Михаил Садовский. Фитиль для керосинки
страница №7
...олотные каски.Он снова был далеко. Тараторила без запинки Позднякова, Анашкин мучался,
пытаясь выдавить из себя два слова подряд без перерыва, потом шло объяснение
нового материала, и он, как всегда, вроде не слышал, что говорила
учительница. Тот голос входил в него и все, что приносил с собой оставалось
в памяти навсегда, как самые дорогие и нужные в жизни слова.
Эсфирь, Эсфирь... такое царское имя... и у нее никогда не шумят на уроках и
не вырываются по звонку из класса... Эсфирь... Яковлевна... она, наверное,
знатного старинного рода...
Она стояла рядом с ним, положив руки одна на другую на стену, и словно сидя
на них. Ему хотелось приблизить к ней лицо и вдыхать аромат... прислониться
щекой к мягкому, наверняка мягкому, как у мамы, животу и ничего не говорить.
Только слушать, слушать, эту удивительную историю, которую он почему-то
раньше не любил, все эти замечательные даты, необычные названия портов,
имена полководцев и царей... а почему они все время воевали? Воевали и
боролись, убивали друг друга? Только и делали, что завоевывали земли и
утверждали власть. И какое нам сегодня до этого дело?..
Но это замечательно, что они столько навоевали и назавоевывали, и нужно все
это слушать, и совсем не обязательно запоминать... но... оно само
запоминается и потом, когда начинаешь читать в разодранном учебнике или
рассказывать, звучит голосом царицы Эсфири... Верно, верно, — это она была
там всюду, потому и рассказывает так, что ей веришь. Она же все это видела
столько веков назад, а теперь появилась, чтобы рассказать им... ему... и
это называется — судьба...
ГЛАВА II. ДОКАЗАТЕЛЬСТВО
Драки в поселке никого не удивляли. Если соседи и приятели не могли разнять
увязших в драке, вызывали милицию и отправляли их в кутузку. Боялись только
шпаны у пристанционных киосков и кинотеатра. Страшнее же всех были
ремесленники. Они никогда не ходили по одному. В черных, грубого сукна
укороченных шинелях — ворот нараспашку — перепоясанные кирзовыми ремнями с
начищенными бляхами с двумя литерами Р. У. Они наводили панику на жителей,
потому что ничего и никого не боялись, и, как говорили, для них не было
ничего святого. С ними никогда не связывались. Малолетняя шпана их
побаивалась. Вечером, при появлении великовозрастных в мягких сапогах и
кителях, ремесленники старались найти себе другое место и применение. Как
правило, в кармане у них лежал трехгранный напильник, остро заточенный с
одного конца, и самодельный кастет.
Основной их промысел был: пассажиры с электрички. Вечером с перрона по
одному не возвращались домой. Кого не встречали, пристраивался к группке,
спешащей в нужную сторону. Последний фонарь на углу рыночного забора только
еще больше подчеркивал беззащитность прохожего и угрожающую неведомость
темноты впереди. Школьников они задирали просто так — оттачивали технику.
"Не будешь, как следует учиться — в ремесленное пойдешь!" — О, эта угроза
перекочевывала из дома в уста педагогов и наоборот. Директор же говорил еще
проще и понятнее: "Вызову милицию и сдам в ремесленное!"
Овраг за школой был привлекательным местом. Зимой там катались на фанерках
по ледяным склонам, весной и осенью — жгли костры внизу, в марте еще из-под
снега собирали подснежники, а летом в него часто спускались шатающиеся,
обнявшиеся парочки и исчезали за дикими густыми кустами.
Если пролезть в дырку забора позади школы, не надо было тащиться до
переезда, можно по земляным ступенькам на склоне подняться на
противоположную сторону, перейти линию и сократить дорогу домой.
Половина класса жила на той стороне и пользовалась этой давно проложенной
"улицей". Венька попадал сюда, только когда провожал кого-нибудь домой, как
сегодня Позднякову. Он шел рядом, чуть отставая и слегка размахивая ее
портфелем. Он подумал, "как Филька", из "Дикой собаки Динго", но тот был
влюблен в свою Катю... а Венька знал Нину уже три года и никогда не думал об
этом. Она, конечно, больше всех нравилась ему из девчонок и в классе и в
школе... но эта первая парта, всегда выглаженный передник и гладкая,
никогда не нарушавшаяся прическа... Он чувствовал себя рядом с ней всегда
неловко в своих лыжных из чертовой кожи шароварах с накладными карманами
спереди, измазанными чернилом руками и противогазной сумкой вместо
портфеля...
Разговор никак не получался, мысли Веньки перескакивали с Эсфири на
Позднякову, а Нина выговаривала ему за плохое поведение на уроках...
— Так скучно же, — лениво возражал Венька
— А на истории тебя не слыхать!
— Потому что интересно!
— Когда это ты успел полюбить историю, раньше ни одной даты запомнить не
мог.
— Раньше не мог,-- согласился Венька. А вообще ты знаешь, история — великая
наука. Если бы ее не было... это, как память земли — она в любой науке --
главная часть. Ведь если бы ее не было, снова бы изобретали электричество
или открывали Соломоновы острова, и шли бы по пути, который уже прошел
капитан Кук, как в первый раз — не знали бы ни карты, ни как живут там
племена и народы...
— Да что ты говоришь? — Венька и Нина разом повернулись на голос сзади --
откуда могли так незаметно появиться ремесленники? Их было четверо, примерно
того же возраста и роста.
— А жиды всегда такие умные — за это их и не любят, — поддержал другой.
— Че молчишь, ты? Пожрать нечего?
— Ребята, мы после школы, — затараторила Позднякова. Это была ошибка --
объяснять не следовало...
— Заступается! — заулыбался первый, — Ты его любишь, правда?
— И ты тоже? — ткнул Веньку в грудь другой.
— А давай их поженим! — захохотал первый.
— Это как? — Спросил молчавший до сих пор.
— Вась, он не знает как? — Зароготал первый.-- Вот сейчас тебя этот жидок и
поучит — он же умный, а? — Венька краем глаза следил, как один заходит за
спину Поздняковой, а другой пристраивается у него сбоку. Первый, заводила,
свистнул пронзительно сквозь приоткрытые губы, и в тот же момент Нина
свалилась на спину через наклонившегося сзади мальчишку, юбка ее бесстыдно
задралась... Двое схватили Веньку за руки, и первый, подойдя к нему
вплотную, злобно спросил: "Ну, что, поучишь? Или женилка не выросла? — Тогда
мы поможем? Согласен? Ты же умный, а? Венька молчал, стиснув зубы, чтобы
не вырвалось ни одного слова. Он поднял глаза и уставился в ненавистное
лицо, торчавшее перед ним, потом сделал ложную попытку вырваться, и когда
почувствовал, как стиснули его с двух сторон, повис на их руках, ударил
головой в торчавший перед ним нос и коленкой со всего маха в пах. Стоявший
перед ним с диким воплем повалился на землю и скорчился, двое от
неожиданности выпустили Веньку, и он тихо сквозь зубы сказал: "Беги!",
ударил портфелем по голове правого и кубарем полетел вниз с откоса...
