страница №1
Владимир Рекшан. Кайф
По изданию в журнале Нева, No3, 1998)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Где-нибудь в багдадской или стамбульской кофейне сидят над чашечками с
кофе южные люди и кейфуют, то есть, насколько я понимаю, проводят в
приятном, расслабляющем безделии лишнее время.
Я же сижу на табурете за столом, привалившись спиной к горячей печке и
передо мной полупустая чайная кружка с потемневшей, выжатой, скучной долькой
лимона. И этот цитрусовый штришок недавней трапезы - единственное, что дает
право праздно размышлять о мусульманском кейфе: ведь за окнами минус
тридцать пять гибельных градусов Цельсия, а в двух десятках метров от моего
временного жилища начинается Ораниенбаумский парк, скованный лютой зимой. Я
снимаю жилье возле парка за сороковник в месяц, чтобы как-то пережить и
переработать зиму, но для печали нет оснований. Парк не скучен и прекрасен.
Верхний пруд перед Меншиковским дворцом закрыт льдом и снегом, а подо льдом,
пусть и небурная, как осенью, живет вода, вытекает из пруда через плотину,
колеблется черной речушкой в желтоватых торосах, набирая силу на выходе из
парка. Черная речушка с клецками снежных бугорков...
А в ноябре желто-кремовые стены дворца отражались в воде и небо
отражалось в воде, делая голубой воду и тончайший ледок, даже не ледок -
лединец, разноцветный от неба и стен...
Но все-таки - зима. Пора вставать, но я еще долго сижу за столом,
размышляя о южном кейфе, наблюдая, как за окнами гаснет день. По полу
сифонит от окна к двери. У меня густая, криво остриженная борода и
поредевшие, немытые волосы. Мыться в такой мороз мука и сущая нелепость;
Опять в половине домов полопались водопроводы. Значит, спасибо и за этот
северный кейф над чашкой чая с цитрусовой коркой.
- Кайф, - говорю я, - кайф. Да, удивительна судьба слов! Они ведь - как
люди... Но у нас-то говорят кайф, естественней тут громкое русское а,
заменившее е, - этот протяжный крик муэдзина.
Мне нравится разговаривать с самим собой. Вынужденное и желанное
одиночество предоставило-таки возможность выговориться.
Так бы и сидеть возле печки, предаваясь необязательным рассуждениям, но
пора выходить на лютую улицу.
Я допиваю быстрым глотком остывший чай и закашливаюсь до слез.
У меня насморк и мне тридцать шесть лет...
В июне 1968 года мне исполнилось восемнадцать, Я уже мог жениться и мне
предстояло служить в армии. Но от армии у меня имелась отсрочка, а новым
правом просто не успел воспользоваться.
В июне 1968 года я оказался в Париже, через месяц после знаменитой
студенческой полуреволюции. Деревья валили на баррикады и в Латинском
квартале теперь множество пней, а стены располосованы красным: Нет
капитализму! Нет социализму! Да здравствуют Че Гевара и Мао! Увидев
аккуратные пни в районе Сорбонны, я долго гадал: Чем пилили? Бензопилой,
наверное? Как-то не представлялся парижский студент с двуручкой.
В маленьком городке Ля-Бурже, где родился Паскаль (это если от Парижа
на юг через Дижон - то ли в Бургундии, то ли в Шампани, то ли во
Франш-Конте), состоялся матч молодежных команд СССР - Франция по легкой
атлетике, в котором я принимал участие. Неожиданно мы матч проиграли. После
проигрыша нас долго везли автобусом в разноцветном, густом, знойном
французском вечере, высадив возле здания, стилизованного под старинный
постоялый двор. В том здании состоялось нечто вроде товарищеского ужина. На
нем наши французские коллеги и сверстники вели себя так, что на
Средне-Европейской возвышенности подобное бы квалифицировалось как мелкое
хулиганство. Коллеги переворачивали столы, били посуду и все это легко и
весело, словно праздновали полупобеду своей полуреволюции. И еще они пели
Мишел Леннона и Маккартни. Я знал эту песню с пластинки Битлз Резиновая душа
и подпевал незатейливый, казалось тогда с особым смыслом, припев: - Аи лав
ю, аи лав ю, аи лав ю!
К июню 1968 года я знал полтора десятка аккордов на гитаре, в которых и
упражнялся без устали. Я был молод, полон честолюбивых амбиций и самонадеян.
Впереди была вся жизнь.
Побывав в местах, где буквально накануне бунтовала молодость, я
утвердился в юношеском нигилизме и через год в Сочи, где состоялся ответный
матч, явился в рваных джинсах, рваной футболке, с волосами до плеч, с первой
щетиной и гитарой, озадачив тренеров сборной. Те все спрашивали о здоровье.
Но в нездоровье я уже был не один. С Лехой Матусовым после тренировок
где-нибудь на скамеечке под платанами брякали на гитаре по очереди. И в
Ленинграде хватало единомышленников. Даже существовали в Ленинграде
настоящие рок-группы, но на их выступления я попасть не мог и поэтому
пытался собрать собственную.
Где-то в шестьдесят пятом по ленинградскому радио прокрутили безобидную
песенку Битлз - Герл, сообщив, что исполняют ее наши друзья, грузчики из
Ливерпуля. Грузчики быстро разбогатели, достигнув классово чуждых
коммерческих вершин, и быстро переориентировавшись, друзей стали поносить
почем зря. Умельцы тогдашней контрпропаганды добились того, что скоро
российские тинейджеры уже бегали друг к другу с магнитофонными кассетами и
крутили их сутки напролет на худых отечественных магнитофонах.
. Отец научил меня когда-то исполнять на мандолине Коробейников,
используя тремоло, и этого опыта оказалось достаточно, чтобы с
самонадеянностью восемнадцатилетнего, освоив на гитаре несколько звучных
аккордов в первой позиции, я начал выдавать первую песенную продукцию.
Пройдя все стадии полового созревания, школу и Университет,
наслушавшись Битлз и Роллинг стоунз, я с восторгом человека, выросшего на
диетическом питании и вдруг отведавшего восточных перченых блюд, набросился
на рок. Молодость жаждала остроты, и поклонение гонимому року давало ее в
полном объеме.
В Америке молодежь бунтовала против вьетнамской войны, в Европе против
всего сразу, а в авангарде бунта шла рок-музыка. Музыкальное явление,
впитывавшее по ходу всякие звуковые традиции, ложившиеся на четный ритм, оно
наполнилось молодежным нигилизмом и нам, коль уж созрели и жаждали остроты,
ничего не оставалось, как отращивать волосы, переодеваться в рваное,
выпиливать из спинок кроватей деки для электрогитар и в спешном порядке
искать объекты для отрицания.
