страница №1
Виталий Рапопорт. Ирландский чай на опохмелку
© Copyright Виталий Рапопорт
Email: paley1@optonline.net
Date: 04 Jan 2002
повесть
Copywright © 1999 by Vitaly Rapoport. All rights reserved.
УВЕРТЮРА
Инструменты в оркестре пробуют голоса, разминаются, раздуваются, гоняют
гаммы и арпеджио, а то и дурака валяют. Хлоп! По знаку дирижера начинают
играть по-писаному. Идет что-то легкое, приятное, сюита, картинки жизни. Лес
на берегу реки, солнце, лопухи, муравьиная куча, орешник; вот завод работает
в бодром и счастливом ритме; а это народный праздник, гуляние: пляски, смех,
люди отдыхают, веселятся, можно даже разобрать, как парень прижал девушку. В
звучании оркестра преобладает духовое дерево при поддержке струнных, иногда
только вскрикнет корнет или ухнет туба.
Перемена. Оркестр в полном составе играет марш. Чувствуется размах,
решительность, твердость воли. Поступь победителей и хозяев жизни. Они не
знают сомнений, только цель, курс и скорость. Темп марша нарастает, музыка
увлекает слушателей, ведет за собой, и вдруг обрывается. Словно вилку
выдернули из штепселя подачи энергии.
Слышится новая тема: молчание, наполненное чувством и ожиданием, как у
Джона Кейджа. На просцениум выходит Народ в виде одного актера. Одетый
просто — рубашка, заправленная в мешковатые штаны — он стоит,
собирательный, внушающий симпатию, стоит, широко расставив ноги, чтобы
захватить побольше опоры на земле, и смотрит слегка вверх, вдаль надо
понимать. Грубоватое непримечательное лицо его скорее доброе, однако без
простодушной слащавости. Временами он сильно себе на уме, а то вдруг
задумывается, забывая, что его наблюдают. Сколько продолжается народная
тема, сказать трудно. До тех пор, видимо, пока публика слушает и верит.
Негромкий голос, гобой или флейта, заводит простую песенку, что-то
житейское, обыденное, близкое каждому. Женщина гладит белье и напевает себе
под нос — трогательно, иногда призывно. Или девочка нянчит куклу и с ней
разговаривает: скоро придет мама, принесет пряников и молока, она накажет
плохую кошку Мурку, которая гоняет воробьев. Детский голосок скоро
перекрывается другой темой, потому что не за тем люди пришли в театр, а
музыканты натянули фраки. Новая мелодия, не в пример серьезная,
торжественная. Струнные широко разносят свое кантабеле, тромбоны с трубами
поддерживают их возгласами одобрения: да, да, совершенно верно, именно так
мы всегда думали. Напряжение нарастает с каждым тактом, это гимн,
вдохновенная проповедь, наставление про устройство правильной жизни. Люди
готовы слушать без остановки, без передышки, но врывается диссонанс,
назойливый, грубый. В оркестре растерянность, он нестройно замолкает, слышно
одну виолончель. Сбивчиво, но с упорством тянет она свою тему --
пронзительную, жалобную. Другие голоса не согласны, им хочется продолжить
гимн, досказать важнейшие для людей слова, но виолончель гнет свое,
разрушает гармонию. Увертюра идет рывками. Несколько раз оркестр принимается
играть по нотам, но останавливается, сбитый с толку.
Собравшись с силами, музыкальный коллектив под руководством дирижера
утверждает себя: раздается звон турецких тарелок, тремоло на литаврах.
Виолончели больше не слышно за новым маршем. Он сродни тому, что в начале,
только поступь теперь тверже, тяжелее. Первую часть задорно выводят трубы,
флейты и кларнеты, во второй — мелодия тромбонов и валторн звучит более
интимно, задушевно, третью часть исполняют все голоса вместе. Прочь
сомнения, довольно жаловаться, вперед к славной цели.
Новая остановка, привал на марше, музыка становится ажурной, как
старинный вальс. Солдату вспоминается родной город, девушка в легком платье
на берегу реки. Все будет хорошо, только бы врага победить и вернуться
домой. Новый голос, сопрано саксофон, вибрирующий, пронзительный, словно
сирена воздушной тревоги, разрушает ностальгический вальс, с упрямым
темпераментом перекрывает оркестр. Так играл Сидней Беше. Это баллада,
история несложившейся жизни. Человек мечтал совершить подвиг, осчастливить
человечество. Утереть все слезы мира, изгнать болезни, построить аппарат,
чтобы каждый мог летать без крыльев. Ничего не получилось: сначала
веселился, гулял от избытка сил, думал, что впереди вечность. Потом пришла
война, разруха. Ненастья миновали, но человек измотан, устал, выдохся. Нет
больше прежней энергии, нет задора, пропало желание посвятить долгие годы
одной трудной цели. Горько, обидно, а кому пожалуешься. Возможно, это совсем
другая история, но саксофон заливается, не открывая подробностей. С
какого-то момента ему подпевает виолончель. Но тема обрывается, не
разрешившись. Конец увертюре, начинается действие.
Эта книга посвящается вожатым человечества. Тем мужчинам, женщинам,
детям, усилиями которых люди смогли подняться над своими животными предками,
стали жить чище, мыслить благороднее. Изобретателям Колеса и Конструкторам
Первой Телеги. Первоприготовителям Бефстроганова. Основателям и
Первооткрывателям. Первопроходчикам и Основоположникам. Спасителям и
Спасателям. Ассенизаторам Земли и Гармонизаторам Вселенной. Всем, кому
человеческие страдания не дают спать по ночам. Всем, кто не пьет и не курит.
ОДИН
— Ты какой чай будешь пить?
— Сладкий.
— Я имел в виду, какой чай заваривать. Ирландский хочешь?
— В Ирландии чай не растет.
— Чай так называется. Видишь на коробке написано Irish Breakfast Tea.
— Сказать по правде, за два дня в Штатах я успел утомиться от вашего
разнообразия, от навязчивой свободы выбора. Шагу не ступишь, чтобы не
оказаться между Сциллой и Харибдой. Вы что будете пить? Виски? А какое
виски? Американское, канадское, ирландское или скотч, то бишь шотландское,
или даже японское? Как прикажете подать? С содовой, со льдом или без?
Спросишь сухой мартини, снова водопад вопросов. С джином или с водкой,
взболтать или только помешать? Вы меня угнетаете своим гостеприимством,
своей предупредительностью...
