Игорь Гергенредер. Буколические сказы
страница №6
... А дочки? Подростки — не боись загвоздки... Только пусти их к нашимпарням. Из машин повыйдут у своих дач — титьки торчмя, как за ручку берись.
А от зада отскочи мяч тебе в голову — без башки останешься. Какое там
горло? какая чахотка — на зевке махотка?
Климат — они знают, кому снимут... Но климат у нас в натуре: не
меняется. Вон поезжай, небось, куда в иные места: где было что красивое.
Дожди и дожди — кислотные; кругом загрязнение. И кто не больной — все одно
болеет незаметно. Насылают к ним туда врачей. Мужчины-то и вообще пожилые,
ушлые не едут. Одни молоденькие бабенки лечат как каторжные. А там замуж не
за кого.
Вот ее припрет: она кусточками, кусточками к бережку. Местный рыбачит.
Она сымет с себя все до нитки, чтоб вздохнуло тело-то сдобное, перестоянное,
и во всем белотелом виде доброжелательном — к мужику. Он глядит, глядит на
нее. "Сигаретки фильтрованной нет?" - "Извините, не курю". Врач же.
Он опять: "Может, какая сломанная в пачке?" - "Да негде на мне пачке-то
быть!" Деликатная — другого ничего не позволит себе высказать. Он оглядит,
осмотрит всю. "И правда — негде сигаретке быть!" И пойдет. А она, бедная, в
слезы. Лечи таких-то! Фильтрованную ему дай, а?
Какой стал климат по местам. А про нас говорят: некрасиво, мол, степь
— и оттого он и не меняется у вас. Нет! Уж какая у нас красота — уж такую
понимал только один человек. При старопрежнем, конечно, времени. Летом на
закате из усадьбы выйдет — на голые плечи бухарское полотенце накинуто,
обут в женские боты... Оно уж заведено: для такого выхода особо шил сапожник
на его ногу боты женского фасону.
Взойдет к Илеку на кряжок, на песчану горку чагур, а солнце шаром-то
над самой над степью. У него высчитано: лишь чуть-чуть оно краешком
притронулось — он кругом себя плавно и обернется. И солнца уже и нет!.. Вот
какая точность! С того и красота. В правильное время увидел весь наш вид: и
небо, и степь, Илек-реку... Сумел же открыть!
Тогда-то еще говорил: "Будет у вас климат постоянно здоровый".
Что сказал Назарий Парменыч, то сам и подтверждает... И все-то оно у
нас каждому известно, да не больно решаются разевать рот. Назарий Парменыч
— не абы кто. Генерал-губернатор! Была усадьба какая! При ней часовенка.
Найди теперь ту усадьбу и часовенку?
А люди, однако, к нему ехали даже при культе! На то и был сделан съезд
с актюбинского шоссе, насыпан бугорок, положена плитка: "Легендарный
комбриг-два погиб от зверств басмачей". Какие-такие басмачи доходили сюда?
Какой хрен "комбриг-два" - бабы мостиком у рва?
На то он и без фамилии: средь сурепицы комбриг — длинный мах, короткий
дрыг! Экскурсиям талдычат про комбрига, а понимается как почесть Назарию
Парменычу. Власть этак ублажает его: "Извини, пойми, уважься!" Они, может, и
фамилию Назария Парменыча комбригу бы присвоили, да опасаются: фамилия
пойдет гулять, а "комбриг" отпадет.
У нас фамилию все, конечно, знают, но неохота схлопотать пять лет. От
имени-отчества тоже пяти годами пахнет... Да мало ль Назариев Парменычей --
генерал-губернаторов?
Любил он наблюдать хорошее здоровье. Это у него было от большого
образования. Для его передачи и подбирал способных воспитанниц. Поедет в
какой пансион для подбора, а сам: "Что — красота? Она — дело второе. Мне
важно, как через нее здоровье будет влиять на прием образованных мыслей!"