Битлы, красивые аккуратные юноши, певшие красивые аккуратные песенки,
стали по-хорошему злыми и небритыми и подтвердили участие в мировом
молодежном восстании гениальными пластинками - Оркестр клуба одиноких сердец
Сержанта Пеппера (1967) и Двойной альбом (1968). Негр Джимми Хендрикс стал
играть с белыми музыкантами Митчеллом и Редингом и потряс мир двадцатилетних
своей говорящей, кричащей, рыдающей гитарой. Джим Моррисон из Дверей
сделался символом протеста молодой Америки и вместе с Дженнис Джоплин уже
приближался к той грани, за которой начиналась посмертная слава. Ян
Андерсон, Джо Кукер, Род Стюарт, Прокл Харум, Лед Зеппелин, Пот, кровь и
слезы, Великий мертвец и много, много прочих - да, это были имена!
Мерси-бит, ритм-энд-блюз, первые сполохи хард-рока... Толпы хиппи мечтали об
Индии, наркотики же еще не стали болезнью миллионов и миллиардной преступной
коммерцией, а лишь казались одним из условных символов восстания.
Мик Джаггер, лидер Роллинг Стоунз, теперешний мультибогач, почти не
уступал в популярности Джону Леннону после исполнения своей и Кейса Ричарда
композиции Удовлетворение. Стоунз выпускают в пику битлам две прекрасные
пластинки Сатаник (1967) и Банкет нищих (1968). На картонном развороте еще
можно увидеть гитариста Брайана Джонса, но его уже нет в живых - первая
жертва арьергарда наркотиков, первый мученик в реформаторском воинстве
рок-н-ролла. Скоро с ним в ряд встанут Джоплин, Моррисон, Хендрикс...
Элвис Пресли, кажется, сказал афоризм:
- У каждого свой рок-н-ролл.
Выпилив лобзиками деки из родительских кроватей, приладив грифы,
звукосниматели и струны, мы, доморощенные нигилисты, сбивались в рок-группы,
которых к концу шестидесятых бунтовало в каждом вузе по несколько. В
америках рок-музыку уже скупал большой бизнес, а нас же, по Пресли, ждал
свой рок-н-ролл, который, подлец, испортил жизнь многим...
Боб Галкин прыгал с шестом, Леха Матусов прыгал с шестом, я прыгал в
высоту без шеста, а Мишку Марского звали среди своих Летающим суставом за
худобу и подвижность. Он учился в Высшем художественном промышленном училище
имени Мухиной, Мухе, в актовом зале которого мы и репетировали в окружении
тяжелых гобеленов, резных дверей и витражей, допущенные в этакую роскошь с
нигилистическими задумками при попустительстве деканата.
Боб Галкин пытался освоить четные ритмы на барабанах, Леха Матусов
никак не мог совладать с бас-гитарой, я претендовал на первую гитару, а
Мишка Марский колотил по клавишам рояля так, что мне, несмотря на освоенный
нигилизм, делалось страшно.
Мы собрали по сусекам пару плохоньких усилителей, плохонькую акустику,
пыльный лаокоон проводов, хреновенькие микрофоны. К барабанам нашим
постыдился б притронуться барабанщик пионерской дружины.
Не подозревая дальнейшего развития событий и педагогически поддерживая
увлечение музыкой, вспомнив об успешно разученных мной в отрочестве
Коробейниках, мама подарила мне чехословацкую гитару Иолана-Star-V,
купленную по случаю и стоившую фантастически дешево по сравнению с нынешними
ценами - сто шестьдесят рублей.
Я сочинял музыку, по ходу осваивая квадрат и нисходящие гармонии,
сочинял слова, подгоняя мужские и женские рифмы, сочинял аранжировки,
узурпировал полномочия дирижера и диктатора, не терпящего возражений. Бывал
неосознанно жесток к друзьям.
Однажды, рассерженный непонятливостью нигилистов, я объявил на
репетиции конкурс дураков. Побеждал тот, кто более ошибался. Леху, кроме
прочего, заставлял еще и выбивать чечетку, воплощать, так сказать,
режиссерскую задумку.
Не знаю, почему они слушали меня, а не надавали по шее. Я требовал,
требовал, требовал, не понимая, как можно ссылаться на очередную сессию,
очередную девицу, на что-то там еще, а не бросить все и репетировать,
репетировать, репетировать. Их молодецкие заботы казались предательством по
отношению к нигилизму. Вся жизнь была впереди, подходил к концу шестьдесят
девятый год.
Теперь-таки, через столько лет, рок-музыку перестали замалчивать или
только ругать. Вдруг ее стали нахваливать почти без разбору, вдруг
объявилось множество людей, желающих писать о ней или с ее помощью. И
поселившись в Ораниенбауме с видом на царские чертоги, я неожиданно
испугался, что распишут ее по необязательным страницам. Куда ж мне тогда
деваться со своими воспоминаниями?..
Волосатикам вслед плевали старушки, хмурились милиционеры. Иногда за
длинные волосы могли побить. Несколько раз, возвращаясь с репетиции вечером,
мне приходилось защищать честь и защищать кулаками. Родители перестали со
мной разговаривать. В припадке какого-то юношеского безумия я ночами слушал
новую музыку, записи или пластинки, днем сочинял сам, вечерами репетировал в
Мухе, терроризируя товарищей, доставал динамики, сколачивал акустические
колонки, паял провода, таскал, таскал, сотни раз таскал аппаратуру по этажам
Мухи, из Мухи и в Муху, когда нас гнали оттуда и возвращали обратно. Мне не
исполнилось еще и двадцати.
Тогдашние городские рок-группы, если и пели собственносочиненное, то
лишь в виде кокетливой добавки к фирме. Это называлось снять один к одному.
Лесные братья, Аргонавты и Фламинго копировали лучше всех. Мы же
репетировали свое, тяп-ляп, ржавые гвозди и горбыли, но - свое. Творили,
елки-палки, наперекор Востоку и Западу. Как въедливый юноша, ночами я
вслушивался не только в рок-н-роллы, но и, накупив по дешевке, в записи
Вивальди, Баха, лютневой музыки, Малера и прочих, оплодотворяя в памяти
рок-н-роллы гармониями великих. Впрочем, это лишь расширяло кругозор, не
прибавляя ничего к скайфлз, музыке подворотен, которую я сочинял. Правда,
тогда мы временно репетировали в окультуренном подвале ЖЭКа. Выходит, это
была подвальная музыка.
В результате конкурсов и иной террористической деятельности Боб и Леха
отдались безраздельно прыжкам с шестом, а их место заняли блистательные
слухачи, рыжие Лемеговы из Академии.
