Григорий Медведев. Энергоблок
страница №2
...лину и словно оправды ваясь, сказал.— Взрывная реакция — это оборона. Но здесь, — он указал рукой на
реактор, — здесь и мирное будущее атомной энергии... Я, наверное, не
доживу.. А впрочем... Но ты доживешь... Ты счастливый...
Крюк крана уже был подцеплен к головке урановой кассеты. Из вскрытого
технологического канала простреливало вверх интенсивное гамма- и нейтронное
излучение. Курчатов подергал трос и заглянул в канал
— Игорь Васильевич! — вскричал Палин. — Чуток отстранитесь! Нельзя
так!.. Не бережете вы себя!
— Не та задача, милый, не то время, чтобы беречь себя! Если бы жил
второй раз, заставил бы всех крутиться еще быстрее. Давай — вира!.. --
Курчатов поднял руку...
Когда плутоний ушел на бомбовый блок, Борода лично руководил сборкой
атомной бомбы. А после ядерного взрыва, не выждав как следует время,
необходимое для некоторого спада радиоактивности, сам направился к
эпицентру, чтобы лично увидеть последствия...
Нет! Борода не щадил себя. Но все ли он знал об опасном воздействии
радиации? Скорее всего, нет. Защита от радиации была для него всего лишь
сопутствующим и зачастую раздражающим фактором... И все же... Многое поняли
уже тогда...
Торопились. Да... Но спешка по логике того времени была обоснованной.
Поперек горла стоял атомный шантаж Соединенных Штатов...
Все усилия были направлены на создание атомного оружия, о побочном не
думали...
А это побочное и стало главным теперь. Да-да...
А вот канун первомайских торжеств. Уже взорвана первая атомная бомба.
Много бомб... Дела идут недурно... Всеобщая уборка к празднику трудящихся...
Бочки с радиоактивными отходами, которых накопилось к тому времени уже
изрядное количество, стояли в разных местах площадки, у склада. Пожарники и
праздничная комиссия приказали навести порядок...
Сдвинули емкости, заполненные жидкими солями урана и плутония, в один
угол. Образовалась критмасса!.. Самопроизвольный ядерный разгон!..
Тогда еще плохо знали, с чем имели дело... Плохо знали...
Но служба дозиметрии постепенно крепла. Росли оснащенность лабораторий,
грамотность...
В это время кто-то вспомнил про Соуши. Направили экспедицию. Палина
тоже включили в нее.
Теперь, много лет спустя, сидя в машине, он задумался:
"Почему?.. Не потому ли, что был исполнителен, четок?.. Но такими ведь
были все... Доминирующее чувство: героическое время, героический труд,
геройские смерти... Издержки спишет история... Видать, на морде было
написано... Это точно..."
Приехали в двух специализированных УАЗах-лабораториях к вечеру...
Спустили надувной бот, поставили сеть.
Переночевали на берегу озера Тихого... Потом раннее утро. Голубоватое в
дымке небо. Там и тут в перистых облаках. И странный свет... Казалось, он
там, выше неба, и вот-вот опрокинется на землю...
Солнце взошло как-то сразу. Белое. Показалось Палину холодным,
негреющим. Легкая свежая тяга воздуха с озера. Золотые рыбьи чешуи волн. На
ряби вдали то чернеют, то сгорают в бликах солнца скорлупки лодок
рыболовов...
Палину холодно. Стянуло кожу мурашками. В грудь неожиданно плеснулась
тоска...
Лес по берегам тихий, задумчивый. Хмурый даже... Природа и в лучшей
поре своей встретила неприветливо...
На береговой линии песка много мертвой рыбы. По трупикам рыбин похоже,
что озеро окуневое... Степень минерализации озерной воды слабая, особенно по
калию... Предпосылки для положительного прогноза неблагоприятные...
Соуши вытекает из озера Ильяш, вода которого вот уже много лет
используется для охлаждения активных зон бомбовых реакторов... Постепенно
озеро превратилось в огромное естественное хранилище жидких радиоактивных
отходов... Если бы только хранилище...
Почему-то эта страшная мысль долго никому не приходила в голову...
Соуши вытекает из озера Ильяш...
Спустили бот. Взяли пробы ила у места впадения Соуши в озеро Тихое и в
нескольких других местах. Ил сильно радиоактивен. В месте впадения Соуши --
активность особенно высока, до минус третьей степени кюри на литр. В других
местах несколько меньше...
У всех настроение — дрянь. Члены экспедиции работают молча. Да-да...
Палин отчетливо помнит. Уже тогда в нем впервые проклюнулось прозрение, что
ли... Сомнение, очень робкое, зачаточное сомнение в правомерности делаемого
ими. Вернее, того, как они это делают...
Подняли сеть. В основном окунь. Есть щука. Прогноз плохой. Для
малокалиевых вод здешних озер хищная рыба — верный признак переноса
радиоактивных изотопов в организм человека. В прилегающих деревнях
рыболовецкий колхоз. Кажется, еще скотоводы...
Основной состав изотопов в килограмме сухого ила — цезий-137, чистый
бета-излучатель с периодом полураспада тридцать лет, и дочерний изотоп
барий-137М, источник гамма-излучения. Есть и другие в небольших количествах.
Наиболее опасный — цезий-137. Относится к группе генетически значимых
изотопов. Биологические эффекты его воздействия не зависят от путей
поступления и по своему характеру приближаются к действиям внешнего
облучения. Многократное воздействие больших доз приводит к заболеванию
хронической лучевой болезнью, а со временем — к возникновению отдаленных
последствий. Эти последствия могут носить характер генетических и
соматических.
Соматические последствия: бластмогенные эффекты, катаракты, нарушение
рождаемости, раннее старение (особенно опасны воздействия радиации на плод),
врожденные уродства, случаи лейкемий, мертворождаемости, высокая смертность
новорожденных, младенцев...
Генетические последствия: физические уродства, слабоумие, изменение
соотношения полов рождающихся детей...
Солнце и золото на чешуйках волн ушли вправо. Лодки и неподвижные в них
фигурки рыболовов контрастной чернотой впечатались в голубоватую рябь
воды... В зарослях кустарника... Нет, за ним, на поляне, большой шалаш... На
вешках сушатся сети. На капроновых нитях сетей перламутрово поблескивает
чешуя. Сильно пахнет сырой рыбой. В шалаше никого. Запах прелой соломы,
тряпок, вяленой рыбы. В углу валяются еще две пустые бутылки из-под водки...
Осмотрели территорию. В редком березнячке между стволами натянуты
струны желтого и голубого телефонного провода. Вялится окунь. Очень крупный.
Тянет несильным ветерком из чащи. Чувство голода. Палин глотает слюну. Остро
и аппетитно пахнет рыбой.