— Дядя Сережа, прости, Сергей, но здесь так принято, в торговле и в
быту. Это не показное гостеприимство, нацеленное на иностранцев, как кое-где
еще, зря ты так думаешь. В Америке даже маленький мальчик будет удивлен,
огорчен, подавлен, если ему не позволят выбирать из двадцати сортов
мороженого. Ты переживаешь культурный шок, твое недовольство — защитная
реакция.
— Хрен его знает, ты, возможно, прав...
Вздохнув, он стал наблюдать, как Борис заваривает чай. Делалось это
тоже не как у людей в заварном чайнике, а в кофеварочном аппарате, только
вместо кофе он засыпал в бумажный фильтр несколько чайных ложек чая. Хорошо
еще, что не пакетики... Нелегко с ним, думал Борис, не знаешь, как себя
вести. Вот ведь, кажется, интеллигентный мужик, а трудно. Дядя Сережа, как
он привык его называть, был отцов двоюродный брат, которого он помнил по
Москве, но не слишком отчетливо: спустя двадцать лет остался смутный образ
энергичного нервного мужика в хорошем костюме, галстук распушен и набок. Он
и сейчас выглядел узнаваемо, хотя постарел. Каждый год они ездили к нему на
день рождения. В просторной квартире на Вернадского собиралось человек
тридцать, если не больше, на столе расстилали крахмальную скатерть, ставили
хрусталь, клали ножи и вилки с вензелями. Он эти приборы считал серебряными,
но мама поправила: мельхиор, правда, старинный, из камка. Он все собирался
спросить, что такое мельхиор, но как-то не было случая. Стол ломился от
напитков, по преимуществу иностранных, и отчественных яств. Он, по молодости
лет не пивший, отведав чуточку сладкого вина по выбору мамы, наваливался на
икру, отварную осетрину, салат оливье. Потом уходил в другую комнату
смотреть цветной телевизор. Шум и крик за столом не утихали допоздна,
наконец мама будила его и они ехали домой в такси. Отец редко бывал с ними у
дяди, был занят у себя в ТАСС'е или в командировке. Последние годы он и
вовсе жил отдельно от них... Звонок дяди Сережи из Москвы был как весточка с
того света: Здорово, Борис. Надеюсь, еще не забыл, кто я такой. Я про смерть
Розы узнал слишком поздно, оттого не прилетел на похороны. Такие, брат,
дела. Я чего звоню, еду в Америку, так вот, можно ли у тебя остановиться на
неделю-другую. В тягость не буду, не боись...
Сергей (он немедленно потребовал, чтобы Борис называл его Сергеем и на
ты) был непохож на других пришельцев из России, которые при Горбачеве
зачастили за океан. Он не спрашивал что почем, не удивлялся изобилию
товаров, не узнавал, где можно купить подешевле. Его английский, довольно
книжный, был вполне достаточен для бытовых надобностей. В субботу по
прилете, только они добрались в Риго-парк из Кеннеди и положили вещи, как он
попросил заказать такси и умчался в Манхэттен, где пробыл до поздней ночи. В
воскресенье Борис, собираясь на день рождения к приятелю, предложил взять
его с собой, но встретил бодрый отказ: у меня все расписано на сегодня. Ты
валяй, я не соскучусь. В понедельник гость впервые остался вечером дома.
Борис, вернувшись с работы, застал Сергея перед телевизором.
— Телевидение у вас боевое. Каналов много, даже информация попадается.
Ну, да ладно, давай побеседуем, а то я все в бегах.
Разговор поначалу вертелся вокруг московских и вообще российских
родственников, немалое число которых успело покинуть этот грешный свет.
Когда Борис спросил, что послужило причиной недавних финансовых потрясений,
связанных с девальвацией рубля, Сергей поморщился: На кой хрен тебе эти
дрязги? Ведь ты, как я знаю, по роду своей деятельности с Россией не связан.
Ты кто — психотерапевт?
— Не совсем, но близко. Я психолог.
— Тем более. Америку эти бури в стакане воды всерьез не коснутся. У
вас свои дела.
— У меня все равно имеется интерес к России. Как-никак я там родился.
— Спасать ее не собираешься?
— Н-н-нет, да у меня и средств для этого не найдется.
— Это утешительно. Нынче россияне, тамошние и здешние, в большинстве
вспоминают про родину, она же отчизна, когда у нее можно что-нибудь спереть.
— Сергей, какие у тебя основания подозревать меня в корыстных
побуждениях?
— Никаких, и ты меня прости великодушно. Это у меня разлитие желчи. В
который раз мы разбили лоб об стену косности, безразличия, невежества.
Тойнби давно подметил, что России никак не удается стать европейской страной
в культурном смысле. Импортирует западную технологию и методы, это правда,
но только для того, чтобы оградить, сохранить в неприкосновенности свою
культурную, как он говорит зелотскую, староверческую замкнутость,
обособленность.
— Тойнби? Ты Тойнби читаешь?
— Удивительно, не правда ли? По-твоему, мы все в России пальцем
деланные, до Тойнби не доросли.
— Ты снова обвиняешь.
— Это у меня сегодня такое настроение. Общий ответ на твой вопрос
пессимистический. Рано или поздно это должно было случиться. В декабре 91
года Ельцин дал своим подручным задание: любой ценой достичь быстрых
результатов, произвести впечатление на народ, и в первую голову на Запад. Он
дал им картбланш: делайте что хотите, сократите рабочий день, пусть
наживаются, но чтоб успехи были. Пост экономического руководителя сначала
предложили Явлинскому, который было согласился, потом пошел на попятный.
Понял, видимо, что Ельцин и его молодцы будут дышать в ухо, надоедать
ценными указаниями. В это именно время Бурбулис, тогдашний серый кардинал
при Ельцине, представил ему Гайдара, с которым пришли западные советники --
Сакс и Аслунд. Мне не доставляет удовольствия говорить про этих персонажей,
но, кажется, придется. Ихний экономический блицкриг стоял на двух китах:
одновременной и немедленной либерализации цен и приватизации
госсобственности. Всякая видимость продуманного подхода, постепенности,
организованности, которые хоть както присутствовали в прежних планах, 500
дней, 400 дней и т. п., была отброшена, напрочь забыта. Молниеносный
перепрыг в светлое капиталистическое будущее осуществляли большевики и дети
большевиков. Ихние папаши и дедушки упражнялись в сталинское время. Теперь
Гайдар и прочие упитанные мальчики препарировали родную страну как холодные
вивисекторы, которым разрешили ставить эксперименты на живых людях.. Тебе,
юноша, не скучно? А то бросим эти материи...