В подвал на репетицию Серегу принесли, а Володя пришел сам. Он сел за
барабаны, дрянные барабаны ожили, запели на разные голоса, принесенный
Серега перебросил ремень баса через плечо, басовым глиссандо вонзился в
первую четверть. У меня аж слюнки потекли: такая получалась кайфовая
ритм-секция!
Серега и Володя учились на архитектурном с Альбертом Асадуллиным,
вместе музицировали до поры, но Альберт, сильный тенор, уже присматривался к
профсцене. У брательников имелась солидная практика, они были выразительные,
с рыжими усами, рослые парни. Средний рост нашего нигилистического сборища
равнялся ста восьмидесяти пяти сантиметрам, а это тоже имеет значение. До
сих пор я считаю, что для успеха в первую очередь следует понравиться
девицам в зале, а девицам в зале и не в зале отчего-то больше нравятся
высокие.
Тогда же велись переговоры с Михаилом Боярским. Он учился в Театральном
на Моховой, неподалеку от Мухи. Там же, на Моховой, он репетировал с
Кочевниками в малюсеньком зальчике, одно время мы репетировали параллельно.
Помню лето, зной, шпили отражаются в воде, ангелы и кариатиды. Берем
лодку напрокат и гробом 740 каналу Грибоедова в ласковой тополиной июньской
метели. Боярский говорит, будто намеревается собрать группу, голосами
аналогичную Битлз. У меня басо-баритон, у него - высокий баритон. Мои
нигилисты не аналогичны Битлз, а идеи Боярского не устраивают нас. И наш
Санкт-Петербург.
Названию, прическам и иным аксессуарам нигилисты тогда, да и теперь,
уделяли значительную часть своей нигилистической деятельности.
- ...Санкт-Петербург, - сорвалось с языка во время праздного толковища.
Рыжие братаны и Летающий сустав замерли, молчали долго, цокали языками, я
же, вспотев от удачи, ждал.
- Санкт-Петербург? - переспросил Летающий сустав.
- Круто! - сказали рыжие братаны.
Да, мы родились в этом городе, выросли в старом центре и город жил в
нас и станет жить до последнего дня, мы плохо умели, но сочиняли сами, на
родном языке, а ведь иные (многие!) доказывали:
- Рок не для русского языка! Короткая фраза англичанина - в кайф, а
русская - длинна, несуразна и не в кайф! Не врубаетесь?
Это оскорбляло. И мечталось, пусть не на уровне четкой формулировки,
проявить себя, доказать, что приобретенные возрастом обязанность служить в
армии и право жениться должны быть дополнены необходимостью обязанности и
права на свой крик; словно новорожденные, мы мечтали закричать по-русски: Мы
есть!
Я написал композицию Сердце камня и посвятил ее Брайану Джонсу: И у
камня бывает сердце, и из камня можно выжать слезы. Лучше камень, впадающий
в грезы, чем человек с каменным сердцем... Ми-минор, ре-мажор, до-мажор,
си-мажор по кругу плюс вторая часть - вариации круга, да страсти-мордасти
басо-баритона и ритм-секции. Я написал боевые композиции Осень и
Санкт-Петербург.
У меня в допетербургские времена имелся некоторый опыт: провал на
вечере биологического факультета в ДК Маяк, случайный наш квартет
первокурсников играл плохо и нас освистали; однажды помогал играть на танцах
в поселке Пери ансамблю, собранному из охтинских рабочих парней - помню
пыльный зальчик, помню, как перегорели усилители, помню, дрались в зале
из-за девиц и помяли заодно кого-то из оркестрантов...
Уже запекались по утрам на парапетах первые льдинки. Днем же сеял
дождик, а встречный ветер боронил невские волны. Той осенью семидесятого
года я рехнулся окончательно. Часть жизни, что была впереди, начиналась,
У Санкт-Петербурга появилась мама, рок-мама Жанна - взрослая, резкая,
выразительная женщина-холерик. Она устраивала джазовые концерты (с Дюком
Эллингтоном и его музыкантами организовала встречу в кафе Белые ночи; в
припадке восторга городские джазмены повыдавили там стекла и снесли двери),
устраивала концерты первым нашим самостийным рок-группам и, побывав случайно
на репетиции Санкт-Петербурга, решила содействовать нам.
Сошедший с ума, я получил с ее помощью неожиданное приглашение
выступить на вечере психологического факультета Университета. Нам даже
обещали заплатить сорок рублей.
Стоит вспомнить, как концертировали первые рок-группы. Контингент
болельщиков был не столь велик, сколько сплочен и предан, рекрутировались в
него в основном студенты. В вузах же, под видом танцевальных вечеров, и
проходили концерты. Зал делился по интересам - к сцене прибивались
преданные, а где-то в зале все-таки выплясывали аутсайдеры прогресса. Муха,
Университет, Академия, Политехнический, Бонч, Военмех- надо б там вывесить
мемориальные доски.
Рок-групп наплодилось, словно кроликов, каждую субботу выступали в
десятке Мест. Героические отряды болельщиков проявляли поистине партизанскую
изворотливость, стараясь проникнуть на концерты, поскольку на вечера
пропускали только своих учащихся, а посторонних боялись, зная, чем это может
кончиться. Но все одно кончалось. Отчего-то наиболее удачно просачивались
через женские туалетные комнаты. Иногда влезали по водосточным трубам.
Иногда приходилось разбирать крышу и проникать через чердак. Главное, чтобы
пробрался в здание хотя бы один человек. Этот человек открывал окна, выбивал
черные ходы. Если здание оборонялось, и местные дружинники перехватывали
хитроумных лазутчиков, шли повзводно напролом, пробивали бреши, срывая с
петель парадные двери, и растекались по коридорам. Бред какой-то! Видимо, не
я один сошел с ума той осенью семидесятого года...
Мы привозим На Красную улицу нашу электрическую рухлядь. Там в
низеньком особнячке, дугой обнявшем двор с булыжным старинным покрытием,
расположился факультет психологов. Актовый зал оказался с небольшой низкой
сценой, с большими, до пыльного потолка, окнами.
Расставляли с брательниками и Мишкой усилители и акустику, пробовали
микрофоны и пытались разобраться в проводах. Эти красивые рослые парни не
волновались. Я им заговорил зубы, затерроризировал уверенностью, а сам же
уверен не был, и теперь мне было зябко, нервничал. Жизнь еще только была
впереди и это теперь легко делать выводы и теоретизировать о происхождении и
социально-музыкальных составных рок-музыки и причинах ее успеха.