Трое опомнившихся рванули за ним, расстегивая на ходу пояса и наматывая их
на руки. Последнее, что Венька помнил, был удар башмака в скулу и сиплый
голос "Готов!"
Нина вернулась за ним, как только ремесленники отступили. С ней было еще
трое ребят. Они подняли Веньку по склону, уложили на тачку с самолетными
колесами и повезли к Поздняковой. По дороге все молчали.
В милицию заявлять не стали. Прибежал рыжий запыхавшийся Фейгин, выгнал всех
из комнаты, потребовал горячей воды, скинул пиджак, закатал рукава рубашки и
склонился над Венькой, плавно двигая своими огромными в рыжих кудрях руками
с толстенными пальцами, которыми, казалось, невозможно взять никакой
инструмент. Потом он грузно опустился на табурет, сам глотнул какую-то
пилюлю, и, обведя взглядом наблюдавших за ним ребят, спросил: "Ну, кто
что-нибудь видел?" Нина открыла было рот и хотела по обыкновению
протараторить, ибо по-другому говорить она не умела. Но доктор Фейгин
опередил ее и досказал свою мысль тем же тоном: "Никто ничего не видел! Очь
хорошо! Очень хо-ро-шо..." — и стал натягивать пиджак. "Пусть лежит здесь.
Никуда его не таскайте... а за матерью пошлите кого-нибудь из взрослых. Он
ведь, кажется, на той стороне живет? Да? Ну, прощайте, драчуны... и не
вздумайте!" — сурово зашипел он на бабку, попытавшуюся что-то сунуть ему в
карман. "Прощайте!"
ГЛАВА III. ИЗМЕНА
Когда Венька просыпался, крепко пахло мятой, потом утренний запах сменялся
сладковато приторным ароматом парного молока, потом пахло чем-то сальным и
горьким — это баба Дуся садилась за спицы, так пахла шерсть. Свет
просачивался сквозь двойную преграду — сначала ситцевых и затем толстых
кружевных занавесок. Поэтому рассвет запаздывал в комнату, а темнело все
раньше и раньше.
Фейгин навещал два раза в неделю, накладывал свои огромные рыжеволосые руки
на щуплое Венькино тело, на голову, трогал пальцами и что-то бормотал для
самого себя по-еврейски. Вставать разрешил только "до ведра", а на улицу --
"ни, Боже мой". Это очень стесняло и мучало Веньку. Но самое обидное, что
читать ему тоже не разрешалось ни строчки — столько свободного времени
пропадало даром...
Мама хотела после нескольких дней перевезти его домой.
Она страшно переживала, что он стесняет чужих людей, пыталась заговорить,
что и кормить его накладно, но баба Дуся все решила очень просто: "Ты не
переживай, дочка, кто знает еще, кого ты в жизни выходишь... а если б не
парень твой, совсем бы худо было. Пусть лежит — тебе же спокойней!"
Она делала ударение на последнем слоге, и от этого, непонятно почему, Веньке
становилось как-то особенно тепло и близко все, что тут происходило.
А происходило удивительно много — чего не замечаешь в однообразном течении
собственной жизни. Во-первых, приходили ребята из класса навестить. Их,
правда, бабка пустила ненадолго и ворчливо заставляла вытирать ноги, зато
потом угостила пирожками. Из разговора с ними Венька выяснил, что двое из
ремеслухи пострадали не меньше его. Но друзья просили, чтобы он их не
выдавал, что они ему сообщили: ему запретили волноваться.
— Да что я больной что — ли! — возмущался Венька, — сбегу!.. Правда, на
следующее утро он обнаружил, что его штаны и рубашка, висевшие на стуле,
исчезли, и догадался, что бабка Дуся- настоящий разведчик — подслушала его
обещание.
Мама в те вечера, когда могла освободиться пораньше, приходила
раскрасневшаяся и доставала что-нибудь вкусненькое из сумки. Раньше он
никогда не проводил с ней столько времени. Однажды она вынула толстенную
книгу, позвала Нину и отдала ей — "Только не давай ему самому читать, а если
тебе будет интересно, почитайте вместе!"
— Покажи хоть обложку! — потребовал Венька. Он напряг глаза, голова
закружилась, но отчетливо выплыло название "Земля Советская"
С того дня Нина усаживалась поудобнее на мягкую подушечку на табуретке около
Венькиной головы, чтобы удобнее показывать ему картинки, баба Дуся
пристраивалась у швейной ножной машинки, на которой раскладывала свои мотки
шерсти, и начиналось долгое чтение с замечательными комментариями бабушки,
которую внучкины возражения остановить не могли.
— Ты можешь помедленнее, — просил Венька, — я же за тобой не успеваю.
— Толмит, как дьячок, — поддерживала бабка и крестилась на икону в углу.
Голос раздавался ровно и монотонно. Потом он становился все дальше,
дальше... Венька смотрел в потолок, ему казалось, что он сидит в классе, и
вот Эсфирь рассказывает про то, как нашли аппатиты на Кольском полуострове и
соль в Кара-Бугаз голе...
И он представлял ее только не с бронзовыми густыми волосами, а с косичкой,
туго стягивающей темно русые, как у Нины, и не в сером пиджаке, а в черном
ученическом фартуке, и голос ее почему-то был удивительно похож на тот,
который он слышал теперь каждый день...
Однажды, когда его осматривал Фейгин, Венька почувствовал какую-то суету за
занавеской, "Проходи те! Проходите!", и появилась Эсфирь. Фейгин встал с
края кровати, на котором сидел, поздоровался с ней , и она заняла его место.
Венька сгорал от смущения — никогда столько взрослых сразу не проявляло к
нему внимания, и среди них, среди этих взрослых была Она... он уже плохо
понимал, что ему говорили. Только чувствовал нотки одобрения, даже
восхищения им, конечно, скрытые, еле звучащие, смотрел на всех вытаращенными
глазами и стеснялся, что лежит при них, что болен, хотя считал себя
здоровым... и в то же время счастье все больше и больше наполняло его...
Фейгин постоял молча, а потом что-то быстро вполголоса сказал по-еврейски,
Венька не расслышал, зато Эсфирь громко и отчетливо ответила: "Аваде!".64. И
обратилась к нему:" Ты можешь попросить маму, чтобы она зашла ко мне в
школу?" "Нет, не так, — запротестовал Фейгин — сама зайди сюда еще раз.
Когда бывает мама? Поздно — тогда зайди в воскресенье.Все. Генуг.65 Тебе не
надо больше ... — ладно... потом...-- прервал он сам себя...
Венька был удивлен, что они разговаривают так, будто давно знают друг друга.
