. Так вот, Елена
Константиновна родилась в Иркутске в 1974 году. В метрике на месте отца -
прочерк, мать погибла в авиакатастрофе. Совпадает?
- Один к одному, - рассмеялся я.
- Не спешите радоваться. Дальше возможны разночтения. После смерти
матери, Лену удочеряет пожилая бездетная чета: он - офицер, она -
домохозяйка.
- Первый раз слышу.
- Продолжаю. В восьмилетнем возрасте девочка удирает из дома, ее
находят и возвращают приемным родителям, но те почему-то отказываются взять
ее обратно, и она попадает в детский дом, из которого тоже вскоре убегает.
Мне не удалось раздобыть никаких сведений о ее жизни в течение
приблизительно года, пока была в бегах. Не знаю, считать такое детство
несчастным или счастливым, но она росла, как трава, без присмотра и без
любви. В одиннадцатилетнем возрасте поступает в Иркутске в хореографическое
училище на полное обеспечение.
Я молчал, хотя все было для меня внове - и приемные родители, и детский
дом, и побеги, и хореографическое училище. Лена глухо что-то рассказывала
про тетку, у которой жила, пока не уехала в Америку как полукровка.
- А кем она была записана в паспорте?
- Национальность? Русской. Как и ее мать. Что не исключает, конечно,
каких-то еврейских корешков. Вполне возможно, ведь евреи были среди
сибирских золотоискателей. Мы в этом направлении не копали. Если, конечно,
вы настаиваете...
- Нет, теперь уже все равно. Но уехала она из России именно на
еврейской волне. В семнадцать лет.
Трубка некоторое время помалкивала, я даже подумал, что нас
разъединили. В конце концов Борис Павлович проклюнулся.
- Почему в семнадцать? - переспросил он. - По нашим сведениям, она
улетела в Штаты, когда ей едва исполнилось четырнадцать. И вовсе не по
еврейской визе. У нее было гостевое приглашение, липовое или настоящее - не
знаю. Официально она ехала поступать в Джульярд-скул в Нью-Йорке. Многим
казалось, у нее есть шанс - подавала надежды, была одной из лучших учениц в
Иркутском хореографическом училище, в Питере отхватила поощрительную премию
на балетном конкурсе "Майя" за "па-де-те" Чайковского.
А я-то думал, что, приехав в Америку, она сразу же поступила к нам в
Куинс-колледж. Так, по крайней мере, следовало из ее рассказов. Куда ухнули
три года - с четырнадцати до семнадцати?
Вот именно: знак вопроса.
Вспомнил почему-то ее прочувствованное сочинение про "Лолиту" -
написанное с точки зрения Лолиты.
А что если все-таки она - не она?
- И Володя ей, конечно, никакой не брат.
Снова молчание как будто прервалась связь. Я не выдержал и алекнул.
Борис Павлович мгновенно откликнулся.
- Нет, почему же. Единоутробный брат, хотя росли порознь. Отцы
неизвестны в обоих случаях. Мамаша была гулящая. Не то что блядь, но легка
на передок. Дети в забросе. Если бы не авиакатастрофа, был бы, думаю, целый
выводок.
Я представил себе этот хвост - полдюжины Володь, и каждый с золотой
фиксой во рту. Могли быть, конечно, и сестры, но растиражирование Лены меня
еще меньше устраивало. Если она Лена, а не пользуется чужим именем,
маскируясь незнамо зачем и от кого. О Господи! То, что Володя оказался не
самозванец, а всамделишный брат, веселило мое сердце. Мысль об инцесте
пришла спустя несколько дней и больше уже не покидала меня.
- А чем он занимался в России? - спросил я больше для проформы. На
какое-то время я и вовсе потерял интерес к отбывшему в неизвестном
направлении на пакистанском лайнере родственнику моей жены.
Борис Павлович словно ждал этого вопроса.
- Информация у нас довольно поверхностная, непроверенная, но
определенно могу сказать, что одно время толкал дурь, потом занялся рэкетом
в Сибири - опять с наркодельцами, но не на главных ролях, а так, на
побегушках, что-то ему обламывалось - не жировал, но навар имел. Короче,
бабкодел по мелочевке и где придется. Дважды привлекался - один раз сошло с
рук, отвязался, адвокат упирал на тяжелую среду обитания, другой раз -
припаяли трояк. Отмотал срок и как откинулся опять при деле: тюрьма не
перевоспитывает человека, но усовершенствует его криминальные таланты.