Громко появилась Жанна, рок-мама:
- С премьерой вас, мужики! - Голос у нее высокий и ломкий. Она на
таких, как мы, насмотрелась, а на меня, тогда глянув, добавила: - Перестань,
право, дурить. Теперь уже ничего не исправишь, - и довольно засмеялась.
- Н-нет. Н-надо пор-репетировать. - Я еще и заикаться стал.
- Какие к черту репетиции! Поздно! Идите в комнату и ни о чем не
думайте. Будете слушать рок-маму или нет?
- Жанна! - крикнул Мишка. - Из Мухи человек двадцать придет. Не знаю,
как провести.
- Да, - сказал Серега, отрываясь от гитары, а Володя пояснил: - И из
Академии притащатся. Надо провести. Они все с бутылками притащатся.
- Какие бутылки! - прикрикнула Жанна. - У вас, же премьера!
- Я вам дам бутылки! - Я вспомнил о диктаторских полномочиях, перестал
заикаться и дрожать.
- Шутки, шуточки, - успокоил Серега, а мне опять стало страшно.
Особенного ажиотажа устроителями вечера не ожидалось, так как
Санкт-Петербург еще никому не известен. Возможно, нас именно поэтому и
пригласили. Но к вечеру народ начал подтягиваться. Аргонавты играли в тот
день в Военмехе, а туда было пройти труднее всего. Кто-то, видимо, знал, что
на психфаке вечер, и рок-н-ролль-щики с кайфовальщиками (как-то надо
называть ту публику), сняв осаду с ВоенМеха, рванули на Красную улицу.
Особнячок взяли на копье, между делом, даже не причинив ущерба.
За сценой находилась небольшая артистическая, я смотрел в щелку на
толпу, запрудившую зальчик. Холодели конечности, била дрожь, а моим
нигилистам - хоть бы что. А Жанне - только б веселиться в центре внимания.
Я не боялся публики, привычный к публике стадионов, и вдруг разом мое
безумие устремилось в Новое русло:
- Встали! Готовность - минута! Первой играем Осень!
Я стоял в гриме, разодетый в малиновые вельветовые брюки и занюханную
футболку. На ногах болтались разбитые кеды. Коллеги мои были под стать, а
тогда, надо заметить, на родную сцену даже самые отпетые рокеры выходили
причесанные и в костюмчиках.
- Ну и ну, - сказал Серега и подкрутил рыжие усы.
- Во, правильно. Щас покайфуем, - улыбнулся Летающий сустав.
- Облажаемся, вот и покайфуем, - хмыкнул Володя.
- Пора, мужики, - засмеялась Жанна, - Я пока окно открою. Ничего, со
второго этажа спрыгнете, если бить станут.
- Играем Осень, а потом блюз! И провода не рвать! - Я устремился к
двери, коллеги за мной. Дернул ручку на себя, помедлил, - из зала неслись
голоса и табачный дым - помедлил, сбросил кеды и выбежал на сцену босиком.
Мы врезали им и Осень, и Блюз номер 1 и Сердце камня без пауз,
поскольку страшно было останавливаться, а остановившись поневоле и услышав
ликование, выразившееся в свисте, топоте, битье в ладоши, бросании на сцену
мелких предметов, остановившись и сфокусировав зрение, и различив их лица,
насмешливо-приветливые, возбужденные, вакхические и юные, эти милые теперь
мне лица моей юности, остановившись поневоле, я зло понял, что зал теперь
уже наш.
Мы играли дальше под нарастающий гвалт, я метался по сцене, как
пойманный зверь, размахивая грифом гитары и падая на колени, хотя никогда не
метался и не падал на репетиции, и не собирался метаться и падать, но так
подсказал инстинкт и не подвел, подлец, поскольку вечер рухнул триумфом и
началась на другой день новая и непривычная жизнь, жизнь первой звезды
городского молодежного небосвода волосатиков, властелина сердец, властелином
стал на четыре Долгих года Санкт-Петербург...
Через неделю мы выступали в Академии и весь город (условный город
волосатиков) пошел на штурм. Двери в Академии сверхмощные, а лабиринты
коридоров запутанные и шанс устоять у администрации имелся. Но вокруг
Академии стояли строительные леса, замышлялся ремонт фасада, и это решило
исход дела.
Санкт-Петербургу предоставили в распоряжение спортивный зал и теперь
нам обещали через профком шестьдесят рублей.
Все желающие не смогли пробиться в Академию. Главные двери уцелели, но
защитникам пришлось распылить и без того ограниченные силы и гоняться за
волосатиками по лесам, походившим издали, говорят, на муравейник.
Администрация пыталась перекрывать двери внутри здания и это, отчасти
сдерживая натиск, лишь отдаляло развязку.
Случайный имидж премьеры, вызванный страхом и инстинктом
самосохранения, стал ожидаемым лицом Петербурга и было б глупо не оправдать
ожиданий.
Малиновые портки оправдали себя, а босые ноги - особенно. Я добавил к
костюму таджикский летний халат в красную полоску, купленный год назад в
Душанбе, а на шею повесил огромный будильник.
В спортзале не предполагалось сцены и мы концертировали прямо на полу.
На шведских стенках народ сидел и висел, как моряки на реях, перекладины
хрустели и ломались, кто-то падал. В разноцветной полутьме зала стоял вой.
Он стоял, и падал, и летал. И все это язычество и шаманство называлось
вечером отдыха.
Я сидел на полу по-турецки или по-таджикски и сплетал пальцы на струнах
в очередную композицию, когда вырубили электричество. Сквозь зарешеченные
окна пробивался белый уличный свет. В его бликах мелькали тени. Стоял,
падал, летал вой и язычники хотели кого-нибудь принести в жертву. Тогда
Володя стал лидером обесточенного Петербурга и на сутки затмил славу моей
Осени. Он проколотил, наверное, с час, защищаемый язычниками от
поползновений администрации. Он был очень приличным барабанщиком, даже если
вспоминать его манеру играть теперь. Особенно хорошо он работал на тактовом
барабане и особенно удавались ему синкопы. Он играл несколько мягковато и
утонченно для той агрессивной манеры, что желал освоить, но таков уж его
характер, а ведь именно характер формирует стиль...
Братьев Лемеговых все же не исключили из Академии. Наше выступление
даже пошло на пользу - ремонт здания уже нельзя было откладывать на
неопределенное потом.
В родительской квартире на проспекте Металлистов (то ли в честь Фарнера
или Гилана на радость теперешним металлистам) я оставался один и с утра
телефон не умолкал, напоминая о славе и подстегивая самолюбие.
Звонили и по ночам. Приходилось выбегать из постели в коридор, пока не
успели проснуться родители.