— Нет, нет, мне интересно и, как это по-русски? познавательно. Насчет
Джеффри Сакса. В Америке он иногда мелькает на телеэкране, но я, честно
сказать, плохо понимаю его концепцию. Какой-то он ускользающий, и всегда
кто-то другой виноват.
— Похоже на Сакса. Забавно, что ты его не понимаешь. Вся карьера этого
деятеля построена на популяризации, на разжевывании. Сакс из новой породы
экономистов, которые становятся знаменитыми, не написав фундаментальных
работ, не создав школы. У них другие достоинства. Но по порядку. С твоего
разрешения я загляну в свои бумаги, чтобы, упаси Господь, не переврать
фактов. Итак, Джеффри Сакс, родился в 54 году, все ученые степени от
Гарварда: бакалавр в 1976-ом, магистр в 78-ом, доктор в 80-м. Оставлен в
Гарварде, стал доцентом в 82-ом, полным профессором в 83-ем, в 29 лет.
— Очень быстро.
— Молниеносно, если учесть, что он к тому времени ничего не совершил.
— В чем же причина?
— В Америке блата нет, только связи и покровительство. Всех деталей не
знаю, но двух благодетелей могу упомянуть. Один Лоуренс Саммерс, профессор
Гарварда, нынче замминистра финансов, второй Джордж Сорос. Сакс выделялся
среди экономических снобов из Ivy League: прическа под битлов, способности
популяризатора, по каковой причине его можно было выпускать на телевидение,
еще он производил впечатление человека, которому близки интересы и заботы
простых людей. Профессорство было что-то вроде аванса, а в 1984 году ему
поручили первую реформаторскую миссию, в Боливии. Публика, американская и
российская, мало что знает про этот эпизод, а стоило бы, особенно русским.
Боливия одна из беднейших стран мира, банановая республика, единственный
ресурс — залежи олова. Туда, кстати направился в свое время для разжигания
революции Че Гевара, где и погиб. В 70-х годах международные банки надавали
правительству огромные деньги в долг, в соответствии с тогдашней финансовой
теорией, что страна обанкротиться не может. Между тем спрос на олово упал,
инфляция достигла 1600 процентов. Появляется Джеффри Сакс со своим планом
реконструкции экономики, необъявленная цель которого состоит в том, чтобы
выручить бедные международные банки. Сакс предложил банкам малость поубавить
свои требования, и тем пришлось согласиться: с худой овцы хоть шерсти клок.
Но главные блага свалились на боливийцев: режим суровой экономики, продажа
национализированных компаний, драконовское сокращение социальных программ,
массовые увольнения шахтеров... в результате рационализации добычи олова.
Положение из хаотического превратилось в отчаянное. Но... понемногу массовая
безработица пошла на убыль, Боливия начала платить по своим векселям.
Подоплека этого экономического чуда была агрономическая: боливийцы стали в
массовых количествах выращивать коку, сырье для кокаина. Я забыл упомянуть,
что за несколько лет до реформ Сакса к власти, при содействии ЦРУ, пришли
новые люди. Старая хунта ориентировалась на олово, новая — на торговлю
наркотиками.
— Господи, неужели это правда?
— Боюсь, что так оно и было. Этот хирургический переворот газеты того
времени называли кокаиновым, это я смутно припоминаю. Но на твоем месте я бы
не спешил обрушивать праведный гнев на бедного Сакса.
— Понимаю твою иронию.
— Никакой иронии. Следует каждому воздать должное. Саксу, как молодцам
из мафии, поручили взыскать с безнадежных неплательщиков, и он с своей
задачей справился. Теперь нечего проливать крокодиловы слезы, что должники
при этом испытали неудобства. Раньше нужно было думать. Ты Винера
когда-нибудь читал?
— Честно говоря, нет. Я знаю, кто он такой, но...
— Не оправдывайся. У каждой эпохи свои кумиры. Винер в Кибернетике и
обществе предупреждал против узкой, технократической постановки целей в
социальных областях. Для иллюстрации этой опасности он взял эпизод из
какого-то забытого романа. Бедная семья, дети больны, нет денег на еду,
нечем платить за квартиру, словом, как говорил Толя Зверев, ни выпить, ни
закусить. Мать семейства в отчаянии: Господи, я бы все на свете отдала,
чтобы не смотреть на мучения детей! Только бы добыть немного денег!
Немедленно раздается стук в дверь, вошедший протягивает ей пакет с деньгами,
десять тысяч. Это компенсация от страховой компании: старший сын погиб при
взрыве в шахте. Такие дела. Сакс — машина с гарвардским дипломом. Если ему
сказать, что он приложил руку к вспыхнувшей в то время эпидемии крака в
Америке, он возмутится: в его букварях такое следствие не описано. Не знаю.
Он, наверно, тоже Винера не читал...
— Признаю свою вину.
— Ты тут при чем? Но вернемся к Саксу. После сокрушительного успеха в
Боливии его послали взыскивать с поляков. Хотя никто раньше не совершал
перехода от государственного социализма к рыночному хозяйству, Сакс и здесь
не подкачал. Польша была кругом должна мировым финансовым организациям,
настолько, что не могла даже выплачивать проценты по займам. Поэтому
правительство не посмело ослушаться ихнего эмиссара. Шоковая терапия
сработала безотказно, с упором на шок. Конвертируемая валюта, либерализация
цен, приватизация государственой собственности, немедленное закрытие
нерентабельных предприятий — все эти благодати свалились на Польшу одним
махом. Квартплата, цены на предметы первой необходимости взмыли к небесам,
социальные услуги, вроде детсадов и ясель, прекратились. Жизнь во многих
местах стала рассыпаться, безработица достигла сорока процентов. Началась
массовая эмиграция — в страны Западной Европы, в Америку.
— Здешние русские семьи теперь часто имеют польскую домрабу или няню.
Они нелегалы и горбячат за гроши.
— Спасибо товарищу Саксу. Конечно, реформаторы в Польше рапортовали
про большие успехи, однако поляки, по глупости, думали иначе. На выборах
92-го года компартия набрала больше всего голосов. Поляки, столько раз
бунтовавшие против коммунистического режима, решили, что режим Джеффри Сакса
еще хуже. Он, однако, к тому времени уже был в Москве. На этом можно
остановиться, потому что в России он проводил ту же политику и исход был
нисколько не хуже.