Анализ показал: рыба сплошь радиоактивна... Является основным
источником инкорпорирования цезия-137 в организмы людей прилегающих
деревень... И многих других, если идет через заготпункты в городскую
торговую сеть... По прикидкам, внутреннее облучение длится не менее десяти
лет...
Руководитель — хромой на правую ногу Крахотин Степан. Лицо у него
плоское, натужно красное, большой жабий рот, грубо рубленный широкий тупой
нос. Голубые глаза вечно налиты кровью. Кажется, его неминуемо вот-вот
хватит удар. Но удар почему-то не происходит. Тонкие губы плотно сжаты, но
чудится, что он все время держит за губами слова, фразы и отчего-то их не
выкладывает. Все время ощущение, что он хочет что-то сказать. Наконец он
говорит:
— Вот, мальчики... Что натворили-то, а?.. — Оглядывается, будто
боясь, что кто-нибудь услышит. Голос всегда ласковый. Продолжает: — Надо
пройти по деревням... Посмотреть. Взять мазки... Обмер фона... Образцы
предметов быта из домов...
У всех чувство вины. Вот, оказывается, что! Незнание в обращении с
радиоактивными веществами само по себе преступно... Живут себе люди. Вдали
от торных дорог. Крестьянствуют. Из века в век. Леса, озера, реки, свежий
воздух без дыма и газов. Здоровье... Было. Теперь они тоже втянуты в
круговорот цивилизации. Ядерной. Будь она проклята!.. Здоровье близлежащей
популяции под смертельной угрозой. Необходимо всестороннее обследование. И
переселение. Переселение. Это ясно уже сейчас.
Соуши. Съезд в деревню с горы. Чернозем. Грязь. Грязь глубокая, жирная.
Кажется, вечная. Машины оставили на довольно сухом пригорке. Пошли пешком.
Потянуло ветерком со стороны деревни. Запах навоза, стойла, гнилой соломы,
которой в основном крыты крыши деревянных, почерневших, низко вросших в
землю домов-пятистенков... Заборы старые, покосившиеся. Одни из горбыля,
другие из отесанных прутьев. Около многих заборов кучи навоза. Одни свежие,
другие застарелые, подсохшие и посветлевшие сверху. У навозных куч куры.
Петухи энергично разбрасывают по сторонам ошметки, призывно кудахчат. Никого
из людей не видать. Кажется, деревня вымерла.
— А что, мальчики, им повезло. Построят новые агропоселки. Заживут
по-человечески. Нет худа без добра...
Приусадебные участки бедные. Садов почти нет. Огороды. Зашли в дом, из
трубы которого шел легкий дымок. По носу шибануло запахом какой-то
кислятины, выскобленного ножом, только что мытого пола, чем-то съестным,
пахнущим влажной кухонной тряпкой... Стены из черных бревен, кое-где
тронутых паутиной, по углам образа. Посреди избы огромная русская печь с
местами вздутой и потрескавшейся известкой. Из-за приоткрытой занавески на
лежанке печи видны костлявые, в желтоватых чешуйках омертвевшей кожи,
стариковские ноги. Рубленый стол, лавка — тоже только что вымыты и
выскоблены ножом.
Встретила старуха со слежавшейся, какой-то блекло-розовой, пергаментной
кожей на лице. Глаза слезящиеся, выцветшие, тревожные. Голова повязана белым
платочком. У Палина засаднило в груди. Теплый ком то подкатывал к горлу, то
снова отпускал. Вспомнил свою деревню...
"Похоже... Ой, как похоже..." — подумал.
Старуха стояла и молча смотрела на пришельцев, словно сомневаясь,
привечать их или гнать.
— Мы экспедиция, бабушка... — сказал хромой Крахотин и улыбнулся
жабьим ртом. — Что-то людей не видать...
— В поле все... Кто на озерах... Да что же вы, родимые, проходьте...
— вдруг засуетилась она и указала обеими руками на еще влажноватую лавку.
Палин ощутил вдруг стыд перед этой деревней, перед этим жалким домом и
старухой за свой достаток и за эту безусловную бедность и убожество быта...
Он ежемесячно отсылает отцу в деревню двести рублей. Там еще двух сестер
подымать...
Но стыд. Стыд бывшего крестьянина давил его. И с болью подумал:
"Отступник! Куда удрал? К чему шел? Калечить землю, родившую нас..."
Костлявая нога на печке вдруг поднялась, зацепила большим заскорузлым
пальцем занавеску и прикрыла ею проем.
— Как здоровьичко? — улыбчиво допрашивал хромой Крахотин.
Старуха перекрестилась на образа.
— Ох, родимые, так бы ничаво... Токмо дикарь в животе... — Она
надавила в подвздошье сразу двумя руками, похожими на черепах из-за того,
что были покрыты большими, толстыми, будто ороговевшими пластинками
желтовато-розовой кожи, похожей на панцирь.
— Давит все... Фершал каже, видать, язва... Старый тожа... — Она
кивнула на печку. — Мытарствуется все... Селезень мучает... Раздулся шибко.
Помрет, видать... — добавила она грустным шепотом и покачала головой. --
Квелай народ пошел нонче. Вот Нехаиха дочка двоих мертвых рябеночков родила.
Васятка Соушин помер по весне нонче от дурного кровя. Четыре годка всего...
Преставилось людей, батюшко, ой... — Старуха стала быстро и очень истово
креститься на образа. — Господи, помилуй! Святый Боже. Святый крепкий,
Святый бессмертный, помилуй нас!.. Святый, посети и исцели немощи наши,
имене твоего ради... Детишков все больше хоронют, детишков, батюшко... Да
мужиков молодых, да баб... Каки ихи годы?! Жить да детей родить... Вчерась
аккурат фершал из райбольницы Семушку до родителев предпроводил. Ликоз,
бает, у Семушки... Ликоз, каже, тельцы какись юны в крове завелись. От их и
пухнеть Семушка... Девятнадцать годков всего. Внучек он мне... — По щекам
старухи потекли слезы, и она снова прервала свой рассказ молитвой. --
Господи, помилуй!.. Скорый в заступлении един сын Христе, скорое покажи
свыше посещение страждущему рабу Божьему Симеону и избави от недуга и
горьких болезней, воздвигни во иже пети тя и славити непристанно молитвами
Богородицы, едине человеколюбце... Низалон прописали, низалон... Кака твоя
думка, батюшко?.. Помогет, а?..
Палин не выдержал. Вышел во двор.
Обследовали несколько ближних деревень. Взяли пробы грунта, травы,
лиственного покрова деревьев, образцы предметов домашнего обихода, шерсть,
молоко, мясо...