Слышались в трубке смешки, долгое дыхание, перешептывание, хихиканье.
Утром звонили приятели по делу и с лестью, а по ночам звонили не по делу
девицы: Вы извините... хи-хи... Вы, конечно, нас простите... хи-хи... Может,
вы не отказались бы сейчас к нам... хи-хи... Сейчас приехать вы можете?
Отчего-то ночные звонки злили. Я, естественно, мог приехать, а иногда даже
хотел, но теперь приходилось быть настороже.
Пришлось на ходу досочинять программу, убирать из нее некоторые песни
лирико-архаического толка, заменяя на тугой около-ритм-энд-блюз. По утрам я
колотил на рояле, тюкал известными мне аккордами и манкировал Университет.
Чиркал на бумажке:
Мои гнилые кости давно лежат в земле.
Кофе, кофе, кофе, ты - аутодафе!
Это сочинение так и не дожило до сцены.
- Ты, как вино, прекрасна. Опьяняешь, как оно. Ты для меня, как будто
веселящее вино! - а вот это стало супер-боевиком.
Петербург довольно быстро привык к славе и стоили мы теперь около
восьмидесяти рублей. Но рублей не хватало, поскольку усилители у нас были
плохонькие, акустика хреновая, микрофоны вшивые, а провода запутанные. Этих
рублей не хватало никак.
И еще я собирал пластинки. Собрал десяток пластинок Битлз в оригиналах
Парлафона и Эпплз от Плиз, плиз ми до Лет ит би, десяток Роллинг стоунз,
Стенд ап и Бенефит андерсеновского Джезро Талла плюс охапку классической
музыки.
В начале 1970 года я в последний раз отличился на спортивном поприще,
выиграв серебро на Зимнем первенстве страны среди юниоров по прыжкам в
высоту, а весной в Сочи повредил коленный сустав, а в конце года, залеченное
казалось бы совсем, порвал колено еще раз. На перекрестке судьбы с юношеским
вселенским задором думалось возможным все - и причуды первой звезды рока, и
суровая олимпийская стезя.
Мой тренер, великий человек, сокрушался:
- Он хиппи! Я же был в Америке я видел таких с гитарами. Он же
настоящий хиппи! Сделайте же с ним что-нибудь!
Но я не относился ничуть к бездеятельным хиппи. Я являлся деятельным
безумцем молодежности, не понимая, в начале какой тропы нахожусь.
Во второй половине шестидесятых к року относились у нас в стране
административно-культурные единицы снисходительно-доброжелательно, а к концу
десятилетия надменно и обиженно-индифферентно. Кажется, в 1969 году
ленинградский состав Фламинго выступал в Политехническом институте и перед
выступлением у Фламинго сломались усилители (добрая наша традиция). Пока
усилители чинили специалисты, публика чинила залу ущерб, вырабатывая по
Павлову рефлекс на отечественный рок. Тот день стал переломным во
взаимоотношении административно-культурных единиц и любителей новой музыки.
Вышел указ, обязывающий иметь всякому ансамблю в составе духовую секцию,
запрещающий исполнять композиции непрофессиональных авторов, обязывающий
всякую группу приезжать в Дом народного творчества на улицу Рубинштейна и
сдавать программу комиссии, состоящей из тех же административно-культурных
единиц. Однако! Мы и такие, как мы, мыкались по случайным помещениям, из
которых нас гнали взашей по поводу и без повода, мы скопидомничали, собирая
жалкие рубли на аппаратуру, мы, собственно, были вольными поморами, а нам
предлагали крепостное право, нам предлагали оставаться народной
самодеятельностью, но ничего не делать самим. Разрешалось лишь мыкаться и
скопидомничать.
Однако систему пресечения еще не отработали, но это был первый шаг,
точнее подталкивание к подполью. Удавалось еще концертировать в вузах, но
противникам уже удавалось пресекать концертирования. К началу 1971 года в
стылом ленинградском воздухе запахло войной...
Коля Васин, условно его так назовем, рослый и восторженный бородач,
заметно выделялся из публики тех лет. Он считался реликвией и гордостью
города (условного города волосатиков), потому что никому более не то чтобы
не удавалось, а даже и не мечталось получить посылку от самого Джона
Леннона. А Коля Васин получил. После раскола Битлз. Джон собрал Пластик Оно
Бенд, который выступил с концертом в Торонто. Коля Васин поздравил 9 октября
1970 года Джона Леннона с тридцатилетием, а благодарный Джон Леннон прислал
Коле Васину пластинку с записью концерта в Торонто. Там Джон исполнил Дайте
миру шанс и под его лозунгом проходят сейчас массовые форумы борцов за мир.
Коле Васину от Джона Леннона с приветом - такой автограф на невских берегах
не имел цены.
Этот-то Коля Васин и вызвал меня к себе по очень важному делу. Не помню
точно, но, кажется, стояли холода и я долго трясся в трамвае, пока добрался
до Ржевки. В этом несуразном районе, где деревянные частные дома
соседствовали с застройками времен малых архитектурных излишеств, и жил
корреспондент лидера Битлз. Найдя дом, я поднялся по лестнице и позвонил.
Мне открыл Коля Васин. Он был одет в широкую, не заправленную в брюки, белую
рубаху и домашние тапочки. Мы обнялись по-братски. Я довольно сдержан в
проявлении чувств, но так полагалось в этом доме. Мы прошли в комнату, по
которой сразу можно было представить жизненные приязни хозяина. На стенах
висели фотографии битлов, особенно Джона, стеллажи были заставлены коробками
с магнитофонными пленками, тут же стоял магнитофон и колонки, проигрыватель,
пластинки стопками лежали повсюду, а увесистые, величиной с рождественский
пирог, альбомы составляли, пожалуй, главную достопримечательность. Коля
Васин работал художником-оформителем и, судя по этим альбомам,
художником-оформителем являлся отменным. Несколько альбомов он посвятил
Битлз, имелся альбом, повествующий об истории отечественного рока. В нем
хранились редчайшие фотографии и если б его сейчас издать, то издание б
пользовалось спросом и его можно было б обменивать населению на макулатуру.
И это без обидного подтекста.
Коля Васин сказал:
- Есть идеи. Есть замечательные идеи. Сейчас придет наш человек и все
расскажет, а пока, извини, старик, я поставлю Джона.
Он поставил Джона, закрыл глаза и, сидя в кресле, стал раскачиваться
под музыку Джона, кайфовать, а я стал ждать нашего человека, поскольку ехал
на Ржевку не кайфовать, а слушать идеи.