— Уж ты продолжай, будь добр.
— Воля твоя. Либерализация цен, на случай если термин не вполне
понятен, означает две вещи: полную свободу для торговцев, плюс прекращение
государственных субсидий, с помощью которых цены на товары широкого
потребления поддерживались на сравнительно низком уровне. Часто этот уровень
все равно был для многих слишком высок, но и близко не подходил к тому, что
вскоре случилось.
— Сергей, что плохого в свободных ценах, без государственного
контроля? Рынок установит такие цены...
— Ну, конечно же, рынок обо всем позаботится. В старые добрые времена
роль всемогущего и всеведующего доброго начала отводилась товарищу Сталину.
Еще раньше уповали на царя-батюшку. Нынче все без изъятья российские
обыватели, сущие и бывшие, включая безродных космополитов вроде тебя, веруют
в рынок. Да здравствует рынок — источник нашей мощи, наша надежда и опора,
организатор и вдохновитель наших побед! Ты этот рынок в глаза видел? Опиши
его, сделай милость. Он на кого больше похож: на деда-Мороза с развесистой
бородой или на поэта Пастернака с устремленным взглядом? А, может, это
все-таки мрачный кавказский разбойник, а? Или краснорожий лабазник? Рынок в
его чистом примитивном виде, без развитых общественных институтов, без
социальной защиты, да еще в монополистической ситуации, когда конкуренция
практически остутствует, такой рынок зажимает простых людей мертвой хваткой,
порождает обнищание и порабощение масс в таких масштабах, какие Марксу с
Энгельсом не снились. Советский образ жизни всегда был скудный, непрестанные
нехватки. Ныне свободные россияне — в подавляющем большинстве просто нищие,
которым недавняя скудость стала представляться изобилием. Иногда при мысли
про то, как это свершилось, я тянусь за автоматом Калашникова, но тут же
прихожу в себя. И не потому, что автомата у меня нет, это нынче просто, а по
причине, что чувствую мою собственную причастность. Но об этом в свое время.
Сейчас мне не до излияний.
— Сергей, ты может, выпить хочешь?
— Спасибо, милый, мне и возлияния опостыли. Чаю плесни, этого,
ирландского. В начале 92-го года, когда упразднили контроль цен, Ельцин
успокоил население, что наступившие трудности ненадолго, максимум на
полгода, а уж потом процветание, светлое капиталистическое будущее. Верный
ученик товарища Сакса доктор экономики Егор Гайдар с апломбом предсказал,
что цены временно пойдут вверх, возрастут примерно в три раза, но вскоре
начнут снижаться. Такой оптимистической статистике его научили в журнале
Коммунист, где он прежде служил. Реальные цены подскочили в 26 раз, где и
закрепились. От этой печки они с тех пор и пляшут, пока только вверх. За
первый год реформы, 1992-й, реальное благосостояние средней семьи упало на
86 процентов. Когда вместо процветания, пришла разруха, власти пошли по миру
с протянутой рукой. В 93-ем Ельцину во что бы то ни стало нужен был весьма
капиталистический бюджет, иначе Международный валютный фонд не давал денег.
Верховный Совет отказался утвердить бюджет, Ельцин распустил парламент,
депутаты уперлись, перешли в контратаку, послали людей на захват телестудии,
пришлось вызвать танки... Хотели как лучше, получилось, как всегда. После
демократической пальбы по парламенту провели выборы, во время которых
заодно, чохом, утвердили новую конституцию. Выборы эти дали 15 процентов
голосов партии Жириновского, который изо всех сил хотел стать русским
Гитлером.
— Значит, ты тоже стоишь на той точке зрения, что нынешняя Россия
напоминает веймарскую Германию?
— Я этого не говорил. Я только отметил, что Гитлер — кумир
Жириновского. Удастся ли ему прорыв к власти, другой вопрос. Все равно, Сакс
мог испытывать законную геростратовскую гордость: в России упадок был еще
чище польского. Не будь нефти и газа, давно бы праздновали полный крах.
Гайдару пришлось уйти в отставку. Сакс решил, что и ему пора. Он вдруг
обнаружил, что не может работать в стране, где процветает разнузданная
коррупция.
— Ты, следовательно, не видишь никаких положительных результатов от
этих капиталистических реформ?
— Вижу. Доктрина Сакса еще малость сырая.
— Это как надо понимать?
— Будь она доведена до совершенства, у фашистского диктатора России
была бы сегодня одна забота, куда нацелить 10 тысяч ядерных боеголовок. Но к
делу. Сакс удалился, а реформы продолжались, особенно приватизация. Эта мера
обсуждалась еще при Горбачеве, ее предполагали завершить за несколько лет, а
потом, когда новая экономика окрепнет, отменить контроль цен. Теперь все
делалось в одночасье. Возник вопрос, кто купит собственность. Раньше
утверждали, что из-за недостатка товаров при социализме у населения
скопились денежные излишки, они и будут питать приватизацию. Однако с января
92-го эти пресловутые излишки растаяли как дым. То, что население из-за
бешеной инфляции вмиг лишилось своих денежных сбережений, это новым вождям и
придворным экономистам было до лампочки, но возник вопрос, кто же тогда
купит собственность. Действительно, сказал товарищ Анатолий Чубайс, которому
партия, то бишь демократия, поручила проведение приватизации, у трудящихся
денег не осталось, но у нас зато имеется подпольная, теневая экономика, там
полно денег, они и купят, мы не возражаем. К этому времени наиболее лакомые
куски, как добыча полезных ископаемых, уже были по-тихому присвоены
номенклатурой, но кое-что оставалось: сеть розничной торговли, например. Эти
лакомые объекты достались почти без исключения мафии, которая давно с
одобрением следила за процессом приватизации и даже деньги приготовила. Ну,
а что мафия не взяла, то пошло прочим гражданам, кои, правда, начав бизнес,
все равно попадали в руки мафии.
— Я так понимаю, что приватизациия шла уже без влияния Сакса?
— Это ты очень неправильно понимаешь. Сакс перестал быть официальным
советником правительства, но в России оставались его представители и
подручные. Внешне все это было запутано. Сакс был теперь не только
гарвардский профессор, у него была еще консультативная фирма в Хельсинки.