Исследования в условиях стационара показали массовое радиоактивное
заражение обследованного района... Через три года после того деревни
переселили на новое место. Озера закрыли для рыболовства на неопределенный
срок...
Хромой Крахотин оказался прав.
Палин открыл глаза. Ему показалось, что кто-то вышел на поляну и
остановился недалеко от машины. Он включил ближний свет фар. Огромный жирный
лось-самец стоял боком к нему. Лось повернул голову в сторону света, потом
будто нехотя развернулся и грузной трусцой удалился в чащу, смачно прочвакав
копытами. Палин погасил свет. Сердце остро колотилось в груди, будто он все
это, промытое только что мозгом, пережил вчера. Но память завелась и
продолжала работать помимо его воли. Он снова закрыл глаза.
...Это была целевая поездка на родственный комбинат по переработке
ядерного горючего. Стоял очень жаркий июль. Небо стойко, казалось навечно,
установило свое голубое сияние. Воды Черемши ленивым расплавом уходили к
далекой Волге...
Знакомились с технологией очистки жидких радиоактивных отходов
основного производства. Тогда Палин впервые увидел "черную трубу", очень
похожую на их теперешнюю и также откровенно взметнувшуюся над гладью
зеленоватой воды.
Объяснял грузный, с солидным брюшком, мужик. Лицо его, сильно пористое,
было какого-то неопределенного цвета и казалось отлитым из бронзы. Шея под
подбородком оплыла дрябловатым, жирным, плохо выбритым мешком.
— Вот так и живем, коллеги, — басил он, — выпариваем... Из минус
четвертой степени варим минус десятую, а пьем мы с вами минус одиннадцатую
степень... И вот по этой трубе благодарно отдаем Природе... Излишки,
разумеется... Остальное — в технологический оборот...
Шедший рядом с Палиным мордатый, с очень черной шевелюрой и седыми,
совершенно белыми бакенбардами химик со здешних спецочистных шепнул ему:
— Недавно брали пробу ила... Сколько, думаешь, а? Палин пожал плечами.
— Минус третья... Доложил ему... — химик кивнул на объяснявшего. --
Начальник объекта... Приказал пока не выскакивать. Обдумаем, говорит.
Решим... — Помолчал. Добавил: — Обдумали. Идея что надо. Советую и вам
применить... Представляешь? На глубине три тысячи метров у нас тут залегает
пористая линза. Отличный подземный резервуар. Насверлили скважин, начали
закачку. В радиусе пяти, десяти, пятнадцати и двадцати километров
концентрично набурили контрольные скважины. Кидаем туда минус вторую. Без
переработки, разумеется... Удобно. Легко дышать стало. Подали рацуху.
Управление одобрило... Попробуйте...
— На контроле что-нибудь обнаружили? — спросил Палин, ощущая всей
душой своей бессильный протест.
— На десятом километре уже "запахло"... Но все равно это выход...
— Какими грунтами облегается линза?
— Геологи говорят, если не брешут, — глина. Железная гарантия. Девон
и так далее. Есть исполнительная документация...
— А вдруг где-нибудь дыра в девоне? — Палин допрашивал с каким-то
непонятным злорадным чувством, будто желал, чтобы эта дыра действительно
была.
Мордатый химик с любопытством глянул на Палина. Глаза черные,
блестящие, будто лакированные. Очень натянутые носки новеньких лакированных
штиблет. Он осмотрелся по сторонам, потом, наклонившись к Палину, сказал:
— После нас хоть потоп... Ты думаешь, легко приходится?.. С объектов
звонят: "Заливаюсь, Ваня, принимай водичку!" А водичка-то минус пятая в
лучшем случае, а я, что называется, по уши увяз, выпарка заливается, на
ионообменных фильтрах перепад на пределе... Не знаю, как у вас, у меня на
здании в самом чистом месте зашкал на втором диапазоне... Ничего фоник?..
— Ничего... — задумчиво ответил Палин, испытав сначала злое чувство к
мордатому с лаковыми глазами, но затем почему-то ощутил вдруг нахлынувшее
безразличие...
— Эти скважинки, я вам скажу, находка... Только замасленные воды не
бросайте. Как только масло попадет в песок — чистейшая пробка. Ничем не
прошибешь. Буль-буль, с приветом... Две скважины пришлось цементировать...
В это время они подошли к небольшому, очень живописному заливчику на
Черемше, поросшему по берегам густым плакучим ивняком. Черная труба длинной
консолью торчала над водой. Палин заметил, что по берегам заливчика сидят
рыболовы. Берег ощетинился десятками удочек. Кое-где виднелся вялый дымок
дневных костерков.
Черная труба пока молчит.
— Ночью начнем... — доверительно сказал мордатый с лаковыми глазами.
— Сейчас водичку варим, к ночи подоспеет... В скважину идет дельта, разница
то есть... Когда не поспевает выпарка...
— Почему не поставили знаки запрета, не обнесли оградой? Ил, говоришь,
минус третья... — спросил Палин.
— Босс думает... — кивнул мордатый в сторону объяснявшего. — В лоб
попрешь, наколют, как букашку. Идеальная технология, говорит, требует
сказочных денег. А попробуй их получи. Тю-тю!.. В скандале не заинтересован
никто. Но босс думает... — Мордатый закурил, хрипло закашлялся. — Но тут и
ежу понятно. Трубу ликвидировать как класс. Приварить заглушку. Все сбросы
— под землю... Но боссу надо дать подумать и создать видимость принятия
решения...
"А рыбка здесь клюет... — подумал Палин, увидев, как совсем недалеко
от трубы белобрысый парнишка выдернул довольно большую густерку. — Клюет
здесь рыбка..."
...Машина остыла. Палин почувствовал холод в ногах, легкий озноб в
спине. Сердце замедлило бег, гулко толкаясь в груди.
"Ах, черт!.. Работа забрала все эти годы. Деньги не в счет. Теперь
ясно, что те, не такие уж большие деньги, не в счет. В Заполярье на обычной
работе не меньше имеют..."
Он вдруг удивленно всмотрелся в себя, ощутив странное безразличие к
деньгам, которые его раньше так по-крестьянски притягивали...
"Но был азарт... Всеобщий. Азарт большой игры. Это понимали все...
Сначала плутоний, устройство. Взрыв. Бомба. Бомбы. Взрывы! Взрывы!.. И
радость... Ах, какая радость! И покой души. Необычайный. Чувство
исполненного долга. И постоянно исполняемого. У всех... Правительства с двух
сторон земного шара потирали руками. Бомбы... Бомбы... Четырехметровой длины
блестящие цилиндрические болванки со стабилизаторами, начиненные плутонием и
тринитротолуолом. Пахнущие свежей краской. И рядочками, рядочками на
ложементах... Мегатонны. Килотонны... Взрывы. Взрывы... Смысл?..