Вот он и поддался в новый бизнес. На золотую жилу набрел.
Борис Павлович замолчал, и я так понял, что раздумывает - говорить или
нет.
Я тоже помалкивал, хотя от моего равнодушия не осталось и следа. Даже
не записал новое для меня слово "откинулся", что на уголовной фене значило
скорее всего "освободился" - не до того было. Стало как-то тревожно, словно
от новой профессии брата Лены зависело мое собственное существование.
Наконец Борис Павлович заговорил:
- Повторяю - у нас нет доказательств, скорее подозрения. Были б
доказательства - не разгуливал бы сейчас на воле. Он занялся наймом и
переправкой путан за границу. Сначала - в Стамбул, а оттуда в Западную
Европу и Штаты.
- Сутенер?
- Однозначно. По-нашему, папаша. Хотя с некоторыми особенностями.
Во-первых, заочный - поначалу страны не покидал. Во-вторых, замаскированный
- официально его агентство подбирало девочек и девушек для продолжения учебы
или для работы за границей: официанткой, массажисткой, продавщицей,
сиделкой, домашней прислугой. Да мало ли! Вот почему ему инкриминировалось
не сутенерство, а изготовление поддельных документов, хотя кормился он,
конечно, от проституции. Наконец, в-третьих, его агентство было, похоже,
филиалом некой разветвленной организации, которая платила лично ему до
полутора косых комиссионных за каждую девочку - в зависимости от ее рыночной
стоимости. Довольно скоро всплыло, что его клиентки предназначались на
мужскую потеху и сразу же по приезде оказались в борделях либо на улицах
красных фонарей. Его пытались привлечь к судебной ответственности, но он
опять отмазался: по его словам, агентство не способно уследить за
злоключениями клиенток за пределами России. Его кореш, который подзалетел на
три года, был куда как откровенней, весь расклад выдал, терять ему все равно
было нечего: как раз против него у следствия имелись неопровержимые улики,
он сопровождал клиентуру за границу. Вот и заявил на суде, что девочки
знали, на что шли и каким местом будут зарабатывать. Пожалуй, верно по
отношению к большинству, хотя не исключены мелодраматические сюжеты. "И
двенадцатилетние?" - спросил его прокурор. В ответ подсудимый расхохотался:
"А почему нет? На них пробы негде ставить! Любви все возрасты покорны."
Напарник шел по другим статьям: нарушение режима пересечения границы,
вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность и, наконец, прямым
текстом - торговля живым товаром, то есть сексуальными рабынями.
- Торговля?
- Продажа в рабство. В Стамбуле, куда чаще всего сбрасывается девичий
десант из России, есть по крайней мере несколько гостиниц в "русском"
Аксарае, где регулярно устраивается невольничий рынок. "Герлс" делятся на
оптовый товар и штучные экземпляры: первые попадают обычно в турецкие,
китайские либо польские притоны, а штучный товар - в Западную Европу и
Америку. Дальнейшая их судьба, по мере старения, точнее взросления, также
разнится. Ночные бабочки на панели - это обычные шлюхи, дешевка. Классом
выше - бордельные барышни для утех и телефонные проститутки. Наконец,
заказные дамы полусвета, другими словами - хай-леди. Экстра-класс, больше
для понта, чем для дела, но идут по пятьсот баксов за час, а то и за раз -
представьте, есть, оказывается, и такая такса. Основной клиент у них, как ни
странно - новые русские, которые тусуются по заграницам, находясь там на
отдыхе, по делам или в бегах.
Я уже обо всем начал догадываться, но все равно слова Бориса Павловича
- как обухом по голове:
- В смысле отбора вашей будущей жене повезло: она прибыла в Штаты,
минуя Стамбул, в партии таких вот малолеток, а на нашей фене - вы, помню,
коллекционер таких словечек - "сосок", "синявок", "малышек", "сопливок",
"сыроежек" или "путан с бантиками". От двенадцати до шестнадцати. Судя по
всему, ваш новоиспеченный родственник обслуживал педофилов. Возможно, это
был всего лишь предлог. Двойной камуфляж: официально она ехала поступать в
Джульярд- скул, неофициально - в бордель для педофилов, а на самом деле брат
оказывал сестре великую услугу, переправляя ее за границу в партии девочек
для притона, которую лично и сопровождал. В выездной ксиве у вашей будущей
жены стояло - ПМЖ.