Скоро наш появился, Худощавый и белокурый, с нервным лицом, с
прозрачными глазами, и очень внимательными глазами, одетый в серый костюм,
светлую рубашку, галстук. На лацкане пиджака поблескивал комсомольский
значок, и не просто значок, а с золотой веточкой. Такой значок должен был
говорить об особых полномочиях. Тогда я представлял нашего человека другим -
волосатиком в поношенной экипировке, так я выглядел сам, но Коля Васин
предупреждал - придет наш, а я верил Коле Васину.
- Арсентьев, - представился человек с полномочиями. Он смотрелся года
на двадцать четыре.
Арсентьев сел, потер зябко ладонь о ладонь, помолчал и начал говорить,
словно не для меня, а вообще, лишь изредка бросая короткие взгляды:
- Есть идея организовать клуб. Некое сообщество людей, объединенных
одними интересами и таковой опыт уже имеется по организации фотоклубов,
филателистических и нумизматических клубов. С молодежью, увлекающейся
рок-музыкой, дело обстоит не просто, но есть мнение, которое я представляю,
что стоит попробовать и объединить их, и сбить нездоровый ажиотаж, который
музыкантам только вредит, и дать рост наиболее талантливому.
- Санкт-Петербург - самая крутая команда в городе! - это Коля Васин
перестал кайфовать и включился в разговор.
Арсентьев посмотрел на меня внимательно и продолжил:
- Но и много, естественно, противников. Поэтому мы должны сперва
организоваться, представить программу действий, провести ряд мероприятий и
поставить противников перед фактом. Эта анархия, это каждый за себя - ничего
не даст. Может, стоит подумать и приобрести общую клубную аппаратуру и тем
гарантировать профессиональное звучание всякого выступления.
- Да, да, аппаратура нужна! - Я был согласен. Я был согласен
объединиться хоть с чертом лысым, чтобы гарантировать профессиональное
звучание, и не мог сдержать волнения перед нашим человеком, обладающим
полномочиями.
- Уже согласились Аргонавты, Белые стрелы, Славяне и даже Фламинго. Мы
победим, старик! - воскликнул Коля Васин.
Помню, опять было холодно, но лед на Неве уже сошел. Мне велели явиться
в один из воскресных дней к Медному всаднику, что я и сделал. Большая группа
волосатиков по велению Арсентьева также явилась к памятнику. По ходу
приветствуя знакомых, подхожу к Летающему суставу.
- Чего ждем? Что-то будет, Мишка?
- А все ништяк, чувачок, ништяк! Зачем-то ведь звали.
Я завидовал простоте его реакций, чувствуя, что неожиданная слава
делает меня осторожным и даже пугливым.
Подходили знакомые, посмеивались, подошел Коля Басин, восторженный
голос его слышался издалека. Он был в кожанке времен Пролеткульта, кепке
восьмиклинке, сшитой из потертой джинсовой ткани, крупный круглый значок на
лацкане кожанки с I Love John походил на мишень, и вся наша пестрая группа
походила на мишень. Но выстрела не произошло. Раздалась команда и мы
двинулись к дебаркадеру, что стоял у парапета напротив Медного всадника и, к
общему удивлению, погрузились на речной трамвайчик, который тут же и отвалил
от дебаркадера.
Появился Арсентьев. В аккуратном плаще строгой расцветки, с аккуратным
пробором. Он вежливо приветствовал каждого рукопожатием. Ладонь у него
оказалась холодная, а пальцы цепкие и сильные. Руководителям групп
предлагалось пройти в овальную каюту, а рядовым деятелям рок-музыки - в
общую.
- Касты какие-то, - расстроился Мишка. - Вы, значит, брахманы, а мы
пушечное мясо рок-н-ролла? Н-да. Ништяк!
В овальной каюте собралась элита и Арсентьев повторил более развернуто
то, что я уже слышал на Ржевке, и предложил наметить конкретный план и
проект Устава создаваемого Клуба. Говорили много глупостей, Арсентьев
конкретизировал и поправлял, а еще конкретизировала и поправляла такая же
белокурая и голубоглазая, как Арсентьев, молодая женщина, так же строго и
аккуратно одетая и причесанная. Арсентьев и Белокурая сидели рядом. Дебаты
продолжались бесконечно и я вышел в общую каюту, где оказалось веселее и
бесшабашнее. Брякала посуда, курили - табачные облака клубились над головами
рок-н-ролльщиков, запах горчил.
Музыкальная общественность изъявила желание и желание исполнилось -
речной трамвайчик подошел к ближайшему дебаркадеру и выборные от
рок-н-ролльщиков рванули в ближайший гастроном. По их возвращении круиз
продолжился.
В итоге приняли на речном трамвайчике Устав, довольно жесткий Устав,
многое запрещалось, постановили скинуться по двадцать рублей в кассу Клуба и
от Арсентьева получили указание ждать следующие указания.
Этот вольный, разинский круиз добил сомневающихся, и теперь мы
представляли из себя ярых сторонников долгожданного Клуба, что принесет
долгожданную легальность, признание и профессиональное звучание.
А пока что квинтэссенцией сезона, катаклизмом года, землетрясением
нравов... Мухинскому училищу исполнялось сколько-то там круглых лет. Нас,
как сиюминутных знаменитостей, чуть не слезно просили украсить выступлением
Санкт-Петербурга юбилей. Мы и украсили, чем смогли.
На вечер прибыло много выпускников прежних лет и они, придя по
пригласительным билетам к началу вечера, увидели огромную толпу,
сгрудившуюся у дверей, запрудившую даже пол-улицы, на которую выходил фасад
училища. Испуганный милиционер пытался объясниться с толпой через мегафон,
но толпа имела навык, толпа стояла стеной, и обладатели пригласительных
билетов в большинстве не смогли попасть в училище, а наиболее активных,
возмущавшихся вслух, пытавшихся пробиться к дверям юбиляров, милиция как раз
и забирала. Имевшая же навык толпа напирала, но напирала, не нарушая явно
предписаний социалистического общежития.
Я оказался в толпе, и меня передали через толпу к дверям на руках. В
самом училище оказалось не лучше. Затейливые коридоры барона Штиглица
походили на цыганский табор. Единственно, что не жгли костров. Осторожность
и пугливость во мне прогрессировали и приводили к противоположным
проявлениям. И хотя я более не практиковал выбегать на сцену босиком, но на
колени все же падал, и метался зверем, и прыгал через колонки, и кричал в
микрофон про осень и сердце камня. А Володя лишь еще более преуспел в
синкопах, а Серега еще и дул в губную гармонику, а Мишке хоть и было иногда
не до клавишей, но зато еще более он соответствовал прозвищу Летающий
сустав, летая по сцене с бубном и чаруя экзальтированных болельщиц.