Сколько раз можно взорвать все к чертовой матери?! Двадцать, тридцать
раз?.. Сначала азарт борьбы. Победа. Покой души. Смысл... Теперь прозрение,
нет покоя. Нет смысла. Новые правительства по обе стороны земного шара
ломают голову над тем, как бы не расколоть планету... Что было смыслом
двадцать лет назад — бессмыслица сегодня... Ты, Палин, влип. Факт. Соуши --
эпизод всего лишь в этой потрясающей игре со смертью... Земля, страны,
страна... Россия, Соуши, крестьянский сын Палин, сердце человека... Бьет
гулко в грудину... Кризис смысла. Но никогда, пока этот горячий комочек так
неистово бьет в грудь, никогда не будет кризиса боли, кризиса властно
зовущего счастья, кризиса любви, кризиса благородного гнева! Никогда!.."
— Батько!.. — сказал вдруг Палин вслух. — Твой сын прозрел... И
запутался... Любовь же к этой земле вот здесь... — Он приложил ладонь к
сердцу. Рука ощущала надрывные учащенные удары в грудной клетке. Словно от
ладони отскакивал теплый упругий мяч.
"Но пока есть любовь к родной земле, есть смысл! Есть! Жить стоит!
Пусть лихорадит эпохи. Пусть сталкиваются лбами и вдребезги разбиваются
сиюминутные вспышки смыслов... Жизнь! Я люблю эту землю, люблю Россию!.."
Палин весь горел нетерпением. Включил стартер, но забыл выжать
сцепление. Машину тычками потянуло на аккумуляторе...
"Ч-черт!.. Сонмы поколений копошились. Вечный пресс. Жизнь и смерть.
Молот и наковальня... Взмах — жизнь. Удар — смерть. Но смысл жизни сегодня
— борьба против смерти... Надо успеть..."
Машина, лихорадочно прыгая через кочки, выскочила на асфальт. Палин
понесся к дому на предельной скорости, нервно сжавшись в комок.
Давящее ощущение, что времени в обрез, что можно ничего не успеть, не
покидало его. Образ гигантского взлетающего и падающего молота, как символ
быстротечности жизни и неминуемости смерти, стоял у него в глазах. Ему
хотелось задержать эту исполинскую кувалду событий где-то там, наверху. --
"Веревкой, что ли, привязать... — мелькнуло даже у него, — чтобы успеть...
Успеть..."
— Борьба... — шептал он. — Торбин, я с вами не согласен... Алимов,
дорогой Станислав Павлович, я буду драться... Хозяин России — народ! Он
должен знать все. Я не позволю повторить Соуши...
Пот выступил у него на лбу. Глаза лихорадочно блестели. Машина неслась
пулей. Ему казалось — надо быстрее. Педаль газа до упора.
И снова мысли о Курчатове тех лет... Бледный, постоянно недосыпавший, с
красными припухшими веками. Но неизменно бодрый и сильно возбуждавшийся,
когда появлялись неожиданные препятствия ходу дел...
Помнится, несколько раз терял сознание. Сильные спазмы сосудов мозга.
Но, очнувшись, с задором шутил:
— У меня микрокондрашка!
И вновь бросался в гущу событий...
"Не то время, чтобы беречь себя!.." — сквозь годы услышал Палин ответ
Курчатова и подумал: "Да, он не боялся нейтронов... Он их "породил" и первым
шел туда, где наиболее трудно, воодушевляя других своим презрением к
опасности..."
А в день перед взрывом первой бомбы... Бледное с желтизной лицо,
красные глаза. Сидел, тяжело облокотившись о стол, погрузившись в
раздумья...
Теперь-то Палин знал, о чем думал тогда Курчатов. Он говорил со своей
совестью:
"Не мы сбросили атомную бомбу на Хиросиму, не мы начали шантаж
тотальным оружием..."
— Не мы... — вторил ему Палин вслух. — Но ядро атомной эпопеи
кометой пронеслось через всю нашу жизнь. Хвост этой кометы окутал нас и
сделался нашей судьбой...
3
Утром Палин стал будто другим человеком. Осунулся. Подобрался весь.
Печать решимости на лице.
На блоке атмосфера пуска. Телу передается легкая, еле уловимая дрожь.
Воздух, еще не прогретый пока, наполнен множеством разнотональных
звуков. В движениях эксплуатационников, одетых в белые, в новых складках,
лавсановые комбинезоны, экономность и деловитая быстрота.
Все внове. Воспринимается остро и с некоторым удивлением. Достаточно
только открыть дверь в любое производственное помещение или бокс, и всего
тебя окатит веселым, звонким шумом вдруг оживших механизмов н приборов, и
первыми запахами, теплыми и приторными, — красок и разогретого железа. Все
это подбадривает, наполняет душу звонкой, пружинистой силой и толкает к
действию...
Пуск везде, а на атомном энергетическом гиганте особенно — это время,
когда нащупываются, уточняются и в первом приближении кристаллизуются
технологические регламенты и нормы поведения. Машинисты и операторы еще не
до конца чувствуют технологию, не уверены в переходных и аварийных режимах.
Это как раз тот период, когда в помещении блочного щита управления станцией,
являющемся местом святым и доступным лишь ограниченному кругу лиц,
впускаемых по секретному коду, дверь распахнута.
В помещении блочного щита полно народу. Все в белых лавсановых халатах
поверх костюмов, в белых же лавсановых чепцах и пластикатовых чунях поверх
ботинок, хотя в общем-то их можно сегодня и не надевать. "Грязи" еще нет...
Огромный уран-графитовый реактор, мастодонт невиданной дотоле тепловой
и нейтронной мощности, — в работе. Идет подъем стержней СУЗ (системы
управления защитой реактора). Мощность постепенно растет. Достигли уже
двадцати процентов от номинала...
Среди группы людей, стоявших в помещении блочного щита вразнобой,
правда, за некоторой определенной незримой чертой, как бы отгородившей
пространство для действий операторов, Палин увидел директора атомной
электростанции Мошкина, длинного, тощего, совершенно лысого. Лицо и череп
равномерно розовые. Виски и лоб взбугрились венами. Он выглядит покрасневшим
от какой-то неловкости, и кажется, будто вот-вот попросит извинения. Глаза
большие, круглые, черные и тоже будто виноватые. От плоских дряблых щек к
шее кожа сходит множеством мелких черепашьих морщинок, и они густо
собираются чуть ниже затылка, сходя на шею острыми складками.
Кожа дряблая от облучения, и по затылку особенно видно, как стар этот
человек. На вид ему лет восемьдесят, от роду — шестьдесят. Состарили его
радиация и чудовищно напряженная работа на первых таежных объектах. Палин
знает, что в активе у Мошкина двести пятьдесят официально зарегистрированных
рентген...