- ПМЖ? - не понял я.
- Постоянное место жительства, - пояснил Борис Павлович. И после
небольшой паузы добавил:
- Худший вариант, впрочем, тоже не исключен, хотя все-таки
маловероятно, чтобы родной брат собственноручно продал сестру в рабство.
Такое тоже, конечно, случалось. Что брат, когда мать и отец продают своих
малолеток! Здесь мы вступаем в область гипотез - что произошло с Леной в
Америке, не знаю.
- Зато я знаю! - не выдержал я, но молча.
В действительности, я ничего тогда еще не знал, а из предложенных
вариантов надеялся на лучший, но опасался худшего.
Поблагодарил Бориса Павловича, заглянул домой, отксерил и отфаксовал
ему фото Лены и бегом же обратно - на лекцию. Тема в самый раз - "Настасья
Филипповна в "Идиоте" Достоевского и Лара в "Докторе Живаго" Пастернака".
Судьбы, конечно, разные, но первоисточник один - совращение в малолетстве.
Давно, хоть и отчужденно, интересовался этим сюжетом - словно предвидел,
предчувствовал, что самолично столкнусь с ним на старости лет. Кое-что
раскопал
новенькое относительно Лары - хоть физически Пастернак писал ее с
последней своей пассии Ольги Ивинской, судьбу позаимствовал у Зинаиды
Пастернак, своей жены,
которую в пятнадцатилетнем возрасте соблазнил родной дядя, и связь
между ними длилась несколько лет. Пастернака этот сюжет волновал необычайно,
недаром в "Докторе Живаго" дан такой отвратный образ совратителя, но для его
жены, судя по ее воспоминаниям, это была не только первая, но и единственная
настоящая страсть, о чем Пастернак не мог не догадываться и бесился еще
больше. Обычно я рассказываю об этом, как о забавном казусе, трактуя его с
фрейдисткой точки зрения, а тут вдруг не выдержал и посреди лекции
разревелся. Вот в каком был в тот день состоянии. Лекцию пришлось прервать,
а ошарашенных студентов распустить на все четыре стороны. Посидел минут
пятнадцать у себя в кабинете, принял каптоприл, привел в порядок
расходившиеся нервы и отправился домой, так и не решив - выложить все Лене
сразу или таить некоторое время про себя. Нетерпелось ее увидеть - и
одновременно боязно.
Мои сомнения разрешились сами собой. Вместо Лены, застал дома
бэби-ситтершу, которая занималась с Танюшей, а на столе записку от Лены: без
каких-либо дополнительных объяснений сообщала, что вернется поздно. Так и
оказалось - прождал до полуночи, но когда, наконец, вернулась, притворился
спящим.
Это был последний день моей прежней невинности и первый день нового
опыта, если только мои догадки были тождественны знанию.
Вот что предстояло выяснить, чего бы ни стоило! Глядя исподтишка на
лежащую рядом Лену и чувствуя, как всегда, неловкость от подглядывания,
раздумывал, с чего начать допрос. Одновременно во мне росло желание,
настоенное на подозрениях, ревности, ненависти и брезгливости. Любовь моя,
мука моя, Елена. Я придвинулся к ней и, делая вид, что во сне, со сна,
обнял, положил руку ей на грудь. И почувствовал вдруг сопротивление. Это
было так странно, первый раз отказывала. Повернувшись ко мне спиной и ровно
дыша, она спала. Но мне почему-то почудилось, что она только делает вид, что
спит, обманывая меня, как только что обманывал ее я. Обычно она спит в позе
эмбриона, а сейчас лежала спиной ко мне, выпрямившись, напряженная какая-то,
неестественная. Так никогда ей не признался, что подслушал ее кошмары - она
часто кричала со сна, сумел даже разобрать, что ей снилось будто ее кто-то
надувает, и она вот-вот лопнет, как воздушный шар. Я ее обнимал, и она
затихала.