Выходы на закате давали ему какую-нибудь хорошую мысль. Выйдет добавить
себе здоровья от красы местности — не ищи медку в честности, - а
воспитанницы взыгрывают себя. В усадьбе, в верхней зале ковровой, готовят
прелести и здоровье к занятиям по образованию. Кому предстоит повыше
образование, повыше тыквочки воздеть, кому, наоборот, - низом, но
всесторонне. То обычно вкрячит, а то иначе, на сторону обратную в подкиды
попятные. То сравнивал зевок с глазками, а то — с тыквами тряскими.
И так убедительно, и этак наставительно.
А то ради их образования девичьего вовсе понизит себя, даст над собой
вознестись. Сядь на маковку елком и качайся с ветерком!
Раз было: восходит Назарий Парменыч на чагур. А давеча нагрянул
Сосибонский развратный цирк. Вздули шатры на берегу. Хозяйка Марточка
Сосибон-Хрипунша отлучилась в Соль-Илецк на бойню: погадать по драченым
конским частям. А циркачи-то — баловники. У них там только звери тихие,
куплены по дешевке.
Почему? Яванские! У себя на Яве вскормлены чистым человечьим мясом и
ничего окромя жрать не хотят. Марточка Сосибон-Хрипунша сажает акробатов
после номеров голым задом на мясо. Напитается человечьим потом — тогда лишь
кое-как едят звери. Ванька Каин, борец, такая сволочь — на торчун навилась
помочь — зубами вырывал у тигра из глотки это насиженное мясо, для
разжигания аппетита. А тигрица глядит и признает за мужа не тигра, а Ваньку.
От тигра припахивает человечьим потом, да еще если сидевший на мясе акробат
была женщина. А от Ваньки Каина тигриным прет. Кому предпочтение тигрицы?
Вот и разврат.
И с этим намеком баловники — булавы-половники — устремились на юрты
казахов, по соседству. Их-то мужики, казашьи, подались с отарами в Аксай, а
что бабенки против циркового разврата? Вертись-машись и радуйся, что билетов
не спрашивают. Ванька Каин бугая племенного — троих жеребцов на рогах
вынянчит — сграбастал за причинное место и на выверт. Бугай передом вниз,
возделся в грубой позе: слезищи яблоками в пыль.
Тут Назарий Парменыч с чагура нешуточным голоском: "Отпустите быка и
девушек!"
Ванька Каин-то: что, мол, за фигура? На голом теле — синь с желтым, в
розовую полосу: полотенце бухарское; бабьи боты... Ванька перед выходом на
арену двенадцать вафельных полотенец рвал на своих трицепсах. Зато и убивал
борцов ненаглядно. Кому щипковой протиркой сготовит закупорку в шейном
позвонке — на восьмой день у человека вдруг западет голова затылком на
левую лопатку, так сердце и крякнет. Другому сшустрит загаданный надлом
нижнего ребра. Неделю-вторую ничего, а там обломится внутрь, пробурит
легкое. А кому брюшину наласкает: расшивается селезенка — лишь пива попей.
Ванька и побеги на Назария Парменыча с самым легким французским приемом
— давануть о чагур до отнятия поясницы. Назарий Парменыч его образованно
отклонил, разверни — да пинка! Бота дамская, но ножка без удовольствия.
Ванька с чагура чижиком — и в циркачей. Толпой упали.
Опять бежит — с яванским приемом, с ложным укусом завлекательным и
двойным втыком локтей в надпашье. Назарий Парменыч его до паха не допустил и
в четыре движения подвел под тот же пинок... Только уже циркачи от Ваньки
увернулись.
Он, как птичка оляпка, в Илек нырк, по дну посеменил мелким шажком,
выбег и снова на чагур. Теперь с тройным прободейным сардоническим приемом:
чтоб дать Назарию Парменычу пуповую грыжу и конвульсию мочевого пузыря с
излиянием мочи в артериальную кровь.
Назарий Парменыч выбрал для ответа саркастический пинок. От этого пинка
человек в полете раздувается низом туловища и от боли дико затухает до
тихого помешательства.
Но у Ваньки-сволоча — на теплюше помоча — вошка об вошку чешутся. Как
низ туловища потянул в себя воздух для раздутия, вошка в мочевую протоку и
всосись. Легла там поперек, впилась и своей желчью прервала последствия.