Его голова возвышается над всеми присутствующими. Он смотрит на
полукружие пульта и мельтешащих операторов ровно, без тени оживления на
лице, почти равнодушно. Собственно, его роль здесь скоро будет сыграна.
Тянуть в эксплуатацию такой объект с его здоровьем — дело смертельное. И
без того мало осталось... И все же, вместе с тем он испытывал и
удовлетворение. Он нес нагрузку сообразно оставшимся силам. А их хватило
лишь на то, чтобы подобрать сильных, честолюбивых и подобострастных
заместителей-работяг, главного инженера... И в целом, весьма в целом,
контролировать ход дел...
Он посмотрел на Алимова, который стоял рядом и был весь как на
пружинах, готовый, чувствовалось, ринуться и, отстранив операторов, сам
схватиться за ключи управления...
Заместитель начальника смены АЭС Сошников. Он в центре. У него в
оперативном управлении контур многократной принудительной циркуляции с
восемью мощными насосами, промежуточный контур охлаждения, байпасная очистка
теплоносителя (частичный отбор воды из реактора на очистку от активности с
возвратом назад) и барабан-сепараторы, в которых происходит отделение пара
от воды. Но сейчас он контролирует и правый пульт, на котором "висит" весь
машинный зал с двумя турбинами...
Сошников явно нервничает. Уровни в барабан-сепараторах правой и левой
сторон пошли "в раздрай". Левый уровень почти на максимуме, правый --
вот-вот уйдет из поля зрения.
Лицо у Сошникова темно-малиновое, скуластое, мясистое. Из-под чепца
торчат слипшиеся от пота, редкие пряди...
"У него интеграл сто пятьдесят рентген..." — подумал Палин, глядя, как
Сошников метнулся к ключу управления третьим ГЦНом (один из главных
циркуляционных насосов, прокачивающих воду через атомную активную зону).
Тревожно крикнул:
— Падает давление! Ч-черт!
В это время где-то высоко над головой заухали гидроудары. Все задрали
головы к потолку, но, кроме перфорированных, низко подвешенных акмиграновых
плит, ничего не увидели.
Алимов судорожно нюхал воздух. Весь нетерпение.
— Что произошло, Сошников?!
— Прошу не мешать! — рявкнул тот, усиленно работая ключами управления
и приказав старшему инженеру управления реактором снижать мощность.
"Клоц! Клоц! Клоц!" — вторили ключи каждому нажатию руки оператора.
— В чем дело?! Почему снижаете мощность?!
Алимов выскочил за незримую запретную черту, подскочил к Сошникову и
дернул его за рукав. Тот неожиданно бросил ключи управления, повернулся к
группе стоящих и закричал:
— Кто здесь ведет режим?! Я или главный инженер?! Или, может, директор
электростанции?!.. Прошу!.. — он отступил, решительным жестом предлагая
главному инженеру Алимову занять свое место.
Мошкин неожиданно громовым басом приказал:
— Всем посторонним покинуть блочный щит! — И сам первый направился к
выходу.
В помещении щита, кроме операторов, остались заместитель главного
инженера по эксплуатации и заместитель главного по науке.
— Долбает в деаэраторе... — сказал Алимов Мошкину уже в коридоре,
беспокойно нюхая воздух. Его налитое бурой краской лицо имело потерянный
вид.
— Имейте такт не вмешиваться не в свои дела... — сказал Мошкин и
пошел прочь.
В это время тревожно загудели ревуны на блочном щите. У Алимова
побелело лицо. Он пулей влетел в помещение. Сработала аварийная защита
реактора. Мошкин даже не повернулся, не дрогнул. По-стариковски шаркая
чунями по желтому пластикатовому полу, вышел на площадку в далеком торце
стометрового коридора, хлопнув дверью.
Палин вошел в помещение блочного щита управления вслед за Алимовым. Тот
уже стоял вплотную к Сошникову, рядом — заместитель главного по
эксплуатации. В глазах Алимова и его заместителя воинственная пытливость.
Сошников стирает рукавом лавсанового комбинезона пот с распаренного
крупнопористого лица.
— Крышка!.. Три гецеэна (главных циркуляционных насоса) хлопнулись...
"Полетели" гидростатические подшипники... Подсело давление в деаэраторах,
упало давление в сепараторах пара и на напоре главных циркуляционных
насосов... И все... — Он непрерывно то одним, то другим рукавом вытирал
пот.
Алимов начал панически бегать вдоль помещения блочного щита, делая
стремительные нырки головой то вправо, то влево.
— Ну ты даешь! Ну ты даешь, Сошников! Ну, варвар! Сразу же, с первого
раза, заколбасил аварию... Пиши объяснительную!.. Сегодня приезжает Торбин,
начальник главного управления... Подарочек ты ему уготовал... Ну ты даешь!..
— Чего даешь?.. — Сошников перестал отирать пот. — Чего даешь,
Станислав Павлович?.. Как пускаемся? Спешка... В таких условиях, когда блок
к пуску не готов, я охотно уступлю вам свое место... Первый такой блок в
мире... Еще не то будет... Так и скажите Торбину... А я плевать хотел!..
— Ну ты даешь! Ну ты даешь!.. — колготился Алимов и вдруг взорвался.
— Срочно начальника цеха централизованного ремонта ко мне! Готовьте контур
к замене выемных частей насосов! Расхолаживайтесь!.. Нет, вгорячую... — И
выскочил.
Палин прошел по новенькому, светло-желтому еще пока пластикату
деаэраторной этажерки на щит дозиметрии. Сам проверил активность по боксам.
Всюду норма. Даже фон не "пронюхивается"...
Обошел все дозиметрические помещения, проверил работу газодувок,
непрерывно прокачивающих воздух боксов через контрольные дозиметрические
фильтры...
"Рано еще активности быть, не наработали..." — думал он, убедившись в
полной отлаженности и правильном включении оборудования вверенной ему
службы. Шеф-монтеры возились еще, правда, с системой "Брусника", с помощью
которой предполагалось вести непрерывный контроль активности выбросов в
вентиляционную трубу. Просят еще неделю...
Палин справился у радиохимиков об активности теплоносителя. "Минус
шестая степень.,^"
Для начала неплохо... Звонок от химиков: фильтры байпасной очистки
успели уже "поднабраться"... Триста миллирентген в час вплотную от
корпуса... Уровнемеры еще не работают. Переносным малогабаритным радиометром
по нарастанию гамма-активности измеряют уровень в фильтрах...
Позвонил в машзал. Старший машинист турбины Палину
— Гидроудары... Свакуумировались... Резко подсело давление в
деаэраторах... Поломок нет... Слава богу!.. Вовремя "шлепнулась" аварийная
защита реактора... Видимых аварийных течей нет...