С той ночи она отказывала мне под разными предлогами: усталость,
головная боль, менструация. В конце концов, я перестал домогаться, решив,
что природа свое возьмет, сама захочет, если только у нее нет кого на
стороне. Призрак брата, которого я выследил в Ди Эф Кей и проводил неведомо
куда, снова замаячил на горизонте, нагло поблескивая золотой фиксой. Однажды
не выдержал и как-то, когда говорили совсем о другом, неожиданно, чтобы
застигнуть врасплох, прямо спросил, спала ли она с братом. Она также прямо
ответила:
- Ну спала.
И устало добавила:
- Какое тебе дело, с кем я спала до тебя! Какое это имеет значение? И
вообще не вяжись. Прошлое не изменишь.
Но я не отступал:
- Ты с ним спала до того, как тебя изнасиловали в школе?
Сам не знаю почему, но мне это было важно знать.
- Никто меня не насиловал. Это я выдумала.
- Зачем?
Но ничего от нее в тот раз не добился.
Я знал о ней больше, чем говорил ей, и узнавал все больше и больше, а
уж о чем догадывался - точнее подозревал - об этом гипотетическом знании и
заикнуться боялся. С каких-то пор я даже стал извлекать некое удовольствие
от моего одинокого и тайного знания, которым я с ней не делился. Теперь я уж
знал точно, что она меня обманывает, а чего я не знал, так это - знает ли
она, что я уже знаю. Чувствовал себя мазохистом, когда как ни в чем не
бывало разговаривал с ней на сторонние темы, не касаясь главного, либо
целовал на сон грядущий ее родные лживые губы. Почему оттягивал, почему не
выложил все начистоту? Не из одного все-таки мазохизма, а скорее потому, что
угадывал за своим тайным знанием тайну еще более глубокую и ужасную, которую
предпочел бы не знать вовсе.
Просыпался среди ночи и глядел на нее, как убийца на жертву. Меня
захлестывали разноречивые чувства - желание, нежность, ненависть, отчаяние,
глухая тоска. Если это любовь, то любовь человека, обреченного убить любимую
женщину. Мысленно обращался к Богу, чтобы он освободил усталую мою душу от
жизненных оков и тем самым - от греха смертоубийства. В сильнейшем был
напряге, готов был на все, хоть прежде и не подозревал в себе такого. Вот я
и говорю, исходя из собственного опыта: человек себя не знает. А способен на
все - любой человек на любое действие, которое ему по силам физически. И
даже сверх.
Лена стала все чаще исчезать - на полдня, а то и на целый. Вместе с
нашей старенькой "тойотой камри", которую ласково называла "тойотушкой" и
время от времени попрекала меня, что экономлю и не куплю новую. Или еще
одну, в добавление к "тойотушке". Но зачем, скажите, нам две машины, когда
Куинс-колледж через дорогу от дома? Что касается замены, то да, краска
полезла, у салона вид плачевный, вся обивка отодралась и прочее, но машина
бегает, это главное, а от добра добра не ищут, напоминал я ей русскую
поговорку.
На этот раз она исчезала без всякого с моей стороны повода, не было
больше ни ссор, ни даже размолвок. Зато резко ухудшились ее отношения с
Танюшей, на грани нервного срыва, один раз ударилась в слезы - понятно, не
железная моя Танюша, а моя трепетная лань Лена. Вот тогда и заметил, что в
ее исчезновениях есть некая закономерность: отсутствовала по вторникам,
пятницам и субботам. Решил, что устроилась где-то работать, тяготясь
материальной зависимостью от меня. Приготовился к худшему: разводу. С
потерей Лены смирился - а что мне оставалось? - но за Танюшу буду бороться
не на жизнь, а на смерть. Томиться больше неизвестностью я не мог, принял
решение и назавтра же приступил к его осуществлению. Тем более, ночью мне
приснился странный сон, как меня казнят - со всеми подробностями и с диким
страхом. По пути на казнь описался. Во сне, конечно, а не наяву.
Не прообраз ли это моего будущего, если меня обвинят в убийстве жены?