Вице-президент этой фирмы Давид Липтон пошел в министерство финансов под
руку к Саммерсу, покровителю Сакса. Сам Сакс, чтобы не забыть, был
произведен в директоры Института международного развития при Гарварде. Через
Липтона и Саммерса институт Сакса получил от правительства США огромные
деньги: 60 миллионов долларов за 4 года — якобы на развитие демократических
учреждений в России.
— Ты сказал якобы...
— Ох, сказал! Потому что упомянутых демократических учреждений никто
так и не мог отыскать. В 98-ом году разразился шумный скандал. Оказалось,
что деятельность института в России состояла, главным образом, в том, чтобы
помогать избранным частным лицам выгодно вкладывать деньги в России. В числе
счастливых инвесторов были Джордж Сорос, несколько русских нуворишей, а
также пара гарвардских профессоров, один из них русский.
— Неужели русский?
— Точнее, эмигрант из Союза, кончивший Гарвард, протеже Саммерса и
тоже юный профессор. Он представлял института Сакса в России, был, так
сказать, его резидентом. На приемном конце в России находился Чубайс,
который идеально сработался с американскими коллегами. И не благодаря знанию
английского. Чубайс мог протолкнуть любой нужный декрет. Делалось это так: в
Верховный Совет, потом в Думу, поступал законопроект о приватизации,
начиналось обсуждение, но это была чистая формальность. Как только наступал
перерыв в заседаниях парламента, на подпись к Ельцину поступал декрет, где
имелось все, чего хотели Чубайс и его клиенты. Президент подписывал, бумага
становилась законом. В этом случае утверждения Думы не требовалось. Эта
практика регулярного обхода парламента была заложена в российской
конституции 1993 года, трюк заимствовали у Столыпина. В благодарность за эти
махинации огромные суммы из института Сакса через резидента поступали в сеть
псевдо-частных организациий, созданных Чубайсом и его подручными. Доллары
тратились на политические цели, но шли также и на их личное обогащение. В
98?ом идиллия эта стала достоянием гласности. Дотошная американская дама,
Энн Вильямсон или что-то в этом роде, выпустила разоблачительную книгу,
появилась статья в журнале Nation. Сакс сделал вид, что его это не касается,
прочие натерпелись страху, синекуру в России пришлось закрыть, но
профессорство в Гарварде осталось. Из Гарварда, таким образом, пришли не
только разрушительные реформы, но еще и коррупция.
— У меня это плохо укладывается в голове.
— Ничем не могу помочь. Имея таких советников, русские, сами мастера
коррупции не из последних, добились многого. Новая номенклатура, Чубайс,
Гайдар, Бойко и прочие, загребали двумя руками и давали заработать своим
друзьям. Делалось это практически в открытую. Чубайс, будучи главой
ведомства по приватизации, постоянно получал многомиллионные дотации и
беспроцентные займы от богатых клиентов. Когда в его зарегистрированном
доходе за 96-ой год обнаружились 300 тысяч зеленых сверх зарплаты, он
заявил, что на Западе все так поступают. Все были настолько уверены в
будущем родины, что немедленно переводили деньги за границу. Успехи, на
которых настаивал президент Ельцин в декабре 91-го года, разумется, имели
место, только показывать их было неудобно. Власти принялись лакировать
действительность в надежде, что иностранные дяди с капиталами принесут
желанное благосостояние. Хвастались процентом приватизации, но оказалось,
что это никого не впечатляет, разве что Клинтона да Гора. Пришлось обуздать
инфляцию, тем более с запада все чаще этого требовали. Рецепт был простой.
На госпредприятиях все еще работали многие миллионы людей. Им с завидной
постоянностью задерживали зарплату на несколько месяцев, частные хозяева
делали то же самое. Денежная масса на рынке упала, рост цен замедлился.
Нехватка ликвидности, наличных денег, породила бартер. Товарищ Сталин перед
смертью в работе "Экономические проблемы социализма" тоже призвал заменить
торговлю и денежное обращение прямым товарообменом. Кое-где учителям
зарплату стали выдавать водкой. Остряки злословили, но учителя водку брали:
лучше, чем ничего. В Алексинском районе Тульской области — это на Оке, я
там бывал — пошли еще дальше. Комбинат бытового обслуживания стал принимать
пустые бутылки вместо денег. Хочешь постричься — приноси пять порожних
посудин. Для стабилизации валютного курса рубля правительство брало взаймы
деньги — на короткий срок и под грабительские проценты. Когда приходило
время платить по этим бондам, выпускались новые, на следующий период. С
помощью такого балансирования на слабонатянутой проволоке, курс рубля
поддерживали на уровне 6-7 за доллар. Жаль только, что долго так
продолжаться не могло. Сколько веревочке не виться... С падением мировых цен
на нефть этот мыльный пузырь взорвался. Вот как, в общих словах, мы дошли до
жизни такой.
— Сергей шумно, заразительно зевнул, глаза у него слипались.
— Ты меня, Боря, прости великодушно, но с разницой во времени я больше
сражаться не в силах. Засыпаю, хоть убей. Наверно, мои объяснения для тебя
тоже как шоковая терапия. Если теперь все кажется еще более запутанным, чем
прежде, ты того, не бери в голову, постепенно все разъяснится. Завтра я
улетаю в Чикаго. Провожать меня не надо, заедут люди, доставят в аэропорт и
в самолет посадят. Вернусь через два, много три дня, я дам знать. Тогда,
честное пионерское, наговоримся всласть.
ДВА
Он вернулся из Чикаго через пять дней, ни разу и не позвонив. В нем
была заметна перемена. То ли первоначальный шок от погружения в американскую
жизнь поослаб, то ли что другое, но Сергей был теперь больше занят своими
мыслями, нервности, порывистости в его манерах поубавилось. Взгляд, прежде
изучающий, сверлящий, насмешливый, cтал грустный.
— Вот и я, явился не запылился. Что при тамошних ветрах немудрено.
Город интересный, неожиданный. Chicago, Chicago, — пропел он довольно
музыкально. — Вот ведь не люблю Синатру, а привязалось. Ничего, пройдет, я
думаю. Ты думаешь, я забыл свое обещание — просветить тебя по поводу
новейшей российской истории? Помню и намереваюсь выполнить. Да, пока не
забыл...
Он вышел в другую комнату, откуда вернулся с большим плоским свертком.
Разрезав перечинным ножом обертку, он достал картину в раме: обнаженная
пышногрудая женская фигура возлежала на кушетке или козетке, которую
художник поместил посреди стилизованного леса, поросшего остролистными
цветами и растениями.