Звонок от радиохимиков:
— Активность дренажных вод в приямках — минус одиннадцатая...
"Активность питьевой воды... — подумал Палин. — Добро..."
Палиным владело полное и сосредоточенное спокойствие. Начало
многообещающее. Ухо надо держать востро. Черная труба над морем "молчит".
Оттуда только что звонили. Он обеспечил непрерывное дежурство
дозиметриста...
Звонок от Алимова:
— Приехал Торбин. В пятнадцать ноль-ноль быть на заседании пускового
штаба...
Закрутилось... Еще раз перебрал в памяти готовность oтдела радиационной
безопасности к пуску.
Санпропускники переполнены... Тысяча шкафчиков. Мало. Выставили еще
тысячу в коридорах деаэраторной этажерки... Проектировщики "махнули". Не
учли, что идет монтаж второго блока, плюс командированные монтажники,
представители науки, непредвиденное... Составленa картограмма радиационно
опасных мест. Пока в первом приближении... Организованы саншлюзы... Хорошо
поработали фотометристы, индивидуальные фото- и оптические дозиметры
заведены на каждого и находятся и ячейках... Проверены от искусственного
источника все датчики контроля нейтронного и гамма-излучений. Сигнал
проходит отлично... Проверка всех вакуумных систем аэрозольного и газового
контроля окончена. Нормально...
Звонок от Пряхина. Начальник реакторного цеха. Старый кадр. Ветеран
бомбовых аппаратов. Голос пропитой.
— Владим Иваныч, привет! Через час допускаемся на главные
циркуляционные насосы. Замена выемных частей. Обеспечь допуск. Зайдут мои
хлопцы...
— Все сделаем... — ответил Палин и подумал: "Началось..."
Вошел заместитель Палина Федосов. Крупный, сбитый. В движениях скован.
Кажется, что принужденно сутуловат. Мятое, очень крупное скуластое лицо
боксера.
Расплюснутое переносье. Говорит, что это от природы. Боксом никогда не
занимался. В черных глазах страдание. Болят суставы рук и ног. Голос от боли
тихий, скрипучий. Старый кадр. Ветеран бомбовых аппаратов. Врачи ничем не
могут помочь. Лечится у какой-то знахарки... За ним вошел Абдулхаков.
Старший дозиметрист по дневной смене. Веселый, подвижный, весь очень
плоский. Лицо по-восточному широкое, очень сухое. Кажется, на блестящих
скулах вот-вот лопнет кожа. Большеротая щербатая улыбка предваряет почти
любую фразу. Сейчас тоже улыбается. Говорит:
— Допускаем в боксы главных циркнасосов, Владимир Иванович...
Ремонтников и реакторный цех. Наряд на открытие работ есть. Дозиметрический
допуск я оформил... — Голос гортанный, с легкой хрипотцой. Глаза весело
искрятся.
Палин встал.
— Первый допуск проведем вместе.
Пошли. Федосов торопился за ними, прихрамывая. Глыба. Во всем теле
какая-то заформованность, твердость. Кажется, изваян из камня. Идет быстро,
но тяжко.
Толстые защитные чугунные двери в боксы насосов открыты. Пышет жаром.
Запах духоты, разогретой эпоксидной краски и еще чего-то, кажется,
высыхающей изоляции. Монтировали сырую. Валялась под дождем...
В боксах мощная вытяжка. Сильно тянет в проемы дверей холодный воздух
из коридора. У двери активность десять миллирентген...
Федосов одновременно с Палиным вошел в бокс. За ними Абдулхаков. По
телу шибануло горячим воздухом. Терпеть можно.
— Хорошее тепло... Пропаришь кости... — сказал Абдулхаков Федосову и
дружески похлопал его по мощному плечу.
— Да... — сказал Федосов, вяло улыбнувшись. — Парил уже не раз...
Без толку...
Замерили активность. По гамма — полнормы. Прокачали воздух. Аэрозолей
нет. Пока...
— Респираторы "Лепесток-двести" все равно обязательны, — сказал Палин
Абдулхакову.
Слышно журчание дренируемой воды. Удовлетворенно отметил: "Стало быть,
задвижки на всасывающей линии и напоре насоса уже закрыты. Быстро. Старая
школа... У порога саншлюз — противень с мешковиной, смоченной в контакте
Петрова (дезактивирующая смесь керосина и кислот)... Все нормально..."
— Допускайте. И непрерывный контроль по ходу работ. Обстановка после
разуплотнения резко изменится... Отклонения докладывать мне. А сейчас, за
исключением допускающего, сбор всего личного состава службы в помещении щита
дозиметрии...
Палин отметил в себе новое состояние, владевшее им не отвлеченно, само
по себе, но в приложении к делу. Раньше было иначе. Он работал как
заведенный. Больше автоматизма. Формальной стороны долга, что ли... Отметил
жадность, придирчивость к деталям своей профессии, обретшей вдруг для него
неожиданный социальный смысл. И постоянную мысль о возможных последствиях.
Наблюдая, как один за другим входят дозиметристы, думал, что ветеранов
его стажа на станции мало. Четверо. Двадцать человек, правда, с атомных
подводных лодок. Демобилизованные матросы. Народ молодой, но четкий.
Остальные новички. Стажировались на действующих АЭС. Но еще зелены.
Обкатаются...
Он безжалостно подавил в себе едва проклюнувшееся сомнение. Снова
сомнение... Привычная обстановка радиационного опасного объекта настраивала
на старый, чисто исполнительский лад. Саднило раздражение...
"Устал... Устал... Наверное, устал..." — подумал он. Несколько
отрешенно, будто размышляя вслух, произнес:
— Товарищи дозиметристы! Пуск состоялся. Первый блин комом. Как
всегда. Но авария — это первейшая и самая главная проверка нашему отделу.
Нашей готовности. Я хочу, чтобы вы поняли главное, что есть наше призвание.
И оговоренное инструкцией, и общечеловеческое. Мы с вами призваны не
допускать переоблучения, а где возможно, и облучения вообще. Я прошу вас
запомнить это. Я хочу еще сказать, что дозиметрист — это око, недремлющее
око Природы, открывшей человеку свои опасные тайны. Проникнитесь, я прошу
вас, этим чувством. Это с самого начала очень важно...
Он видел по лицам подчиненных, что доходит, что его слова приняты и что
он им, ну, приятен, что ли... Слитность с ними ощутил. Раздражение как-то
сникло, и он легче вздохнул.