Теперь я даже ставил под удар родителей: они занимали довольно
серьезные должности на производстве, и на одном из совещаний по идеологии
упомянули так называемую рок-музыку, упомянули и Санкт-Петербург, приписав
ему чуть ли не монархистские настроения.
Я этого не понимал. Мы ведь просто сочинили музыку и слова к ней. И
просто выступали не бог весть на каких подмостках. Может, это была хреновая
музыка и слова, но мне казалось, что, наоборот, Петербург, запевший на
родном языке, достоин пусть не поддержки, но хотя бы невмешательства. И я
очень надеялся на Клуб, на Арсентьева и на его значок с золотой веточкой.
По сложной системе конспиративных звонков узнаю - ночью, на улице
Восстания, в здании бывшей гимназии произойдет встреча лучших клубных
музыкантов с польской рок-группой Скальды, приехавшей в СССР на гастроли.
Иметь при себе три рубля на организационные расходы. Играют с нашей стороны
Фламинго и Санкт-Петербург. Под утро - джем, то есть совместное и
импровизационное выступление музыкантов из разных составов. Лишнего не
болтать. Аппарат выкатывает Фламинго.
Не болтая лишнего, собираемся и едем в метро, встречаем в дороге Никиту
Лызлова, бывшего участника одной из университетских групп. Никита учился на
химическом и там устраивал Петербургу концерт.
Не болтая лишнего, зовем Никиту с собой.
- Ночью! Концерт со Скальдами? Бред! - У Никиты крупное, вытянутое лицо
и широкий лоб марксиста, грамотная усмешка и прочный запас юмора, - Но ведь
разыгрываете!
Заключаем пари и едем, на улице Восстания находим гимназию - тяжелое,
мертвое, без света в окнах здание. В дверях быстрая тень - открывают.
Поднимаемся по гулкой, пустой лестнице и оказываемся вдруг в большом ярком
зале, с узенькими, занавешенными окнами. Народу мало - все знакомые. Но
незнакомое чувство простора и свободы в ограниченном просторе гимназии, в
которую они вошли по-человечески через дверь, а не через пресловутую женскую
туалетную комнату, это незнакомое состояние делает их робкими, тихими, даже
серьезными.
Знакомят со Скальдами. Братаны Зелинские, Анджей и Яцек, с сотоварищами
- очень взрослые и соответственно пьяные славяне. Арсентьев тут же, и Васин,
и всякая музобщественность, обычный мусор, которого - чем с большим напором
катила река рок-н-ролла - всегда хватало.
Играет Фламинго, играет Санкт-Петербург. С помощью проигранного Никитой
пари разошлись-таки в непривычной обстановке и комфорте, и я свое
откувыркался по сцене и падал несколько раз на колени, про себя понимая, что
пора менять имидж Петербурга, имидж ярых парубков на что-то другое, на имидж
людей не стремящихся к успеху, а достигших его.
Братья Зелинские, надломленные гастрольным бражничеством и буйством
ночного сейшена, на вопрос Росконцерта - с каким из советских
вокально-инструментальных ансамблей Скальды согласились бы концертировать? -
ответили:
- Если пан может, то пусть пан даст нам Санкт-Петербург, - ответили и,
говорят, заплакали.
Пан из Росконцерта не знал про Санкт-Петербург, а если и знал, то знал
так, как знала Екатерина II про Пугачева - страшно, но очень далеко, а между
мной и им не один полк рекрутов и не один Михельсон - преданный генерал...
После комфортного сейшена на улице Восстания конспиративный авторитет
Арсентьева и, конечно же, Васина стал непререкаемым. Мне же казалось - я
более не распоряжаюсь полностью своим детищем, своим Санкт-Петербургом, а
становлюсь исполнительным унтером в железном легионе Арсентьева.
Его адепты, закатив невидящие глаза, повторяли: Идея - Наша идея - Идея
нашего Клуба - Мы не позволим, чтобы кто-то предал нашу идею! - Наша идея
священна!
Однако черт с ними, - думалось мне. - Должны же быть и толкователи,
священные авгуры, стоики и стойкие талмудисты. Если есть священная идея, то,
пусть их, значит, она есть. Главное, Клуб - это глоток свободы, это
минимальный комфорт, это будущие концерты без глупой тасовки с
администрацией, которой вечно объясняй, что ты не чайник и не монархист, и
не бил ты окон и не сносил дверей, хотя и рад, что кто-то бил и сносил,
поскольку, если ты, администратор, видишь в нас монархистов, то мы видим в
тебе козла вонючего, а точнее монархиста в квадрате, ведь это нужно быть
стопятидесятипроцентным монархистом, чтобы услышать в наших лирических,
пардон, песнях прокламацию абсолютизма!
В чем никогда не было дефицита, так это в дураках. Мы же стояли в
первых их рядах...
А землю все-таки пробудило тепло, от тепла земля проросла травой,
деревья - клейкими листочками. Ночи же от весны к лету становились все
светлее, пока не вылиняли, как тогдашний мой Wrangler, купленный за
тридцатку и застиранный до цвета июньских ночей.
Я отвечаю теперь не только за Санкт-Петербург, но и за группу
кайфовальщиков, любителей подпольных увеселений. Санкт-Петербургом я
распоряжаюсь не полностью, но зато кайфовальщики теперь в моих руках.
По системе конспиративных звонков узнаю время и номер телефона. Звоню.
Голос женский.
- Группа номер пятнадцать, - называю.
- Двадцать три - тридцать, - отвечает. - Адрес - улица Х, дом У.
Звоню кайфовальщикам и договариваюсь возле Финляндского. Конспирация
вшивая. Из цветасто-волосатой толпы, пугающей своим видом спешащих к
субботним электричкам трудящихся, ко мне пробиваются кайфовальщики из группы
номер 15 и сдают по трехе. Погружаемся толпой в удивленные трамваи и,
громыхая, укатываем на улицу Х, дом У.
На Охте находим дом - школа нового, индустриально-блочного типа. А ночь
светлее юности...
Арсентьев и подруга его белокурая - словно клуха и петух, а яркий
галстук Арсентьева только подчеркивает сходство.
В зале битком. Несколько киношных софитов стоят возле сцены, а на сцене
мрачноватые поляки из группы обеспечения Скальдов раскручивают провода. Сдаю
трешницы кайфовальщиков Арсентьеву в фонд Клуба. Разглядываю мрачноватых
поляков и ту аппаратуру, что они подключают. Аппаратура что надо - Динаккорд
и клавиши Хаммонд-орган. Появляются братья Зелинские с сотоварищами. Такие
веселые. Они опять в России на гастролях. И, полтыщи кайфовальщиков в зале
становятся все веселее. А в спецкомнате поляков веселили на трешницы
кайфовальщиков.