— Руссо, если не ошибаюсь?
— Он самый.
— Хорошая копия, я хотел сказать — репродукция.
— Недурная и с маленьким секретом.
Сергей ловко перевернул картину и удалил кусок картона, вставленного
заподлицо с рамой. Борис невольно вздрогнул. Внутрення полость была плотно
заполнена пачками стодолларовых купюр. Сергей был откровенно доволен
произведенным эффектом.
— Что это, дядя Сережа? Я не понимаю.
— Это, Боренька, дензнаки США на сумму 160 тысяч долларов, новыми
рублями больше трех миллионов, только рубль ползет вниз.
— Я не уверен, что хочу хранить эти деньги.
— Зачем их хранить? Они твои, распоряжайся, как душе угодно.
— Дядя Сережа, я такого подарка принять не могу! Никак не могу.
— Первым делом, мы условились, что я Сергей, никакой не дядя.
Во-вторых, где ты углядел подарок? Это твое законное наследство.
Потребуется, я бумагу напишу, только это, наверно, не имеет смысла из-за
налогов.
— У тебя что, не дай Бог, обнаружили тяжелое неизлечимое заболевание?
— Пока нет, но мне, мой милый, 64 года, всякое может произойти. Я
решил наследственные дела уладить сейчас, благо я здесь. Вот и все. Никаких
оговорок и условий, как в английских романах.
— Но почему мне, у тебя имеются прямые наследники?
— Не ‘ки', а ‘ца'. Наследница, моя дочь Люда, получит свою долю, не
изволь беспокоиться. Она под рукой, в России.
— Если не секрет, сколько же ты ей завещаешь?
— Тысяч я думаю пятьдесят с хвостом.
— Нет, нет, я не могу принять этого так называемого наследства, оно
принадлежит Люде.
— Которую ты добрых 20 лет в глаза не видел и которая вспоминает про
меня тогда только, когда у нее нужда в деньгах.
— Тем более я не хочу стоять между вами. Она как-никак тебе дочь, а я
двоюродный племянник, седьмая вода на киселе.
— У тебя такие же права, потому что... Потому что... Потому что я, как
это говорится, твой биологический отец.
— Что?! Что ты говоришь?
— То, что ты слышишь. Вот ведь, прости Господи, привязался! Не хотел я
этих материй касаться, но, боюсь, придется.
Сергей в сердцах стукнул кулаком по коленке. Вид у него был злой,
растерянный. Он потер виски кончиками пальцев и откинулся на спинку стула.
Какое-то время оба молчали. У Бориса комок подступил к горлу. Он вдруг
вспомнил, что, когда они с матерью уезжали из Москвы — тогда все думали,
что навсегда, — отец не пришел их провожать, за все это время ни разу не
написал. Сергей снова заговорил, голос у него был сдавленный и без прежнего
апломба.
— Ты на меня, Боря, не сердись. Я понимаю, тема эта того --
болезненная. Вот ведь терпеть ненавижу этих русско-достоевских излияний, а
никуда не денешься. Не миновать тебе выслушать мою историю, чуть не сказал
исповедь.
— Извини, что перебиваю, но может чаю заварить и вообще?
— Чаю сделай, этого ирландского, и водки дай. Я последнее время не по
этому делу, но сегодня не миновать вмазать, душа горит.
Пока Борис возился на кухне, Сергей вставил картонку в раму и прислонил
картину к стене, лицом вперед. Они выпили по две рюмки водки, не чокаясь и
глядя друг другу в глаза с понимающим видом, закусили огурцами и
миниатюрными бутербродами с селедкой, стали пить чай.
— Знаешь анекдот про маму и два сына? Не знаешь? Что с тобой
поделаешь, с эмигрантом! Это не анекдот даже, а шутка, присказка. У мамы
было два сына, один умный, а другой футболист. Так вот, я этот пресловутый
второй сын, хотя был у мамы единственным ребеноком. Сколько себя помню, я
всегда играл в футбол. В моем детстве, в сороковых, мячи были роскошью,
поэтому мы гоняли тряпочные, брали старый чулок, набивали тряпками, а вместо
ворот ставили два кирпича. Большой футбол знали исключительно по репортажам
Синявского, но все равно наши дворовые мини-команды назывались Спартак,
Динамо и, конечно, ЦДКА, в которой я был главный нападающий, Всеволод
Бобров. Так оно продолжалось лет ло шестнадцати: футбол как образ и цель
жизни. Играл за школу, за сборную района, даже попал в сборную Москвы. Вот в
девятом классе наш учитель физкультуры Виктор Николаевич Кесарев по кличке
Корамор соблазнил меня в легкую атлетику. Забавный был мужичок, простой, без
затей, малокультурный, но дело свое любил. Ему в школе не хватало
легкоатлетов, это ежу ясно, но он представил дело так, что мои интересы
стоят на первом месте: ты, Сергей, футболист неплохой, но один из многих,
попадешь ли ты в команду мастеров — это большой вопрос. Я и сам над этим
задумывался: взять меня в юношескую сборную взяли, но держали в запасе,
выпускали на поле только в конце игры на замену. Легкая атлетика, сказал
Корамор, как индивидуальный вид спорта имеет большие преимущества при
поступлении в ВУЗ. Я согласился попробовать, и дело у меня пошло. Когда я в
первый раз прыгнул в длину за шесть метров, Корамор меня поздравил с
побитием мирового рекорда Александры Чудиной, нужды нет, что женского. За
год с небольшим я выполнил норму мастера спорта, это открыло мне все двери.
Через год я студентом МГУ.
— На каком факультете?