И Ванька — не буйный и не тихий. На чагур уж не кидается, но и навоза
не ест. Закурил. Ну, Назарий Парменыч-то понял, что без вошки тут не
обошлось. Уходит к воспитанницам — все это им обрисовать. Не для одной,
мол, образованности настойкой фиалочки омываемся, но и вон от чего
случайного... Зачем мне такое приключение, пятнай вошка других?
И точно: приключение дало себя понять. Марточке Сосибон-Хрипунше
нагадано-то на разном конском. Уж и нагадано хорошо! Не житье — бульдюжина!
Это удовольствие не упущу из горсти я: пылком-жарком палится, часть драчена
не валится!
Вернулась и перво-наперво — в свой шатер. Сколь за гаданьем не спамши,
а еще б не спала, хотя спать не терпится: зев, как рыбка, на зевоту, не
говори, кума, - охота! Требует Ваньку Каина.
Делают свое; извержение вошку и выбрось. Время, конечно, прошло,
последствие ослабло, но все ж таки оказало себя. Низ туловища у Ваньки не
раздуло — осталось раздутие малой частью. Гадали на торчун драчен, а он как
арбуз мочен. Из винной бутылки дорогой почему пробку без штопора не вырвешь?
Ниже горлышка она раздута.
Катайся не катайся: не разомкнуться любителям. Послали к ведуну по
черной магии, к Цыганевичу. Звездочет и кудесник уважительного могущества --
его до нонешнего дня помнят. Упитанный, шея салом оплыла; грива чернее
дегтя, но пробита сединой. Чернота блестит, и седина блестит: эдак изукрашен
мужчина. Лицо цыганское темноватое и будто маслом помазано. Был ли он цыган
или более того — природный индус, но жил в русском подданстве и все местное
знал скрупулезнее наших дедов.
У него две больших избы рядом поставлены: в одной прямо теснота от
имущества. Сундуки, сундучки, комодики; посуды ценной, материй дорогих --
переполнено кругом. А вторая изба — просторная, чистая; не для мебелей, а
для воздуха — как бы особая изба.
Цыганевича обихаживали люди по найму, но больше — так, за помощь
колдовством. Вот он из трубки потянет и кому помог-то — дых ему дымом в
лубетку: "Чуешь, у меня пиво варят? Иди и займись. Живи у меня монахом, но
пиво мне вари!"
Цыганевич только и разлучил слюбившихся. Через держанье в пьяных
лягушках. Сперва велел гнилую плоскодонку просмолить. После — в лягушачьей
заводи мочить коноплю. Лягушки от нее — пьяней кабака. Их бреднем
повывезли: семь кабаков обсядут. В плоскодонку пьяненьких-то. И соединенных
любителей туда к ним, бочком. Лягушки-пьянь по ним колготятся, во всяком-то
промежутке. А Цыганевич подливает коноплевых помоев, подливает. Ну,
раздутость с конца и перескочи на самую пьяную лягушку: в полчайника
разбухла.
Любители вскок — и опрометью друг от дружки! Ванька Каин с Марточкой.
А народу на все это глядело!.. Думали: цирк. И подают Назарию Парменычу
жалобу: "Не представление, а провокация! Просим оштрафовать".
Сейчас бы оштрафовали в момент. А Назарий Парменыч, между своих, взял
на себя вину. Марточка с шатрами-зверями снялась, он посылает ей вдогон
духи. Такого интересного вида флаконец! И надпись золотом по серебру:
"Сосибон — от вошек он". Пойми!
Духи различал Назарий Парменыч очень разнообразно. Образование-то
высшее. А тут и климат, и воспитание девушек, и все нужное для здоровья.
Чего — духи-то! Натуральные цветы собирали на хорошее дело: собрания для
обоняния.
Приезжали офицеры молодые, как возвращались из Аравии. Туда они — за
жемчугами, а обратно — жемчугов полные карманы. У Назария Парменыча в карты
на жемчуг играют, а после за жемчужками ныряют. Не одну раковину усахарит
маковина!
Делалось заботливо. Собрания — среди всего мягкого, в зале ковровой.