Незнакомое ревнивое чувство неприятно укололо его, заставляло нервничать,
злиться, что он сидит взаперти... и три ночи подряд ему снились рыцари в
шлемах и латах верхом на конях. Они надвигались свиньей на него, и он
отчетливо видел на сверкавших щитах выпуклые буквы Р.У.
— Берегись! — кричала ему Эсфирь, и он, вздрогнув от ее голоса, вырывался из
оцепенения страха и успевал увернуться от смертельного удара меча. Всадник,
не рассчитывавший на промах, тянулся вслед за рукой, направлявшей тяжеленный
меч, и падал с лошади. Тогда Венька подлетал к нему и тут ясно понимал, что
ничего с ним не может поделать, потому что безоружен, а удар кулака по
латам... он судорожно искал взглядом вокруг хоть что-нибудь... но ничего --
пусто! И вдруг появлялась Позднякова, поднимала выпавший рыцарский меч с
земли и протягивала Веньке. "Ура!"- орал Венька, поднимал двумя руками
тяжеленный стальной снаряд над головой и с хрупом опускал его на
ненавистный панцирь...
— Мама, вы б его тормошили хоть, когда он кричать начинает, а то опять
слетит с кровати, да, не дай Бог, головой то стукнется — все равно не
спите... голос тети Вали долетал глухо из-за занавески.
— Не сплю, не сплю, — отвечал ворчливый бабкин голос, — за вас молюсь...
Господи, за какие грехи караешь?
— Полно, мама, молитесь молча, мне на смену в пять вставать... — и Венька
снова проваливался в свой сон. Самое удивительное, что он впервые видел сон
с продолжением.
Рыцарь, как ни в чем ни бывало, поднимался после Венькиного удара и шел на
него... на перерез бросалась Позднякова, тихо сквозь зубы выдавливала
"Беги!" и ...
— Милок, ты попей, попей... и на другой бок ляг, — и бабка крестила его в
темноте — он видел движение ее руки на фоне лунного окна...
Когда Фейгин разрешил выйти на улицу, Веньку встретила зима. Смутный серый,
влажный день обернул его, как простыня. Он зажмурился, втянул носом сырой
воздух. Глаза закрылись сами собой, и, чтобы не упасть, Венька схватился
рукой за перила крыльца...
Вечером мама пришла за ним.
— Коли, что не так, прости дочка, сказала бабка Дуся и перекрестила их.
— Хватит, мама, — как обычно оборвала Нинкина мама. — Циля, садись.
Поужинаем. Она поставила на стол бутылку. Налила в граненные стаканы и, не
дожидаясь, чокнулась с маминым стаканом.
— Спасибо вам за все...
— Не надо. — Опять оборвала Валентина. — Когда ее отца забрали, ей шесть
было, — она громко сглотнула, прикусила губу, протолкнула что-то мешавшее ей
в горле, и совсем жестко добавила, — меня в эшелоне Абрам Григорич выходил,
царство ему небесное, а то бы... — и она махнула рукой...
— За что,-- тихо прошептала Венькина мать, посмотрела на стакан, наполовину
наполненный водкой и, неумело приложив край его к губам, начала пить...
— Ты разом, — подсказала Валентина и снова плеснула, — Давай... Эх,
Валентина, — вздохнула бабка...
Потом они долго сидели, потихоньку с надрывом пели "Что стоишь, качаясь",
"Синий платочек" — любимую Венькину песню и "Там, вдали за рекой".
— Пойдем почитаем, несколько раз приглашала Нинка и начинала что-то быстро
тараторить. Но Венька только отмахивался — он никогда не видел маму такой.
— Не тушуйся, Цилька, — не совсем трезвым голосом ободряла Валентина,--
обнимались и целовались на прощанье. Венькина голова с непривычки клонилась.
В комнате было душно...-- Заходи... выпьем ... все одно... "Бог не выдаст --
свинья не съест..."
ГЛАВА IY. ЛИЗАВЕТА
Знакомые дом и двор встретили Веньку по-новому. Что-то неуловимо изменилось
в их отношениях — они стали занимать меньше места даже в том небольшом мире,
который знал Венька прежде, до своей болезни.
Двухэтажный дом, обшитый с боков длинными черными досками, был похож на
высоченный кузов "зисовской" пятитонки, крыльцо торчало, как мотор и
кабина, и непонятно только, как въехал сюда и втиснулся между толстенными
соснами этот грузовик — так плотно они его обступили. Ни царапины на
стволах, ни следов колес. Меж бронзовых стволов на сильно провисшей
веревке перекинутые пальто полами мели замерзшую пыль, когда по ним ударяла
палка. Правда, удары были несильными и редкими. И Лизкино лицо появлялось
из-за ходившего вверх-вниз тряпья и скрывалось за ним — тогда видно было
несколько прядей взлохмаченных волос.
Лиза, Лиза, Лизавета,
Я люблю тебя за это,
И за это, и за то,
Что почистила пальто...
Независимо от его желания — это зазвучало у Веньки внутри. Он не стал
произносить привычную дразнилку вслух, а стоял, прислонясь спиной к дереву.
Лизка не замечала его. Ему было хорошо. Наверное, он соскучился по всему,
что видел.
"Бум. Бум. Бум." Лениво раздавались удары и застревали тут рядом, между
сосен. Стукнула форточка, и скрипучий голос упал из нее: "Генуг шен!"66
Лизка перестала стучать, повернулась и пошла к крыльцу.
— Здорово, Вениамин, — прозвучал над ухом Генкин голос. Раньше это означало
выяснение отношений. Драться не хотелось. Да и приветствие казалось
необычным — Генка никогда не окликал его полным именем, если не пользовался
оскорбительными словечками.
— Здравствуй! — тоже необычно и не оборачиваясь, ответил Венька.
— Предлагаю объединиться против агрессивных сил для совместной борьбы. --
Генка всегда выражался лозунгами, подслушанными из тарелки, что не мешало
ему усваивать программу каждого класса по два, а однажды и три года.
— Какого? --Повернулся Венька.
— Не дури. Кто старое помянет... мы тут все все знаем, как ты один их
разделал... тот, который в больницу попал, поклялся убить тебя. Его
отчислили и в деревню к бабке отправили, у него больше нет никого. Ремеслуха
попритихла, но мы не должны терять бдительность — враг не дремлет! Идет?
— Хорошо...-- недоуменно выдавил Венька...
— Одно условие. --Сурово отчеканил Генка. --Согласен?
— Какое? — удивился Венька. Он вообще плохо соотносил все происходящее к
себе и своему заклятому врагу Генке, которого не однажды бил и от которого
получил немало объемистых синяков. — Какое?
— Лизку, — Генка кивнул в сторону веревки и помялся, — Лизку не трогай!
— Как, не трогай? — не понял Венька, — я ее никогда не задирал, она же
девчонка...
— Вот именно, — вдруг совершенно не идущим ему голосом просто сказал Генка.
--Вот именно. Не в том смысле... ну, в общем, — она моя, понял...
— Как твоя???
— Я женюсь на ней...
— Женишься?