— На экономическом. Это спортивные боссы так решили. Один из них
объяснил мне все с предельной простотой: факультет не играет значения,
важно, что ты теперь студент самого главного в мире учебного заведения. Твое
дело защищать спортивную честь университета, а уж он о тебе позаботится,
захочешь на другой факультет, пойдем навстречу. Очень скоро я оценил
премущества экономического: лабораторных работ нету, предметы
идеологические, т. е. болтологические, экзамены устные. Преподаватели
относились к спортягам дружелюбно, практически ничего не спрашивали. Точно в
песне: эх, хорошо в стране советской жить, эх, хорошо страной любимым
быть... Когда ты успешный спортсмен, все тебя любят: страна, девушки,
начальство. Не утруждаясь особенно, я благополучно прошел курс наук и был
оставлен в аспирантуре. Из-за бесчисленных травм моя спортивная карьера к
этому времени окончилась, но все равно я был ценный кадр: член партии, свой,
с чистым пятым пунктом, тоже немаловажный фактор. Сдав кандидатские
экзамены, я принялся за писание диссертации, которая, дай Бог памяти,
трактовала особенности интенсивного развития сельского хозяйства — в
хрущевские времена очень актуальная, модная тема. Время моего рассказа --
лето пятьдесят седьмого года, фестиваль молодежи и студентов в родной
Москве. Университет принимал огромное количество иностранцев, поэтому многим
преподавателям и аспирантам вместо летнего отпуска предписали заниматься
устройством, питанием и развлечением гостей. Мне досталась французская
группа из Гавра. Переводчики были нарасхват, мне, сколько я ни старался,
давали одних зеленых филологов. Зная как у нас учат чужеземным языкам, я
старался заполучить что-нибудь посолиднее. Здесь я вспомнил про Розалию,
Розу, жену моего кузена Юры, вспомнил, что она профессиональный переводчик в
издательстве, знает французский в совершенстве, что мать ее то ли родилась в
Париже, то ли там выросла. Юра был в командировке. Преодолевая
застенчивость, я обратился к самой Розе, которую я тогда едва знал, видел
несколько раз на семейных сборищах. Поначалу она отказалась наотрез: я
переводчик письменный, на работе завал и прочее. Я настаивал, просил и
умолял, чтобы выручила родственника, что приличного, даже просто сносного
переводчика мне уже не найти, пусть она возьмет отпуск, я буду ей по гроб
жизни обязан. В конце концов дело сладилось. Роза договорилась на работе,
что ее на время фестиваля прикомандируют к университету. Ее помощь была для
меня в эти дни критической: палочка-выручалочка, спасательный круг, называй
как хочешь. Думаю, что без нее я бы обязательно наломал дров, вышел из себя
или на слэнге тех лет бросил струмент. Я был поражен, как тактично, но
твердо вела себя Роза с французами, которые вопреки пролетарской идеологии
требовали удобств и услуг, которых в Москве и в помине не было. К моему
вящему удивлению, она так же непринужденно находила верный тон в разговорах
с советскими администраторами, которые тоже не подарок. Не знаю, как бы я
без нее обошелся.
— Сергей, ты вот говоришь фестиваль, фестиваль, как само собой
разумеющееся, но я понятия не имею, о чем речь. Фестиваль искусств?
— Моя промашка, забыл, что тебя тогда еще на свете не было. По тому
времени, это было крупнейшее политическое мероприятие. На Всемирный
фестиваль демократической молодежи и студентов пригласили коммунистов и
левых со всего мира. Наряду с обычной пропагандой — митинги, резолюции и
прочее — в Москве была также устроена обширная культурная программа:
выставки, концерты, спортивные соревнования. Вопреки намерениям устроителей,
фестиваль принес к нам за железный занавес множество чуждых, нежелательных
влияний: западные прически, моды, манеры, музыку и картины. В Москве
состоялась первая за несколько десятилетий выставка западной живописи, где
был представлен абстракционизм и прочие крамольные течения. Выставка
породила первую волну советских нонконформистов. Другие последствия тоже
были. Кривая венерических заболеваний резко пошла вверх, равно, как и кривая
проституции. Гостиницы и общежития, где проживали иностранцы, осаждали
московские дамы легкого поведения, профессиональные и самодеятельные. Их
ловили, брили головы, выселяли из столицы. Было шумно и весело. На несколько
дней многими овладело бесшабашное, беззаботное настроение: живем один раз,
будь, что будет, одним словом, карнавал. В этой атмосфере наши отношения с
Розой очень скоро стали интимными. Ты понимаешь, что мне нелегко в разговоре
с тобой взять правильный тон. И не потому только, что Роза твоя мать и
прочее, но еще и потому, что это были первое в моей жизни серьезное чувство
к женщине. Звучит глупо, как из пошлого романа, правда? Я знаю: я не умею
говорить про чувства. В детстве я сторонился девчонок, распространенное
явление. Мы, настоящие парни, высказывали презрение к слабому полу,
утверждали, что с ними не о чем говорить и т. д., но это было от
застенчивости. В глубине души я завидовал мальчишкам, у которых были сестры.
Ты как психолог можешь это растолковать научно и профессионально. Для
посторонних дело выглядело иначе. Я, как говорится, пользовался успехом у
женщин, но всегда это были девицы, которые ошиваются вокруг знаменитостей
любого масштаба — актеров, спортяг и тому подобных — в надежде, что их
подцепят.
— В Америке говорят groupies.
— У вас на все найдется термин, это преимущество. Хотя погоди, у нас
тоже было для них название: телки. Поскольку все мои прежние девушки были
указанного типа, групешки, отношения с ними больше напоминали случки, извини
за грубое определение. Встретились, сходили в кино или ресторан, переспали и
разошлись. Без эмоций. Никаких обязательств. Была без радости любовь,
разлука будет без печали. С Розой общение происходило в другой плоскости,
строилось, если угодно, на иной основе. Она пыталась понять то, что ты ей
говоришь, прочие только старались произвести впечатление.
— Сергей, имей совесть. По-твоему, эти девицы не имели интеллекта,
пусть не очень развитого, жизненной позиции, наконец, личности. Это
нечестно.
— Ты прав. Наверно, все это у них имелось, но мне они показывали
другую сторону. Поверь, я не пытаюсь каламбурить. Роза была привлекательная,
иногда кокетливая женщина, любила хорошую одежду и вообще красивые вещи,
обожала сидеть в ресторанах, но это не заслоняло ее личности, не составляло
ее сущности. Ты сразу чувствовал, что она живет культурой, литературой,
музыкой, музыкой особенно. В культурном отношении она была, увы, на две
головы меня выше, это я был вынужден признать, про себя, разумеется. Со
временем она научила и приучила меня слушать классическую музыку, которую я
тогда на дух не переносил, приобщила к серьезной литературе. От нее я
впервые услышал, как важно знать иностранные языки. Без этого, говорила она,
навсегда останешься провинциалом, с кругозором цыпленка. Я сопротивлялся,
хорохорился, обижался, но постепенно свыкся с ее взглядами. Все равно в
наших отношениях с самого начала была червоточина. Это звучит наивно,
по-детски, но я чувствовал, что не могу, говоря грубо, увести ее у Юры.