— Вас ждут везде. И вместе с тем помните — ухарство свойственно
человеку. Молодому особенно. И известная застенчивость в проявлении
осторожности. И здесь вы ответственны вдвойне. И на вас тайная надежда: "Не
проглядите". И тайный же упрек вам, если переоблучение состоится. И тут уж,
конечно, упрек будет не только тайный, но и явный. Ко всему, о чем говорено
было нами раньше, я хотел добавить это... Вы свободны, товарищи.
Все стали расходиться по своим рабочим местам.
Вошел начальник реакторного цеха Пряхин. Лицом здорово схож с Львом
Толстым: лоб, кустистые брови, в глубоких провалах глазниц небольшие серые
глазки, длинный широкий нос. Может, лицо чуть пошире и массивней подбородок.
Он в лавсановом, в свежих пятнах ржавчины и краски, комбинезоне, в белом
чепце. Шея мощная, короткая и кажется несколько сдвинутой к груди. Голова
наклонена вперед. От него всегда несет легким запахом спирта. Лицо вечно
озабоченно, даже вне работы.
В глаза не смотрит. Изредка только стрельнет взглядом. И снова мимо. На
правой ладони незаживающий радиационный ожог. Видно розовое мясо. По краям
раны желтоватая короста. Здоровается. Хват мощный. Короста царапает Палину
ладонь. Говорит коротко, отрывисто. Голос сиплый, пропитой.
— Володя, допуск есть? — И стрельнул в глаза Палину. Во взгляде
отрешенность.
— Есть, — ответил Палин, думая: "Вот такие мы... Здоровущие,
кряжистые... На этом и вылезли, продержались, выжили... От земли эта сила...
От земли..."
— Ну лады... Кто обеспечивает? — спросил Пряхин.
Во всем теле его разлапистость и сила могучего дуба. Кажется, что все
впитанные им рентгены не причинили ему никакого вреда.
— Абдулхаков.
— Ну, лады... Будь. Предстоят тяжкие сутки. Наша песня хороша, начинай
сначала... Тайгу не забыл?..
— До смертного часа...
— То-то... — мелькнула ухмылочка. — Такая наша планида... Торбина
помнишь?..
— Да.
Ушел. Вскоре после его ухода вбежал Шаронкин. Начальник
радиационно-химического цеха. В лавсановом белом халате поверх костюма. На
черепе плешь не плешь, так, пушится. На ногах тапочки в калошах.
Интеллигент. Длинноногий. Баскетболист. Кропает стихи. Суетлив. Внезапно
рассыпается бисером скороговорки. Лицо мятое, розовое. От облучения странные
морщины. Со скул вниз кожа сходит несколькими рядами застывших наплывов.
Будто тронулась вдруг накатистыми волнами и заформовалась...
— Владимир Иванович, салютик, физкультпривет и наше вам!
"Ветеран бомбовых аппаратов..." — думает Палин, здороваясь с ним за
руку и невольно сравнивая с Пряхиным.
— Дела, дела, дела... — продолжал Шаронкин. — Порошок ионообменной
смолы на фильтрах очистки уже "насосался" активности... Если так пойдет
дальше... Плохо промылись после монтажа... Быстрая активация продуктов
коррозии... В теплоносителе много железа... Пока три нормы... Если так
пойдет, дня через три придется выгружать смолу...
Шаронкин сел, закинув ногу за ногу. Оголилась голень, пооосшая густым
серым пухом. Крутит головой вверх, вниз, вправо, влево. Взгляд не фиксирует.
Непроизвольно хватает то одной, то другой рукой предметы со стола. Схватил
дырокол. Непрерывно щелкая, продолжил вдруг, перестав вертеть головой и в
упор глядя на Палина:
— Некуда выгружать... А?.. От нее, смолушки, через три дня засветит
пять рентген в час... Что делать, Володя?..
— Не знаю... — задумчиво ответил Палин. Шаронкин показался ему
сегодня особенно раздерганным каким-то. Лет пятнадцать назад куда собранней
был.
"Да-а... Сдаем потихоньку... Нервишки-то иссечены нейтронами и
гамма-лучами... Чего уж тут..." Шаронкин снова завертел головой.
— Есть тут у нас две емкости по двадцать пять кубов каждая. На узле
десорбирующих растворов (растворы дезактивации). Без люков, правда, но с
линией продувки реактора соединены... Пока отсечной арматурой, но
возможность есть... Как, а? Разрешаешь?..
— Не понял, что разрешать...
— Хранение радиоактивного фильтропорошка после выработки ресурса.
Установка регенерации не готова, сам знаешь... Но учти, разрешишь, в
помещение не войти... И мимо тоже не набегаешься. Дверь там тонкая,
фанерная... Как?.. — В глазах Шаронкина заиграли искорки смеха.
— А если не разрешу?
— Алимов разрешит... — Шаронкин рассмеялся. На лице конфуз.
— Зачем тогда ко мне пришел?
— А так, потрекать... А что, Вовик, ничего ситуашка? А? Торбина
помнишь? Начальником смены во втором заводе был .
— Помню.
— Попер. Ничего не скажешь... В какие-нибудь восемь лет. Везет же
людям, в начальники главков вылазят. А здесь не знаешь, куда смолу
радиоактивную девать, станцию без спецхимии пускать... Куда дебалансные воды
девать будем, а? — Шаронкин перестал вертеть головой. Заговорщически запел:
— Раскинулось море широко... — Расхохотался. Быстро-быстро защелкал
дыроколом, встал.
— Ну, будь. Я двинул. В пятнадцать ноль-ноль — на палас... — И пошел
танцующей походкой.
"Я тебе дам море..." — мрачно подумал Палин.
Пятнадцать ноль-ноль. Собрались в конференц-зале за длинным столом
заседаний. Начальники цехов, отделов, начальники смен АЭС, Харлов, Алимов,
замы главного.
Торбин опаздывает. Нет директора. Палин чувствует, что заранее настроен
на сопротивление. На душе пасмурно.
"Ребята фактически не прозрели. Спят... — думает он о ветеранах
бомбовых аппаратов. — Добросовестные работяги. Сегодня этого уже мало... Мы
атомщики. Мы не просто люди. Забором не отгородишься... Но у них в душе
забор. Колючая проволока. Да, да... Эффект колючей проволоки... "После нас
хоть потоп", — вспомнил он вдруг мордатого химика. — Внутри можно все, а
что будет за оградой, пусть отвечает министр. А впрочем, чувство иное...
Рассосется. Мир велик... Да, да... Это чувство..."
Палин глянул на ветеранов. Основательные парни. Но сдали. Бомба никого
не жалеет... Даже когда не взрывается. Но они чистейшие реакторщики. Мошкин
дал маху. Тут не таежный "самовар". Энергетический гигант... Машзала не
знают... Начальник турбинного цеха тоже из тайги, но с "хвостовой" ТЭЦ... Не
те масштабы... Вот сидит, очкарик. Маленькая головка на длинной шее.