Была как раз пятница, выдался серый такой неопределенный денек с
играющим в прятки солнцем, и на взятой напрокат машине я отправился вслед за
нашей "тойотушкой". Следить за Леной было легко, рассеянность была ее
врожденным пороком. Мы мчались по лонгайлэндовскому большаку, не доезжая
Ривер-Хэд, съехали на двадцать седьмую и после Саус-Хамптона - у меня глаза
полезли на лоб - свернули на Саг-Харбор. Тот самый Саг-Харбор, который мы с
ней всегда избегали в наших наездах на Лонг-Айлэнд. Тут до меня, наконец,
стало доходить что к чему. Так вот, значит, в чем причина ее, как мне
казалось, неосознанного страха перед Саг-Харбором. Когда мы подъезжали к
городку, я был уже уверен, что истина у меня в кармане и мне предстоит
сейчас встреча с ее братаном, которая - клянусь! - для одного из нас
кончится плохо.
Только зря я клялся.
Любовь - это мифомания: измысливаешь на месте реальной женщины нечто
романтического толка, даже несчастья выдуманные, о настоящих не
подозреваешь. Я измыслил ее, каковой она никогда не являлась. Разве что в
детстве. Вот я и говорю: мы любим баб какими их изначально создал Великий
Инкогнито, но жизненные обстоятельства навсегда отдалили их от божественной
модели. А как насчет мужиков?
Господи, как бы я мечтал теперь, задним числом, чтобы те мои наивные
подозрения оправдались. Увы! Увы мне и всем нам. Зарок на остаток жизни
себе, а заодно и читателям - поостеречься с выводами.
7.
- Я видела маму, - сказала мне Танюша назавтра после похорон.
Место для утопшей я выбрал живописное и патетичное - кладбище на скале,
чудный вид на залив Фанди, чьи волны два месяца носили ее неприкаянный труп.
Лене бы понравилось. Как она любила бродить по кладбищам, рассматривать
памятники, читать надписи, а я терпеть не мог, отшучивался: "Мы успеем еще
здесь побывать, когда присоединимся к большинству человечества." Вспомнил,
как представлял прежде ее смерть - в глубокой старости, я давно уже в
могиле, и все равно не было горше трагедии в мире. Переживал, помню, дико ее
неизбежную, рано или поздно, смерть.
Поставил православный крест с ее именем и моей фамилией. Год рождения,
год смерти: двадцать пять лет.
Как подросток каждые пять минут думает о сексе, почти с такой же
частотой человек моего возраста возвращается к мыслям о смерти, пусть и
сознавая всю праздность, всю бессмыслицу сего занятия. Я бы сказал даже так:
чем меньше думаешь о сексе, тем чаще - о смерти. Не только о своей. Помню в
молодости меня приводила в отчаяние мысль о смертности гения: ну ладно я - с
этим еще мог смириться. Но Шекспир! Моцарт! о Боже! Даже в редчайших случаях
своих избранников, коими, несомненно, являются гении, Бог не делал для них
исключения. А когда женился на Лене, она заняла место гения в моих
неотступных, навязчивых думах о смерти - такова была изначальная власть этой
женщины надо мной. О своей так не думал, относясь покорно и стоически, без
буйного разгула воображения. И вот, когда она исчезла, я никак не могу
вырваться из-под ее власти, продолжая с ужасом представлять ее небытие.
Мадемуазель Юго деликатно оставила меня одного перед деревянным
крестом. Нашел ее стоящей у памятника своему соплеменнику со странной
надписью: "Last French Commander and Defender of Arcadia. Honour to
unsuccesful Valour. He died and was buried among enemies."
- Памятник врагу, - сказала мадемуазель Юго.
- Враг, друг - поди разберись. Вот мы с вами враги, а вроде бы уже
сдружились.
Она как-то странно, искоса на меня глянула, но ничего не сказала. А я и
вправду немного привязался к этой французской милашке. Вот ведь - даже
снилась.
- Вы мне недавно снились, - сказал я.
- Вы мне тоже.
- И пытался вас убить?
Так был поражен совпадению, что сморозил глупость.
- Нет, зачем же! - расмеялась она и сняла очки, мгновенно превратившись
из дотошного следователя в наивную девчушку, а в ее близорукости
проглядывала трогательная незащищенность. И добавила:
- Совсем в иной ситуации.