Скальды выходят на сцену играть на Динаккорде, а зал орет им, а старший
Зелинский пилит на Хаммонд-органе, а младший - на трубе или скрипке. И
сотоварищи пилят на басе и барабанах. А когда Скальды на прощание играют
Бледнее бледного из Прокл Харум, в зале начинается чума. Или холера.
Какая-то эпидемия с летальным исходом в перспективе.
- Ну, полный отлет! - кричит Летающий сустав, а рыжие Лемеговы
ухмыляются нервно.
Эпидемия продолжается и когда Скальды уходят со сцены в ту комнату, где
их поджидает Арсентьев и Белокурая с парочкой приближенных
добровольцев-официантов из рок-н-ролльщиков.
Мрачноватые поляки сворачивают Динаккорд и Хаммонд. Мы только хмыкнули.
Пока кайфовальщики чумеют в зале и на ночной лужайке возле школы,
Аргонавты вытаскивают свои самопальные матрацно-полосатые колонки, а я
думаю, что и это, пожалуй, сгодится для бандитско-музыкального налета.
Играют Аргонавты, - нормально играют и нормально поют, и лучше всего
поют на три голоса из Бич Бойз, но это так - вчерашний день. А сегодняшний
день - это мы, Санкт-черт-возьми!-Петербург, думаю я, чувствуя, как
привычный озноб пробегает по телу, и это значит - выступление получится.
И оно получается. Рвем Аргонавтам все провода. В зале то же самое.
Только в квадрате. Или в кубе.
Далее Зелинский на четвереньках выбирается на сцену и джемует по
клавишам, а перед ним пляшут ленинградские мулаты Лолик и Толик до тех пор,
пока Зелинский не падает в оркестровую яму. Веселая жизнь! Кайф!..
Хранится у меня пара затертых фотографий той ночи июня 1971 года.
Косматый молодой человек в белых одеждах бежит по сцене с гитарой. Лица не
видно почти. Тут же Серега, Володя, Мишка - дорогие моей памяти товарищи,
объединенные порывом настоящего драйва, музыкального движения, гонки. И по
мгновению, вырванному фотографом, можно восстановить вкус времени, как по
глотку воды - вкус реки; а вкус тех лет - терпкий, с горчинкой
противостояния, через которое входящее поколение больших городов пыталось,
путаясь в чащобах, осознать себя. Да и не все вышли из чащи к ясным
горизонтам, но ведь начинались те самые семидесятые, о которых теперь
сказано миром скорбно и зло. И не хочу я героизировать или романтизировать
наше стихийное, противостояние тому, о чем теперь сказано миром скорбно и
зло, но лишь предположить, что молодости, может быть, дан дар предчувствия
больший, чем опыту... Да, опыта у нас не было совсем...
Параллельно с концертами Арсентьева еще проходили не централизованные
новой властью выступления, и тут стоит вспомнить двухдневный шабаш в Тярлево
в большом деревянном клубе, на сцене которого Санкт-Петербург набрал-таки
еще очков сомнительной популярности в компании с другими популярными тогда
рок-группами - не стану врать и называть их, поскольку не помню точно. Но
точно помню - Коля Васин лез целоваться от восторга, а после рок-н-ролльщики
и кайфовальщики победно шли к станции, но по дороге рок-н-ролльщиков и
кайфовальщиков, возглавляемых Колей Васиным, атаковали тярлевские дебилы и
гоняли по картофельным полям, удовлетворяясь, правда, лишь внешним унижением
пришельцев.
Весной и летом 1971 года прошло несколько ночных концертов,
организованных Арсентьевым.
Лично я передал ему значительную сумму из трешниц кайфовальщиков и
как-то, прикидывая перспективы, неожиданно пришел к простой и страшной
мысли: Ведь это же просто афера! Нас же просто подсекли, словно рыбину на
блесну, на блестящий значок с веточкой! Мы раньше работали и получали от
профкомов несчастные восьми-, десятирублевки и покупали, пропади они
пропадом, усилители и динамики. Но теперь-то все в руках Арсентьева, а
что-то не слышно о признании, о Клубной собственности, мы лишь глубже и
глубже опускаемся в подполье, уже чувствуется его сырость и шорох мышей, и
далекий пока оскал крыс!
Молодость болтлива, а я был молод, резок и, придя к страшному выводу,
стал болтать на всех рок-н-ролльных углах. И не только я - еще несколько
смельчаков допетрило до аналогичных выводов. После речей наших только что не
крестились и, наговорившись вдосталь, я лично успокоился, тайно надеясь на
ошибку. Но волна, так сказать, пошла, и где-то в августе, кажется,
Санкт-Петербург вызвали на своеобразный рок-н-ролльный ковер, а точнее в
пивной зал Медведь, что напротив кинотеатра Ленинград в полуподвальчике.
Мы с Мишкой притащились в полуподвальчик и, оказалось, полуподвальчик
ангажирован Арсентьевым и в этом пивном Медведе нас, то есть
Санкт-Петербург, должны судить.
За несколькими столами над кружками и сушеными рыбными хвостами сидели
волосатики, но не музыканты в основном, а, скажем так, музыкальная
общественность. Они предали нашу идею, - сказал один нервный. Они никогда не
были преданы нашей идее, - сказала одна невзрачная. Они пытались провалить
наш Клуб, его идею и идею его порядка, - сказал один с выдвигающейся вперед,
словно ящик аз письменного стола, челюстью.
- Чего это они? - удивился Мишка. - Эй, мужики! Пивка плесните!
Они, мало сказать, недостойны, - сказал другой нервный. Если чего они и
достойны... - сказала другая невзрачная. Если и достойны, то осуждения и...
- сказал другой, вперяя в нас вытаращенные глаза, эти два протухших желтка.
Поднялся Арсентьев, быстрым зябким движением переломил пальцы,
остановил говоривших движением руки. Он был в костюме и галстуке, хотя на
улице стояла жара. На лацкане подмигивал значок с веточкой.
- Дошли слухи, - сказал он и мягко улыбнулся, - но я как-то не верю.
- Конечно! - это Коля Васин не выдержал. - Вы что же! - крикнул он нам.
- Ведь неправда, что вы не достойны!
- А в чем дело? - спросил я.
- В том, - быстро ответил Арсентьев, - что разговоры, исходящие из
Санкт-Петербурга и ему подобных - это кинжальный удар в спину Клуба, нашей
организации. И именно в тот момент, когда решается его судьба, когда сделано
много. Возможна и критика, но предательство - есть предательство. А с
предате...