— Я видел, как ты тут смотрел на нее! Она, конечно... очень красивая... если
согласен — тогда вечный союз антигитлеровской "калиции" — Генка так
произносил это слово.
— И она согласна?
— Ты что, дурак? --беззлобно отпарировал Генка. — Это я так — заранее
отшиваю соперников... и потом мы же живем в одном доме... знаешь, раньше
всегда брали жену из своей деревни... а чего далеко ходить — хозяйство
рядом, папа — мама...
— Слушай, Генка, а как же ты ... — Венька посмотрел ему в лицо, — ты же
клялся, что ненавидишь евреев, забыл?
— Опять начинаешь, — с явным сожалением протянул Генка, — я к нему
по-хорошему, — стал он жаловаться, обращаясь к соснам, а он... я ж тебе
сказал: кто старое помянет...
— Да это я так! — Перебил Венька. — Я что? И никак я тут на Лизку не
смотрел. Женись. Просто пока меня не было...
— Правильно обрадовался Генка...
— А как же Малка? — Не слушая, продолжал Венька. Она ж такой крик поднимет,
что Лизка за гоя собралась, что ты сбежишь сразу — все сбегут...
— Ничего. --Уверенно набычился Генка. — Поорет и перестанет — это ей не на
рынке. Это она там привыкла — мы ее от этих... — он сделал паузу, подыскивая
слово вместо "еврейских", но ничего не найдя, так и пропустил его — штучек
быстро отучим... Руку! — он картинно пожал Веньке руку, повернулся и
направился вслед за Лизкой к крыльцу — кабине. — Если что — я рядом! --
Обернулся он. Венька кивнул головой.
Он стоял все в той же позе, сильно упершись затылком в ствол, и какие-то
картины плыли перед его видящими совсем другое, глазами. Орущая Лизкина
мать, как это часто случалось во дворе. Когда ее жирный живот колыхался так,
что, казалось, перетянет маленькую головку, и она немедленно ткнется ею в
землю. Лизка, косившая одним глазом, отчего всегда казалась много взрослее,
с подкрашенными губами и нарумяненными щеками, идущая с Генкой под руку.
Потом он представлял себя на Генкином месте, но вместо Лизки с ним рядом шла
уже Малка, но с Лизкиным лицом, и опять этот проклятый живот, обтянутый
засаленным платьем, торчал, как свинцовый шар. И запах кухни ударял ему в
нос. Он смешивался с приторным ароматом перетрума и керосина. Тошнота
подступала к самому яблочку, и кружилась голова. Потом зашипел патефон, и
какое-то сладкое танго стало прорываться туманными словами в сознание...
— Тебе что, плохо? --Спросил сзади Лизкин голос. Венька обернулся резко.
Голова у него действительно закружилась. Он зажмурился и, чтобы придти в
себя, отрицательно замотал головой. — Что он хотел, этот маклак, что он тебе
наговорил? — Лизка спрашивала так, как будто он обязательно должен был ей
ответить! Венька открыл глаза и близко-близко увидел ее лицо: нежную кожу,
быстро бегающие глаза, поочередно упиравшиеся в него, так что непонятно
было, какой из них косит, полуоткрытые губы и за ними ряд ровненьких
белоснежных козочек — зубчиков...-- что он женится на мне? А рихн зайн татнс
татн арайн!67 Не верь ему! — Она положила Веньке на щеку свою ладонь мягкую,
теплую, как-то сразу сросшуюся с его лицом, и еле слышно повторила, — Не
верь ему. Я тебя подожду. Глейб им нит...68 — Потом быстро опустила руку,
поцеловала его и отступила назад. Венька стоял несколько мгновений, не
шевелясь. Когда он обернулся, Лизкино темно-бордовое пальто мелькало между
стволов. Он шла уверенно, не глядя под ноги. Иногда каблук, попав на край
кочки, свихивался набок, но уже при следующем шаге опять ступал ровно.
Веньке нравилось, как она идет, как двигаются из стороны в сторону полы ее
расклешенного пальто, как несколько прядей волос поднимаются и опускаются
над головой. Неожиданно снова возникли слова "Я тебя подожду!" --и только
теперь дошел их смысл. Ему стало жарко, он почувствовал, как ему стало жарко
— шее, щекам, потом груди и рукам — оглянулся вокруг и понял, что произошло,
пока его не было так долго — он стал взрослым.
— Бесер нит рейден аф идиш!69 — тихо сказала Эсфирь Яковлевна и кивнула
головой назад, где стоял Кобзев. — Зей кукн!70
— Я хотел...-- начал было отец...
— Их вейс — эр форштейт алц!71 --прервала его Эсфирь. Венька стоял рядом с
ней и не обращал внимания ни на ее опасения, ни на непонятливость отца, что
этот Кобзя шпионит и сейчас же побежит к директору и доложит, что приходил к
историчке Венькин отец, и они о чем-то говорили по-еврейски. И конечно, он,
Венька, давно все понимает, просто отец так мало бывает дома уже после того,
как четыре года отвоевал, что и не знает этого. Все это проносилось, как бы
вскользь по Венькиному сознанию — он таял оттого, что так близко стоит с ней
рядом и вдыхает этот запах, от которого можно сойти с ума и отдать все, что
угодно и сделать все, что угодно, только бы всегда быть вот так рядом и так
дышать...
— Ты понял? — Дошел до него голос отца... эр холемт!72
— Я с ним потом сама поговорю, — сказала Эсфирь спокойно, — не волнуйтесь,
все будет в порядке. Не волнуйтесь...
ГЛАВА Y. ВСТРЕЧА
Смысл разговора дошел до Веньки не сразу. Отец приходил в школу, потому что
директор вызвал его не через сына, и просил, намекая на что-то
значительное, что ученика Марголина больше в своей школе держать не хочет --
дошли слухи о безобразной драке до РОНО. Два ремесленника пострадали так,
что попали в больницу, что могут быть сделаны оргвыводы и по отношению к
родителям, конечно, Марголина, ибо ремесленники живут в интернате, и,
конечно, директора не помилуют. А время сложное, и ответственность за
воспитание подрастающего поколения большая. Нет, он не фронтовик, не воевал,
потому что государство поручило ему этот ответственный пост, и он не
отсиживался, и бронь не просил — его оставила партия! Или не всем понятно,
что слово партии — закон! Отец не хлопал дверью, он сжал челюсти так, что
когда скрипнули зубы, директор отшатнулся и испуганно уставился в его лицо.
Эсфирь высказывала свою точку зрения, что мудрость стратегии в умелом
применении тактики, что Кутузов тоже сдал Москву, чтобы выиграть кампанию, и
не всегда отступление — это то же, что поражение, а лезть на амбразуру
совсем не обязательно, тем более, если эту огневую точку можно просто
обойти, не подвергая себя опасности.