Беленький воротничок. Весь с иголочки. Со стороны — чистейший профессор...
Посмотрим...
Пол покрыт голубой латексной дорожкой. От нее остро пахнет химией.
Сушит носоглотку. Палин глотает слюну.
Стремительно входит Торбин. В сером костюме. Пиджак расстегнут. От
быстрого движения длинный модный галстук отбрасывает с упитанного живота
вправо. В руке алая папка.
— Здравствуйте, товарищи!
С ним Мошкин. Волнуется. Порозовел. От волнения складки на шее
несколько расправились. Всех интересует Торбин. Фантастический прыжок по
службе. При весьма средних данных.
"Умел молчать... — вспоминает Палин. — Умеренно скрытен. Не
выделялся. И все же... Женился на чьей-то дочке... Говорили...
Представителен. Не отнимешь. Родился с лицом руководителя. Тогда уже видно
было, что птичка с крылышками. Тяготел к начальству. С равными был несколько
фамильярен. Держал дистанцию. Металл в голосе сдерживал, но порою
проскакивало... А теперь, куда там! Дребезжит и переливается всеми нотками.
Собственно, выработался вполне четкий заурядный тип руководителя. Продукт
времени... Такие, может, и нужны для порядка. Однако по крайности можно и
обойтись. Тянет работу весьма квалифицированное сегодня в технике и
общеобразовательном плане низшее и среднее звено. Бесспорная заслуга
Советской власти. А что, если бы руководители — таланты, гении? Вот
прибыли-то было государству!.."
Торбин сидел на стуле артистически вольно, откинувшись на спинку. Лицо
квадратное, холеное, тонкокожее, со следами когда-то сильного румянца, но
сейчас поблекшею. Глаза отрешенные. Светло-серые. Взглядом уперся в
столешницу. Волосы очень тонкие, пепельные, рассыпаются. Он то и дело
поправляет их растопыренной пятерней. Заговорил холодновато, сидя все в той
же вольной позе. Металл в голосе.
— Я, товарищи, крайне удивлен столь необычным началом. Извините, но в
первый же день пуска на уникальном блоке угробить три насоса... — Он поднял
вверх белую руку с вытянутым указательным пальцем, потряс ею. — Стоимостью
полмиллиона каждый! Уму непостижимо! Прошу директора объяснить причины... --
Торбин слегка взбычил голову, наморщил лоб и вытаращил холодные глаза. --
Объясняйте! — И сел пряменько, положив обе руки па стол перед собой. На
лице деланная наивность. — Объясняйте...
Мошкин покраснел, засуетился, но вдруг нашелся, пробасил:
— Алимов доложит...
Алимов в это время будто нюхал воздух перед собой, часто и мелко кивая
кому-то головой.
— Харлов проанализирует... Начальник производственно-технического
отдела... — шепнул Мошкину Алимов н налился густой кровью.
Торбин холодно улыбнулся, несколько раз крест-накрест рассек ладонью
воздух, иронически произнес.
— Харлов, Марлов... Мне все равно... Анализ... Харлов встал. Черные
волосы рассыпались по бокам, образовав белый пробор посредине.
— Сидите... — небрежно разрешил Торбин. Харлов сел и дольше
положенного молчал.
— Собственно, причиной всего, — начал он, — неотработанность
режима... Вернее, тут был переходный режим...
— Вот-вот, переходный... — вставился Алимов.
— Дайте же человеку сказать! — вытаращился на Алимова Торбин.
Маленькими ручками Харлов подобрал волосы, но они снова упали по
сторонам.
— Мы слишком долго работали на переходном режиме. В этом все дело.
Режим переходный, и его надо проскакивать быстро...
— В чем же, извините мою тупость, дело? — Торбин постучал себя
кулаком по лбу и обвел всех удивленными холодными глазами.
— Дело в том, что турбина к этому времени к пуску не была готова. Все
дело в этом. Мы старались продержаться на мощности, превратив переходный
режим в стационарный, но...
Торбин уже не слушал, перебил:
— Товарищи! Страна испытывает нефтяной голод. Прошу это зарубить себе
на носу! Пуск энергоблока мощностью миллион киловатт экономит стране два
миллиона тонн нефти в год! Передо мною, надеюсь, собрался весь командный
состав блока?
Алимов и Мошкин усиленно закивали.
— Да, да, Сергей Михайлович.
— Я хочу сегодня послушать каждого... Каждого начальника цеха, отдела,
службы о степени готовности.
Только в этом случае я со спокойной совестью смогу доложить министру...
Товарищи! Еще раз подчеркиваю — немедленный успешный пуск вашего миллиона
насущно необходим! Пожалуйста, начинайте... Вы первый? — он указал рукой на
Пряхина. Тот встал.
— Пожалуйста, сидите... Пряхин сел. Представился:
— Начальник реакторного цеха Пряхин.
— Пряхин, Пряхин... — Торбин возвел глаза к потолку. — Бомбу варил?
— Варил.
Торбин удовлетворенно кивнул.
— Варил бомбу... А теперь здесь варим. Готовность?.. — Лицо Пряхина
приняло выражение большей озабоченности, толстовские брови шевелились. --
Блок-то пустим. Дело не в том... Плохо готовы, вот что... Имею в виду
персонал. Весь состав цеха до момента пуска осуществлял курирование монтажа.
Учиться было некогда...
— Плохо, — оценил Торбин. — Пустишь?
— Пущу, но за возможные последствия ручаться трудно. Дальше... На
восьмидесяти процентах арматуры не смонтированы электроприводы. Придется
крутить ломиками вручную. Известно, электропривод закрывает некоторые
задвижки до четырех минут... Сколько же будет крутить рука?.. Я уж не говорю
о невозможности задействовать все блокировки... Электрифицирована в основном
арматура, участвующая в защитах...
Лицо Торбина несколько озаботилось.
— Ну, здесь ты перегнул. Пускали и не такие объекты...
— Нет, такие не пускали. Этот первый.
— Еще?
— Еще... Будем пускать, что еще... Будем пускать... — Следующий, --
попросил Торбин.
— Начальник турбинного цеха Дрозд. — Дрозд? — переспросил Торбин.
— Дрозд...
— Ну хорошо, товарищ Дрозд, мы вас слушаем.
— Только что доложили шеф-монтеры, — с некоторым волнением в голосе
начал Дрозд, — регулятор скорости и стопорно-дроссельный клапан отлажены.
Машина к пуску готова... В остальном по персоналу и арматуре те же
замечания. Не знаю, как химики будут загружать смолой фильтры
конденсатоочистки... Задвижки там диаметром восемьсот...