Честно говоря, жаль было с ней расставаться. И еще жалко, что нас
ничего с ней не связывает, кроме "плывунчика" и ее подозрений.
Узнал в эту встречу, что мою собеседницу зовут Жаклин. Жаклин Юго.
Красиво.
Танюше, понятно, ни словом, вернувшись, не обмолвился о цели моей
поездки в Нью-Брунсвик.
Зато она мне выложила сразу.
Прошла, наверно, вечность, прежде чем ей ответил.
Не могу сказать, что Танюша пришла из балетной школы, высокопарно
названной русскими иммигрантами "Академией искусств имени Михаила
Барышникова", возбужденной более чем обычно. Если ее что и возбуждало, то
скорее всего нетерпение поделиться со мной новостью. Может быть, следовало
все-таки сообщить ей о похоронах?
- Ты ошиблась, - сказал я.
А что мне оставалось?
Будь я стилистом, прошелся бы по рукописи и повычеркивал, где можно,
эту фразу. Это личное мое клише, однако, - свидетельство моей беспомощности
перед обстоятельствами. Бывший морской романтик, на суше я становлюсь
фаталистом.
Таня воззрилась на меня своими невинно-голубыми, в мать, да так, что
мне стало тошно. Но я выдержал ее взгляд, не сморгнув.
- Ты думаешь, я говорю неправду?
- Ты с ней разговаривала? - спросил я, противореча себе.
- Не успела. Когда она заметила, что я ее вижу, сразу отвернулась и
скрылась за углом.
- Вот и выходит, что ты ошиблась. Разве она могла, увидев тебя, не
заговорить с тобой?
- Она пряталась, - продолжала упрямиться Танюша.
- Почему ты решила, что она пряталась?
- У нее теперь другая прическа. Волосы черные и курчавые, как у негров.
И огромные темные очки.
- Как же ты ее узнала? - попытался я подловить мою дочурку.
- Она грызла ногти.
- Господи, мало ли людей грызет ногти!
- Как я могла не узнать маму? - обиделась вдруг Танюша. - Ты бы меня
разве не узнал, если бы я выкрасила волосы и по-другому постриглась?
Я бы и Лену узнал в любом камуфляже, как бы она ни вырядилась. На пляже
я ее узнавал за полкилометра наверно, хотя даже моя нынешняя дальнозоркость
не могла на таком расстоянии схватить ее конкретные черты. Выходит - помимо
них? Может, по запаху, как самцы некоторых тварей, не помню каких.
Даже если Танюша видела Лену, что невероятно как встреча с
потусторонним миром, мертвецам путь назад заказан, то все равно прямой
отцовской обязанностью было убедить Танюшу в обратном.
- Когда я был в твоем возрасте, то всем рассказывал, как самолет
пролетел рядом со мной, да так низко, что я мог коснуться его рукой, и все
считали меня неисправимым лгунишкой, а я обижался, уверенный, что говорю
правду.
- Но ты говорил неправду, - сказала Танюша. - А я говорю правду. Есть
разница?
- Не принципиальная. Помнишь, я тебе рассказывал про Сократа?
- Это тот старый дурень, который по указу народа принял яд, хотя мог
бежать?
- Ты несколько упрощаешь, но не будем отвлекаться. Так вот, у него был
ученик Платон, благодаря которому мы, собственно, и знаем про Сократа.
Платон ввел в философский обиход понятие "ложного воображения" - это когда
не сам человек лжет, а ему, этому человеку, лжет его воображение.
Так и говорят: воображение разгулялось. Человек живет одновременно в
двух мирах: реальном и воображаемом. Воображаемый мир - это твои сны и
фантазии, то есть сны наяву. Боги создали сны, чтобы слепцы могли увидеть
свой путь - это древнеегипетская поговорка, которую удалось расшифровать
ученым. Не спорю, ты видела маму, но это было видение: ты так хотела ее
увидеть, что твое желание в конце концов реализовалось. Согласись, ты хочешь
ее увидеть?
- Хочу, - призналась моя бедная сиротка.
- Вот видишь, - обрадовался я, хотя впору было плакать. - И зачем было,
скажи, маме от тебя прятаться? - И тут же понял, что сболтнул лишнее.
- Она пряталась не от меня.
- А от кого?
- От тех, кто поджидал ее в машине.