Это все Венька узнал потом, много позже, а пока на него обрушилась страшная
беда. Пострашнее его болезни — он вдруг узнал, что его переводят в другую
школу, на ту сторону линии. Мало того, чтобы он не таскался через пути и,
главное, не пересекался с ремеслухой, и жить они теперь будут там же, на
другой стороне, недалеко от стоящей на окраине поселка школы — два километра
от станции, от центра жизни. Сначала он не сообразил даже, что теперь у него
не будет уроков истории, что он не сможет на пустыре поджидать ее, как бы
случайно там оказавшись, и что у него нет никаких возможностей в жизни
видеться с ней.
Сразу так много неожиданного — в голове крутились разные мысли и варианты и
планы, что делать. Он никак не мог сосредоточиться --все путалось,
перемешивалось, никак не успокаивалось, а потому только вызывало раздражение
и никакой команды хоть на следующий шаг не поступало.
Он сидел на корточках, прислонясь костлявым своим хребтом к сосне, и
единственное приятное, что ощущал в этот момент — шероховатую теплую
поверхность коры. Он откинул голову назад, поднял глаза и смотрел, смотрел
на уходяший вверх ствол. Взгляд его пересекался с отмершими черными сучками,
с бронзовыми ветками, с веерами зеленых иголок, добирался до выцветшей
голубизны неба, скользил вместе с облаками сквозь чащу ветвей, доплывал до
соседней кроны и возвращался назад, как будто он читал книгу, и взгляд мог
двигаться только от одного до другого края страницы. Когда начало ломить
затылок, Венька опустил глаза и увидел прямо перед собой Лизу.
— Пойдем. — Сказала она, повернулась и пошла, не оборачиваясь. Венька
помедлил несколько мгновений и поплелся за ней. Они подошли к дому, Лиза
взошла на крыльцо обернулась, внимательно посмотрела на него, призывно
кивнула головой и открыла дверь.
В комнате воздуху было тесно от запаха перетрума, дуста, пыли и какого-то
приторно сладкого аромата. Лизка обернулась к Веньке, стащила с него пальто
и шапку, взлохматила, а потом пригладила волосы, чмокнула в щеку, сказала:
"Какой ты еще дурачок", потом легонько толкнула его в грудь, и от
неожиданности он мгновенно потерял равновесие и грохнулся на стоящий сзади
стул. Лизка засмеялась и исчезла за занавеской. Там она загремела посудой,
вышла в красивом платье с двумя чашками в руках и остановилась перед ним:
"Ну?!" Венька сидел, не шевелясь. Он вообще плохо понимал, что происходит --
так много событий сразу он не мог переварить. Он думал о своем, глядя на
Лизку, а где думать, не имеет значения. Не то что бы он сам думал, заставлял
себя или давал такое задание --ему думалось против воли, само собой.
— Ты чего такой? Что случилось? Пришел к барышне и сидишь, как пень! Если ты
из-за Генки, так не обращай внимания — мало ли что он наговорит. А
нарешер!.. их бин нит а шиксе...73 Ему так хочется... а как будет, это
только я знаю... да не бойся ты! Ты что и в самом деле маленький?.. — она
стояла теперь так близко перед ним, сидящим на стуле, что его взгляд
упирался только в широкий пояс, завязанный бантом со свисающими концами. --
Я могу и на тебя обидеться, — капризно сказала Лизка и наклонилась так, что
теперь их глаза были на одном уровне — Ну! — Венька только чувствовал, что
это "ну!" похоже на то, как понукают лошадь, но не знал, что надо делать,
может, тоже бежать скорее. Он внимательно посмотрел прямо в ее зрачки,
которые, как всегда бегали из стороны в сторону, и сказал:
— Меня переводят в другую школу...
— Ну и что? За драку?
— Да! Отец ходил к директору!
— Ерунда! Подумаешь...
— И мы уезжаем отсюда...
— Уезжаете? Как?
— На ту сторону... на Советскую... поближе к школе...
— Поближе к школе, — машинально повторила Лизка...
— Да... — в горле у Веньки стоял комок. После грустного молчания Лизка
опустилась перед ним на одно колено, вывернула голову так, что ее лицо
оказалось ниже Венькиного, и прямо выдохнула на него --Знаешь, это даже лучше
— я буду приходить к тебе, ты ко мне, а то тут все на глазах очень. — И
поцеловала его прямо в губы. Венька отшатнулся. Лизка отошла и отвернулась.
— А теперь уходи — скоро мать вернется... слышишь...
ГЛАВА YI. НОВИЧОК
Снег выпал неожиданно. Ночью, в первый день после их переезда. Из-под его
тонкого слоя торчали высохшие травинки, кое-где даже зеленые ростки, кочки,
ветки — все привычное вчера. Но все казалось новым и при том не вызывало
протеста глаза — приятно было смотреть на эту новую и в то же время
привычную картину.
Одноэтажное здание школы из толстенных стволов выделялось среди прочих. Его
построили в прошлом веке и ни разу не ремонтировали. Чистые стекла в
переплетах огромных рам сверкали особенно ярко от белизны новой, может быть
уже сотой зимы, которую они видели. Внутри было тепло. По-домашнему скрипели
широченные половицы. Попахивало дымком и сосновой смолой. И учителя были
какие-то домашние, и классы не переполненные. Венька все уроки просидел
молча. Его никто не задирал, как обычно новичка. Он ничем не отличался от
остальных: ни стрижкой, ни своими лыжными брюками из "чертовой кожи" в
чернильных пятнах.
На первый день работы у него было выше головы: прочитать все надписи на
парте — и не только свежие, вырезанные и процарапанные в прошлом, а может, и
в этом году, но главное — те, что заплыли черным лаком, наслоенным не одним
десятилетием. Удалось расшифровать не многое: "Новик..." может быть Новиков.
Потом наискось ровно и не сбивая строки "Нина + ..." Кто был этот плюс,
осталось тайной, зато сразу стало грустно по своему классу, Нинке
Поздняковой, тараторке. Он высматривал по привычке заоконную жизнь. Но здесь
она была много беднее, чем прежде с его точки обзора с задней парты со
второго этажа. Тут взгляд упирался в маленький редкий штакетник забора. По
лаге благополучно шествовала серая кошка и явно кого-то высматривала на
ветке. Она делала шажок, замирала с поднятой и полусогнутой лапой, пригибала
холку, вытягивала вперед шею и снова делала крошечный шажок. Еще было видно
какую-то закутанную восемью платками тетку, тащившую санки с бидоном
--наверное отправившуюся по воду. Венька стал придумывать, как она будет
наполнять этот бидон и как повезет, чтобы он не соскользнул. Делать было
нечего. Скукотища. Его никто не трогал, не вызывал, не спрашивал. На парте
лежали все новенькие тетрадки — старые он предусмотрительно оставил дома. Он
ждал последний звонок. И хотя ему строго-настрого было запрещено ходить
одному на прежнюю квартиру, как только этот звонок прозвенел, побежал
трусцой в свой новый дом — непривычно открыл дверь (вход был отдельный)
ключом, висевшим на шее, бросил сумку, отрезал ломоть хлеба, посыпал его
сахаром и, жуя на ходу, отправился по Советской к станции. Через две улицы
он нагнал мальчишку, медленно и неохотно тащившегося с тощей полевой сумкой
через плечо. Веньке показалось, что они только что были в одном классе. И
точно — когда они поравнялись, тот спросил: "Ты что тут недалеко живешь?" --
"За школой... а ты тоже на станцию?" — "Мать велела хлеба купить..." — "Ну,
пошли..." — " Я Шурка Соломин". — Он, как взрослый, протянул руку.