Цветкам тут — вся полная любовь. Хоти не хоти, а люби растеньишко до
замирания. При неполной любви его оставленного запаха не распознаешь. А нет
распознанья — за то наказанье!
Назарий Парменыч следил, чтоб воспитанницы со всей нежностью к цветку,
а не к офицерам с жалостью. Ради, говорит, уважения к лепестку, к самой
слабой природе, пострадай, страдалец человека!
Чтоб натуральный запах не перебить ничем — все удаляют с себя еще до
залы. Зашли, телом разневолены, и первого рискового-то — на середку. А
девушка у него за спиной. Корзинку ей с цветами свежими: куневата красавка,
луп-залучница или барвинок синенький; многосортно. Выбирает она цветочек чин
чином, старательно — поцелует его, после приложит душистый к зев-губени
сладкой, к приветени мечтательной, и ляжками зажмет.
Ухажер оборачивается теперь, к себе ее приблизит — и ищет туговина под
цветком медовину. Как к цветку прикоснется нетерпеливо — так носом к ее
губам. Коль нечуткая ноздря — изготовился зазря. Принюхайся к девичьим
губам, на поцелуи жарким, назови, какой целован цветок: заячий огурчик,
навздрючь-копытце или драпач. Узнал — ляжки врозь гулеваны, вот она
медована! Даст цветку срониться: ухаживанье принимается, за жемчугом
ныряется. А нет угадки — оторвись мучиться.
А то — иначе. Так же за его спиной девушка цветочек подберет себе, но
не целует, а воткнет в прическу на затылке. После, зажав-то, на ковер
встанет тигрицей: приручи! Тут ухажер по запаху на прическе определяет, к
чему притронулся: к белопопице или к черлоку нежному.
Сколько зависит от чутья, от понимания в цветах! Бывает, нос так нос --
этак гордо сидит на лице: загляденье. А и теплюша под стать, оголовок
дубовый — разминай подкову. Какой девичий глаз не посочувствует? Взыграет
мечта-то. А не опознан цветок — для другого елок. Как чувства ни жгучи --
судьба разлучит!..
А другой-то, цветочный любитель: весь талант в чутье — оно и не
подводит. Глянь на него: нос косенький, а то и вовсе пуговка, посошок
тонкий, не проймет избенку, а ты его привечай — ладом мячики качай. А ежели
сзади тыквочки гладит, изволь на коленки — посымает пенки, дай на каждый
втык аккуратный брык.
Ладком-чередом идут собрания-то, и раз приносит Назарий Парменыч с
красоты заката новую мысль. Как плавный оборот он закруглил и солнце
скрылось, и в правильное время открыла себя вся наша местность — тверезым
мед, хмельному честность, - рыбаки выволокли из Илека сеть. Средь улова-то
щука — наполовину заглотамши судака. И сама жива, на хвост вскок-вскок, и
судака подымает живого: из пасти торчуна — так жабрами и топырится.
Назарию Парменычу умыслилось. Но до собрания не разъяснил. Слаживается
собрание, и выпадает ему три раза подряд у трех разных барышень опознать
цветочек ноготки. Тут и выскажи: "Быть мне судаком заливным, с горошком
мозговым, со стручковым перцем! Будет жена меня щучить с хреном, с приятным
желе, кушать с шафранами. То и цветок подтверждает — быть мне в жениной
ручке, в ее ноготках!"
Воспитанницы, гости молодые от своего увлекательного распрямились
телами, взволновались: как так, небритый мыс, ерша в зевоту?! А наши
собрания? Она ж к цветкам-лепесткам заревнует! Чем они повинны?
Назарий Парменыч посмеивается: "А мы возьмем обонятельную. Судачок
заливной духовит! Не естся без стручка перцового — а уж горек, кажись! От
хрена слезы, но на хрену и вкус. Хочу быть пробованным женой! Пусть щучит
под настоечку под шафрановую. Хочу попробовать самой огневой женской
ревности!"
И уезжает жениться. Думали, поездит: что, мол, в щуке? Заскучает по
корзинкам с лютиками, по навздрючь-копытцам. Но приходит телеграмма из
Питера: женился, скоро будем...