— Объяснись, я не вполне понимаю.
— Юра был важная шишка, корреспондент ТАСС, занимал определенное
положение в нашем социалистическом обществе. Денег у него было куда больше
моего, ему все двери были открыты. Я, всего тремя годами моложе, был ноль
без палки, бывший спортяга, аспирант с доходом 900 рублей в месяц. Провести
вечер в Национале стоило, дай Бог памяти, рублей сто пятьдесят. Ты скажешь:
пустяки, есть вещи поважнее денег. Разумеется. У Юры на видном месте
красовался магнитофон Грюндиг, стоивший в комке тысяч пятнадцать или
двадцать, благодря этому Роза могла наслаждаться своей коллекцией
потрясающих записей, а я никак не мог собрать монет на простенькую рижскую
радиолу за тысячу. Это одна маленькая деталь, были и другие. Роза с Юрой
проживали в роскошных хоромах в небоскребе на Котельнической набережной, а
мы с матерью в коммуналке на Полянке: восемь соседей, один сортир. Оно
конечно, с милой рай и в шалаше, но меня мороз продирал при мысли о том,
какой образ жизни я могу предложить Розе. Только не подумай, что я жду
сочувствия к моей тогдашней бедности. Такие дела, Боря. Был еще один аспект.
Я чувствовал себя кругом виноватым перед Юрой: обманул его доверие, предал.
Как бы то ни было, разговор о нашем будущем так и не состоялся. Мы жили день
ото дня, тем более, что физическая сторона любви была у нас постоянно на
уме. Юрина командировка затягивалась, он был в какой-то бригаде, собиравшей
для Хрущева данные о целинных землях, однако она подошла к концу. С тех пор
мы могли видеться только украдкой, изредка, один-два раза в неделю и с
большими сложностями, но я не хочу входить в эти подробности. Потом они
уехали в санаторий: Юра это заслужил. Разумеется, переписку мы не вели. По
возвращении Роза объявила, что уезжает в командировку во Францию, Юра
устроил. Она пробыла там больше месяца, за это время не написала мне ни
разу. Вид у нее после Парижа был сногсшибательный и европейский, но другая
перемена стала заметна. Да, сказал она с вызывом, я беременна (Веришь или
нет, она сказала брюхата, это она из писем Пушкина взяла, он всегда так
выражался: Наталья опять брюхата). Это наш ребенок? — Мой. Через много лет
она мне подтвердила, что ребенок от меня, но я это и тогда знал... Накануне
Нового года у нас случилась первая серьезная размолвка. В поисках, куда себя
приткнуть в новогоднюю ночь, на кафедре разговорился с коллегой, который был
такой же неприкаянный. Перебирая знакомые компании, про одну из них он
сказал: хороший дом и кормят на убой, но идти не стоит — будет много жидов.
Я вспыхнул, но не нашел, что сказать. Когда я рассказал про это Розе, она
была вне себя: ты не лучше других, такой же жлоб и антисемит. Чем больше я
оправдывался, тем больше она входила в амбицию. Она прочла мне лекцию. В
русском языке все еврейское несет отрицательную коннотацию. От этого никуда
не деться — наследие православной церкви. Большинство русских не настроены
враждебно к евреям, но стесняются этого, отчего происходят смешные и
одновременно оскорбительные выражения вроде: хотя еврей, но хороший человек.
В присутствии антисемитов они тушуются, ну как ты давеча. Я взорвался: Если
русский народ такое дерьмо, то, может быть, не стоит прятаться за его
широкую спину. Роза залилась слезами: она не ожидала от меня подобной
черствости. Легко, но крайне неблагородно попрекать малый угнетенный и
веками преследуемый народ тем, что он пытается выжить в невозможной,
бесчеловечной ситуации. Мне стало неловко, я попросил прощения и, чтобы
перевести разговор на другую тему, спросил, что собственно означает
коннотация. Этот невинный вопрос буквально разъярил Розу: пора заняться
своим образованием, товарищ попрыгун, иначе на всю жизнь останешься таким же
невеждой, как прочие питомцы твоего черносотенного университета. Отвесив мне
этот комплимент, она ушла, хлопнув дверью. Я, видимо, должен тебе кое-что
объяснить...
— Надеюсь, не насчет коннотации. Не забудь, что я по образованию
психолог. Кстати, в русском языке, кажется, нет установившегося термина
коннотация. Говорят дополнительное значение, оттенок значения, а в логике --
созначение.
— Спасибо за справку. Кстати, у меня даже в мыслях не было просвещать
выпускника Колумбийского универститета. Куда мне с суконным рылом в калашный
ряд! Нет, это насчет Розиного пятого пункта. Папаша ее был татарин, а мать
еврейка, в метрике оба указаны русскими. Следовательно, Роза по паспорту
проходила как русская. Позднее я обнаружил, что в тридцатых благословенных
годах, когда якобы процветала дружба народов, подобная предусмотрительность
была в ходу у некоторых партийцев. Мне довелось встретить, наприклад, одного
русского, родители которого были карабахский армянин и американка. Кстати,
дети наркома Литвинова, типичного, как из анекдота, еврея и его
жены-англичанки тоже были записаны русскими.
— Извини, что перебиваю, но мне бы хотелось больше узнать про маминых
родителей. Она много раз грозилась мне все обстоятельно рассказать, но до
этого дело так и не дошло.
— Я могу тебе сообщить только, что знаю от Розы. Отец ее был, как я
уже сказал, казанский татарин, который вступил в партию большевиков во время
граждансктй войны совсем мальчишкой, лет пятнадцати или шестнадцати, потом
его послали учиться. Он проявил способности — к языкам и вообще, по каковой
причине в конце двадцатых попал в иностранный отдел ОГПУ. В Париже
познакомился с твоей будущей бабкой, Эсфирью. Происхождение ее интересное,
связано со скифским золотом. В конце девятнадцатого века Лувр проиобрел
сенсационный объект — тиару Саитаферна, массивную золотую корону пятого
века до н. э. Цена была по тем временам астрономическая, несколько сот тысяч
франков. Французы поторопились с покупкой, не спросив совета лучших
экспертов, потому что те были в Германии или в России. Скоро из этих стран
стали раздаваться голоса, что тиара — несомненная подделка. Указывали на
одесского золотых дел мастера Израиля Рухомовского, который продавал похожие
изделия. Когда к нему обратились, он все отрицал. В 1903 году некий француз
объявил, что это его работа. Тогд...