--"Вениамин." — Фамилию он уточнять не стал.
До станции было два километра. Они шли не спеша. Светлый день незаметно
по-зимнему серел. Навстречу попадались только тетки с кошелками — чем ближе
к магазинам, тем чаще. Когда уже показались магазины, выстроившиеся в ряд
вдоль платформы, и сгрудившиеся между ними палаточки ремонта часов, обуви, с
сигаретами и консервами, из-за них вывалилась стая ремесленников.
Их было пятеро. Венька невольно притормозил. Шурка посмотрел на него,
проследил его взгляд и тихо, помедлив, прошипел — "Я драться не умею, пошли,
пошли, " — и потянул Веньку в сторону. Венька отдернул руку и прирос к
месту. Среди "черных" он заметил одного из тех четверых. Тогда он лег сзади
Нинки, и она через него полетела назад. Бил он или не бил, Венька не помнил.
Силы были явно не равными. Холодок потянул по спине. Он стоял и смотрел на
них в упор. Расстояние было достаточно большим, чтобы рвануть и забежать
куда-нибудь, даже в двухэтажную синюю милицию, но такой вариант Веньку не
устраивал. Драться тоже было нельзя, не говоря уже о том, что они впятером
могли с ним сделать... он дал слово всем... кому всем? Да всем подряд!
Родителям, старому директору "Сковородкину", Эсфири, Лизке, Нине и ее бабке,
даже доктору Фейгину... может и еще кому-то, кажется, соседям и даже Генке,
потому что тот привязался со своей дружбой и взял с него слово, что если
Веньке надо будет драться, то только с ним вместе против общих врагов.
Ремеслуха тоже притормозила, но не остановилась. Они на ходу о чем-то быстро
спорили и пошли мимо вдоль платформы, киосков, магазинов к переезду. "Мне в
магазин, — тихо напомнил Шурка,-- а ты?" "А мне на ту сторону". --Решительно
ответил Венька и шагнул тоже вдоль платформы только в противоположную
сторону: тут ближе перейти рельсы --успокаивал он себя, чтобы самому себе
доказать, что не струсил, и почему-то вспоминая разговор о стратегии и
тактике. Если б струсил — повернул бы назад. Может, конечно, и стратегия, и
тактика, но если они поймут, что боюсь, — будут бить все время.
— Ты меня навестить собрался? — Как она умеет неожиданно появляться, --
удивился Венька. — Идем, я тут матери помогала. Идем же — а то она сейчас
выглянет — Лизка потянула его за рукав. — Они проскользнули между двух
ларьков и оказались как бы на заднем дворе среди куч мусора, консервных
банок, разбитых и целых ящиков из-под водки и копченой рыбы... — Я сама
хотела тебя найти. Как устроились? Как в школе? — Лизка смотрела на него
внимательно и серьезно. И вдруг он почувствовал, что ему хочется все ей
рассказать про переезд, про непривычное ощущение отдельного входа в жилье и
отсутствие кухни с тринадцатью соседями, про собаку, которая охраняет двор,
школу и новый равнодушный класс, про Шурку — ему некому было больше
рассказать! Нинка начнет учить что так, что не так — друзей ... а кто
друзья? Школьные товарищи, с которыми за полгода, что он здесь, еще не успел
подружиться... отец всегда в отъезде, мама с утра до ночи на работе...
Венька уже начал говорить, что он хотел все ей рассказать сейчас, но здесь
как-то ...
Из-за палатки выскочил Генка: "Вот ты где! А! Вениамин! Здорово! В гости,
значит! Уже соскучился! Давай! Лиза, надо сумки отнести — мать велела! "
— Вот и отнеси, — спокойно возразила Лизка.
— Темнеет уже... тут ремеслуха бродит...
— Ничего. Меня Венечка проводит. — Генка открыл рот, чтобы возразить, ему
явно не по душе было оставлять их одних... — Ну! --поторопила Лизка
— Ладно! — жестко сказал Генка и перехватил тяжелую, видно, сумку.
— Ты что насупился? Из-за него, что ли? Ой! Ротовет!74 Мне вырваться отсюда
надо,-- вдруг зашептала она, близко придвинув лицо,-- вырваться, понимаешь! Я
не могу больше при отце и своей мамаше. Спать с ними в одной комнате,
выслушивать все...
— Куда?
— Ин дер велт арайн!75
— А зачем ты школу бросила?
— Семь классов есть и хватит! Ты не думай о нем — он пусть сумки таскает...
под мою мамашу подбивается. Его отец узнает- убьет его, за то, что я
еврейка, а мне то что... ты не думай...
— Я сегодня опять с ремеслухой встретился, — неожиданно для себя сказал
Венька.
— Ты что! — Испугалась Лизка. — Когда? Сейчас?
— Они мимо прошли.
— Может, не заметили?
— Нет. Видели и мимо прошли.
— Как же ты обратно пойдешь? Может, у тетки переночуешь?
— Нет. Родители с ума сойдут.
— Генку пошлем предупредить!
— Нет.-- Твердо сказал Венька. — Идем, я тебя провожу.
— Вот еще! Меня провожать не надо. Пойдем мимо переезда — там Арон торгует,
в случае чего у него спрячемся.
— Они и пошли к переезду!
— Не сторожить же!.. Пошли...
— Они дошли до переезда, и, когда Венька хотел попрощаться, чтобы идти на
свою сторону, он почувствовал, как Лизка крепко взяла его под руку и пошла
вместе с ним: "Так надо!" На углу Советской она остановилась, встала перед
ним лицо в лицо и быстро заговорила:
— "Сейчас добровольцев набирают. Не перебивай. Мне Арон сказал, ему его дядя
рассказал — танкист. Набирают добровольцев в Израиль строить там социализм.
Как у нас. Помогать им. Там сейчас новое государство будет... соображаешь? --
Она помолчала. — Не приходи когда темнеет... я ведь тоже волнуюсь..." Она
хотела поцеловать Веньку. Он это почувствовал. Но когда приблизила лицо,
посмотрела ему в глаза, махнула рукой и быстро пошла обратно к станции.
Венька решил, что теперь самое правильное зайти к Поздняковым. Не столько
даже к Нинке, а к бабе Дусе. Очень ему нравилось, как она говорит, как
угощает, как на все у нее есть своя мудрость — и все это неторопливо и
совершенно независимо. И еще ему очень нравилось, что она крестит его, равно
как и всех остальных. И в то время, как ее пухлая коричневая рука осеняет
его голову, он чувствует еле уловимый теплый запах — так пахнет летом в жару
скошенная полянка, и от этого запаха ему каждый раз становилось спокойно и
даже как-то радостно.