Танюшины фантазии приобретали все более зловещие черты, а чем зловещее,
тем реальнее. Надо бы распросить ее, не напугав.
- Что еще за машина? Как давно ты ее заметила? И откуда ты знаешь, что
они следили именно за мамой?
- Они уже несколько дней там караулят. Машины разные - сначала черный
"мерседес", потом "олдсмобил" и "нисан", а сегодня опять "мерседес"", но с
другим номером.
- Ты запомнила какой-нибудь номер?
- Нет. Только первые буквы у "мерседеса" - те же, что нас: VSV. Потому
и запомнила. Это в первый раз. А сегодня буквы совсем другие: GPR.
- Номера ньюйоркские?
- Да, со статуей.
- Почему не рассказала раньше?
- Ты не спрашивал.
- Как я могу спрашивать о чем не знаю.
- А откуда мне знать, что тебе интересно, а что нет?
Как всегда, она права, моя Танюша.
- А почему ты говоришь "они"? Сколько их?
- Двое.
- Какие из себя?
- Мужчины. Без бороды.
- Исчерпывающая характеристика!
- Плохо видно, а из машины они не выходят!
- А вдруг это кто из родителей ваших ребят?
- Нет. Они так и уезжают, никого не взяв.
- Откуда ты знаешь?
- Сара сказала. Она последняя уходит из школы, ее мама всегда
запаздывает. Сара заметила, что они уезжают, как только я ухожу. И потом у
них лица похожие.
- Похожие? - переспросил я. - Они, что, братья?
- Нет, не друг на друга, а на тех в Фанди, которых мы встретили. Когда
маму потеряли.
- Ты уверена?
- Да. Очень похожи.
- Вот почему ты решила, что они следят за мамой, а не за тобой.
- Нет. Сначала думала - за мной. Но сегодня, когда увидела маму, совсем
о них забыла. А они перехватили мой взгляд, и когда мама убежала, они
сорвались с места и помчались в ту сторону, куда я глядела. Наверно. они и
не видели маму, но когда заметили, куда я гляжу, бросились в погоню.
Нечаянно я выдала маму, - сказала Танюша и расплакалась.
Я прижал ее к себе.
- Теперь ты веришь, что это не ложное воображение? - сказала она сквозь
слезы.
- Не знаю,- честно сказал я. - Но учти, если к тебе подвалит
какой-нибудь дядя, что бы тебе ни предлагал, что бы ни говорил, держись
подальше, ни на какие предложения не соглашайся. Особенно если дядя с
русским акцентом. Опасаться нечего - я тебя встречаю и провожаю, а если не я
- то Джессика (так зовут бэби-ситтершу). Говорю так, на всякий случай.
- А что если они ее поймали? - спросила Танюша, шмыгая носом.
- Не думаю, - сказал я решительно.
А что мне оставалось?
(Опять!)
Жать дальше на Танюшу не имело смысла - ни в
смысле получения от нее добавочной информации, ни по линии
предупреждений. Схватывала она с полуслова, а излишнее давление могло
вызвать обратный эффект. Куда более сложным был вопрос, делиться ли мне
полученными сведениями - и с кем? У меня были все основания не связываться с
ньюйоркской полицией - скорее бы предпочел Бориса Павловича с его частным
сыскным агентстом на базе бывшей гэбухи. Но между ним и мной Нептун катил
атлантические воды, и по сравнению с оным пространством Нью-Брунсвик, из
которого я только вернулся, был рукой подать. Уложив Танюшу и прикрыв из
предосторожности дверь, набрал Жаклин, пусть и был риск - даже двойной:
во-первых, могла не поверить, как я Танюше, а поверив - это во-вторых -
могла обернуть полученную информацию против меня. Так и не понял, какие
выводы сделала моя собеседница на другом конце провода, но выспрашивала она
меня более пытательно, чем я - Танюшу.
- Я не могу вам сказать больше, чем знаю сам! - не выдержал я, уже
жалея, что позвонил.
Жаклин поразило то же, что меня - обнаруженное Танюшей сходство между
двумя русскими в Фанди и сидящими в машине филерами. И тут я вспомнил, что и
на стоянке в Фанди, когда мы вернулись без Лены, стоял черный "мерс",
который, как мне показалось тогда, я...