"Ты, милый, не тушуйся, что не крещен в веру нашу, которая пришла к нам от
стен Иерусалимских и с гор Иудейских". Слова непонятно завораживали и
открывали какую-то невидимую дверцу в мир, где все так просто, понятно и
точно, где на каждый случай жизни есть правило и молитва, и даже такая
старая и неграмотная баба Дуся знает, что надо делать, и что будет, когда
сделаешь...
Венька решил, что надо, во-первых, навестить бабу Дусю, во-вторых, если за
ним следит ремеслуха, запутать следы — дом Поздняковых они все равно знали,
а где он сейчас живет, еще наверняка не успели. Он почувствовал себя немного
разведчиком, о которых читал книжки. Главное же,-- если мама спросит — не
врать, а сказать, что да, ходил к станции, чтобы навестить бабу Дусю и еще,
конечно, просить Нину объяснить, что пропустил... за время переезда и
перевода в другую школу.
ГЛАВА YII. СОЛОМА
К Шурке Соломину Венька зашел через несколько дней. Они вместе вышли из
школы и отправились к нему домой. Это оказалось совсем недалеко. Улица
упиралась прямо в опушку леса. На краю, огороженный высоченным зеленым
забором, стоял двухэтажный, тоже зеленый, с белоснежными рамами окон дом.
Видно было, что он построен недавно. Внутри пахло краской, щелей в ярком
полу не было, и стены, отделаные светленькими веселыми дощечками, покрытыми
лаком, казалось, пропитаны солнцем и делятся им в любое время дня и ночи.
— Мам, — крикнул Шурка. --И, не дожидаясь отклика, добавил — Я пришел с
Венькой, он у нас новичок в классе!.. Раздевайся, пошли!..
Шуркина мама, как и Шурка, точно соответствовала фамилии — казалось, они
сделаны из соломы: соломенные волосы, веснушчатое рыжеватое лицо,
зелено-желтые глаза и тонкие гибкие фигуры с длинными руками. Венька даже
онемел от удивления — как они похожи.
— Ты что, всегда такой неразговорчивый или недомогаешь?
— Нет, я , простите, — Венька замялся...
— Мам, ну, что ты сразу, — заступился Шурка. Мы пойдем за шишками...
— Никаких! — Спокойно отрезала Людмила Ивановна. Руки... и за стол.
— Я... — начал было Венька.
— Тогда зачем пришел голодный? — Шуркина мама говорила так, что возразить ей
не было никакой возможности. — Ты из каких же будешь — из цыган или из
евреев.
— Мам, ну, что ты, в самом деле? Разве не все равно?
— Не все. Цыгане конину любят, евреи — курицу, а у нас картошка с
капустой... — она перехватила Венькин взгляд, — это не наше все. Мы тут
сторожами живем, генеральский дом сторожим, слава Богу, спасибо добрым людям
— пустили, да еще платят, что на хлеб с молоком хватает.
— У меня в войну от голода туберкулез случился, Фейгин сказал, что надо
лесным воздухом дышать... ну, вот...
— Вы тоже знаете Фейгина? — невольно вырвалось у Веньки.
— Почему тоже? — возразила Людмила Ивановна. — Это он все и устроил с этим
домом...
— Воевал он с этим генералом... Мажуков, летчик, не слыхал? Герой Советского
Союза!
— А лесную школу ждать — помрешь скорее... --продолжая думать о своем,
вздохнула Шуркина мама. — Ты не бойся, он не заразный...
— Я не боюсь вовсе! Почему вы решили?-- Веньке стало неловко. Он как сидел,
не промолвив ни слова, так и не стал ни возражать, ни оправдываться. В
тишине слышно было, как что-то булькает на плите голландки.
— Да многие пугаются, — потупился Шурка... боятся заразиться, но мне Фейгин
в школу разрешил ходить...
— А я в войну не ходил почти, — тихо выдавил Венька и опустил подбородок на
грудь. — У меня ноги нарывали от голода...
— Во, как — без всякого удивления махнула рукой Людмила Ивановна. — Всем
досталось. Хватит веселиться. Руки мыть.
Черт его знает, почему у других всегда так вкусно обедать — щи да каша — как
в поговорке... а дома мама оставляет обед — и стоит он до вечера. Может,
потому что один? Надо будет проверить — вот пригласить Шурку и проверить.
Они набирали шишки для живущего в доме в холодном чулане клеста с подбитым
крылом, чистили дорожку до калитки, кололи дрова и таскали их в кухню, где
топилась печь, согревавшая весь дом. И все время они говорили, говорили.
Похоже было, что каждый давно соскучился по собеседнику, и теперь они
рассказывали и рассказывали друг — другу все подряд — и пустяки, и
сокровенное — как в вагоне поезда, в теплушке под равномерный перестук
колес. Это разговор с самим собой только при допущенных свидетелях, которые
совершенно необходимы, чтобы такой разговор начался.
Венькина жизнь складывалась так, что они все время переезжали, и он не
успевал завести себе настоящих друзей. Шурку ребята всегда задирали и
дразнили за его соломенные, нелепо торчащие волосы, веснушчатое остроносое
личико и хилую со впалой грудью фигуру — детская жестокость известна. Но
Шурка не озлобился, он просто ушел в себя. Душа его только ждала момента, и
вот появился Венька... он рассказал ему, что живут они в этом доме уже
второй год, что мать — надомницей стала: вяжет и сдает в артель с тех пор,
как отец от них ушел... еще в войну... А за ним, за Шуркой, уход нужен.
Раньше она хорошо зарабатывала. Но теперь бросила, потому что ездить далеко
— два с половиной часа в один конец, и возвращаться страшно — "Она у меня
красивая!" тихо и с восхищением он произнес это и замолчал. Потому что по
смыслу выходило так, что и говорить нечего — лучше уж ничего не скажешь.
Венька тоже рассказывал Шурке о том, как получили похоронку на брата, как
добирались сюда на пароходе по реке и в таком тесном вагоне, что когда он
упал с третьей полки, — до пола не долетел: сначала свалился на кого-то, а
потом на мешки... Его очень удивило и задело, как Шурка сказал о матери. Он
вдруг подумал, что никогда не сравнивал ни с кем свою маму и даже не знал,
красивая она или нет. И теперь невольно думал только об этом и старался
вспомнить ее лицо и фигуру, чтобы тоже понять, какая она — но у него ничего
не получалось. Он говорил, а думал совсем о другом. И сравнивал теперь
Шуркину маму, свою, Эсфирь, тетку и девушку из фильма, который недавно
видел, потом стали всплывать в воображении Лизка, Нина, баба Дуся — она была
очень красивая на фотографии на стене. Венька долго не верил Нине, что это
ее баба Дуся. Потом он стал вспоминать Лизкину мать Малку, медсестру,
которая делала ему прививку, зачем-то уборщицу, которая их каждый раз
встречала в школе утром ...он хотел остановиться, казалось женщинам не будет
конца, но у него ничего не получалось...
И вдруг одна простая мысль поразила его, так, что он даже перестал
рассказывать, и Шурка дернул его за рукав — "Ну!" И он, сам не зная почему и
вовсе не к месту, произнес вслух: "Знаешь! А у меня самая лучшая мама на
свете!"- это прозвучало так наивно по-детски, как в утренней радиопередаче,
что стало неловко. Но Шурка смотрел серьезно и, казалось, готов был
подтвердить это. Тогда Венька добавил: "И столько мы вместе пережили..."
ГЛАВА YIII. ВИЗИТ
Сговорились идти к Поздняковой вместе. Повод Венька придумал моментально --
надо отдать книгу. Ему очень хотелось познакомить Шурку с Ниной — он даже
сам не мог понять, почему. Не затем же, в самом деле, чтобы похвалиться,
какая у него есть знакомая — тараторка и отличница... а может, и так... во
всяком случае, себе в этом он не признавался. Сначала отправились на станцию
покупать конфеты --неудобно же вдвоем еще и "с пустыми руками", как говорила
мама. Самыми лучшими конфетами на свете Венька считал подушечки в сахаре.
Шурка с ним не согласился — его идеал был "Раковые шейки" в вощеных кремовых
фантиках с красным раком. Чтобы не спорить долго, решили, что, конечно,
"Мишка на севере" посильнее будет, но выходило, что на их сбережения не
достанется каждому по мишке, а подушечки для чая — "самое то, что надо!"
Баба Дуся встретила их, как всегда приветливо. Сказала, что у Нинки какой-то
сбор, и никак не могла в толк взять, чего они на нем собирают зимой, когда
вся трава под снегом. Ребята хотели уйти и встретить Нинку по дороге, но
бабка не разрешила. "Хватит Аника! — твердо сказала она и перекрестилась,
пришептывая "Прости Господи!" Ты- то уж навоевался! Хватит! Мне грех на душу
будет — опять, не дай Бог, этих разбойников повстречаешь!" Веньку снова
поразило, что Бабку ведет что-то, сначала просит у Бога прощенья — за что?
Потом какой-то грех — и опять крестится. Выходило так, что она Бога
чувствует, как они в школе своего директора "Сковородкина" — тот тоже все
всегда и про всех знал. В новой школе совсем не так — думал Венька. И ребята
живут не так — никто же не оглядывается каждую минуту ни на Бога, ни на
директора — так с ума сойдешь!
Пока бабка кипятила чайник на керогазе и накрывала на стол, Венька показал
Шурке ее фотографию на стене и был очень доволен — Шурка подтвердил, что она
и правда "очень!"
Нина пришла скоро, разрумяненная с мороза, в какой-то розоватой вязаной
шапочке, припорошенной снегом — Веньку вдруг поразило ее сходство с
бабушкиной фотографией на стене, и он невольно оглянулся, чтобы сравнить.
Когда же он перевел глаза на Шурку, то увидел, как тот, насколько это вообще
было возможно его рыжему веснушчатому лицу, покраснел — и шея, и уши — все
стало ярким — хотелось потрогать, не горячее ли. И Нина тоже смутилась,
подавая ему руку для знакомства. Но неловкость сразу исчезла — бабка
разряжала любую заминку своим присутствием — то ли от нее исходила какая-то
особая, приобретаемая только с тяжело пережитыми годами доброта, то ли по
природе ей это было дано. Весело пили чай, вспоминали смешные случаи, Шурка
пригласил Нину посмотреть его клеста, вернее клестиху, которая села на яйца,
что теперь больше всего заботило его с мамой — надо было ее кормить и
охранять от кота.
Смерклось неожиданно быстро. Такой день зимой в нашем краю — только
рассветет, а уже сереет день и скукоживается, как береста на костре.
На обратной дороге Венька похвалился: "Мировая девчонка!" — "Да".-- Просто
подтвердил Шурка:" Я с ней дружить буду." Непонятно почему — это кольнуло
Веньку, но он не подал виду и ответил: "Дружи. Она очень хорошая!"
Серое плотное пространство впереди превращалось в улицу только благодаря
светлячкам окон, пробивавшимся сквозь снежные ветви. Потом из мглы выступали
заборы, и даже можно было рассмотреть недоеденные дроздами и скворцами кисти
рябины и черные ягоды боярышника. Венька останавливался, пригибал ветки,
обсыпался снегом и рвал их застывшими пальцами. "Держи!" — протягивал он
Шурке, и они набивали рот сладкой мякотью. На перекрестке горел единственный
фонарь на деревянном покосившемся столбе. В желтом свете ребята увидели
приколотое свежее объявление: "Набор в драмкружок. Подготовка новогоднего
представления ..."
— Только что повесили! — уверенно сказал Шурка. Когда днем шли, его не было.
— Какое это имеет значение! — равнодушно отмахнулся Венька.
— Имеет, — значит, там все на новенького. — Он помолчал. — Ты любишь читать?
Вот "Всадник без головы" или "Пестрая лента"...
— Нет, — перебил Венька, — это все выдумки. Я люблю про Миклухо-Маклая,
Пржевальского, Афанасия Никитина... но если ты хочешь, давай сходим,
запишемся...
В поселке было два клуба. В старом "зимнем" крутили кино и зимой и летом, и
он находился "на той стороне", куда домашним законом дорога Веньке была
закрыта. В новом "Летнем" именно летом работала читальня, тут давали шахматы
напрокат, на покосившихся столиках играли в домино, торговали пивом в синей
палатке, и по праздникам и выходным выступали артисты на открытой эстраде.
Когда-то это было, наверное, красивое сооружение. Говорят, построили его при
Шаляпине, и сам он открывал его и даже пел, но с тех пор, видно, его
покрасили два раза — два, потому что одна краска, более светлая, выступала
из-под второй облупившейся. Это уже предположил Шурка, пользуясь дедуктивным
методом Шерлока Холмса.
Драмкружок занимался в помещении за сценой. Тут было несколько комнаток и
небольшой репетиционный зал. Пахло дымком и сковородкой, как всегда, когда
топится буржуйка. Народа было немного — несколько взрослых и ребят. Все
сидели на стульях, не раздеваясь, и тихо переговаривались.
— Вы в кружок? — Выглянула девушка из одной двери. — Заходите! — И
распахнула ее пошире, чтобы их пропустить.
В комнате за столом перед зеркалом вполоборота сидел совершенно седой
человек с красным лицом белыми усами и белой небольшой бородкой. Если бы не
папироса между двух тонких изящных пальцев, можно было подумать, что это
Дед Мороз лично пожаловал организовывать постановку к Новому году.
— Молодцы, что пришли! — сразу начал Белобородка, как его тут же прозвал
Венька. — Дела всем хватит. Раньше не занимались? Ничего — у нас есть
замечательн...