Ну-ну. Значит, охота попробовать огневой ревности забористой? И барышни
с молодыми офицерами, чин чином, в дорогом убранстве по-модному — зонтики,
перчатки, сумочки-ридикюль — прямой дорожкой к Цыганевичу. А у него во двор
проведен желоб от родника; и колодец есть, но помимо поступает ключевая вода
для пивоварения. Офицеры дух услышали, переглянулись: день в зное перекипает
— пивца бы из погреба, а? И — в просторную избу, она поновее.
Офицерик лощеный платочком обмахнись: "Хозяин!" А там девочка
деревенская, прислуга: как горохом подавилась. Глянула — наряды, погоны
бело-серебряные: стоит чуркой.
В другую дверь вступает Цыганевич. Пухлые пальцы в драгоценных кольцах,
мякоть так и всосала их.
Офицер гордо, с требованием: "Пиво есть?" - и из-под губы два золотых
зуба блесни. Цыганевич буркалами как жиганет! "Пива нет!" - рот открыл --
вся нижняя челюсть золотая.
Тут барышни — они смелей смелого, задор и напор — офицерика в сторону
и в один голос: "Мы не за пивом!" Зонтики солнечные закрыли, вуальки
подняли, высказывают по делу... Цыганевич глядит: такая делегация. Они из
ридикюлей деньги вытряхают. И кавалеры повынимали свои лопатники --
бумажники из поросячьей кожи.
Цыганевич авансы посчитал, вошел в положение. И про молодую жену
Назария Парменыча: видать, она у него женщина патентовая, безбоязненная к
перепарке. Банный лист без рук отлепит и так же, без помощи рук, поставит
забубенного подчаском хоть по пятому разу. А мы на это умудрим вязкие путы,
обротаем обротью, как быка, когда его не в пору на телок подвигает.
Как тут зонтики раскрылись! Тут же и закрылись. И ну черкать воздух
перед носом у Цыганевича. "Нет! Хотим полное разочарование! Что оброть? Сыми
с быка — он и опять возвышен над телушкой!"
И офицеры — ага, поддакнули: вынули каждый кто по пять сотен, кто по
восемь. Суют ученому в карман.
Он нижнюю губу пальцем оттянул — челюсть золотом блещет.
Подумывает-раздумывает мужчина, темное лицо. Чтобы-де от патентовой женщины,
да было разочарование? Это не собачачий хвост оплевать. Тут, оббить вашу
медь, нужен ход ума против часовой стрелки. Следите: она душой — зверь, а
телом деликатна. Так надо деликатность обратить в зверство.
Гости: "Говорите яснее!" - "Это можно. Будет и телом — натуральный
зверь".
А мамзели: "Только пускай — маленький зверь! Так себе — зверушка". --
"Сделаем и эту жестокость".
Барышни топц-топц каблучками: "Не обманул бугорок — на вот-ка и
стойку! Предложено полезно!"
Цыганевич им: как-де знаю ваши важные собрания, то через них и проведем
разрешение вопроса. К вечеру пришлите ко мне за делом.
И посланных снаряжает разнообразием цветков. Они, мол, досконально
заговоренные. На зверя ли, на птицу, на скотину. Как у вас заведено, так и
занимайтесь. Но при каждом опознанье цветочка давайте к радостному толчку
приговорку: "Не боле, не мене, а впер к перемене!" К концу собрания и
доймете женщину ту: переменит гладкое тело горячее, ярь-прелесть ядреную, на
коростеля или ежика. Через какой-де цветок сомкнется самая жгучая
желательность, тот цветок и победит. То есть заговоренное на него животное.
К примеру взять, угадал кавалер, что напестик-вкрячница зажата на
лакомом месте. И с таким желанным криком толкнулись оба приналечь, елок
оглобельке вовстречь, - что все собрание: "О-оо!" - загляделось. Экий втык
горячий, гость с избенкой плачут, а слеза густа-то всласть, а жадны-то оба
— страсть!.. Ну, а на цветочек напестик-вкрячницу заговорено животное
суслик. Невинный цветок, этакий мил-миленький, а любовь через него сделает
далекую женщину сусликом.
Чего ж, зала ковровая привычна к своему-то. Но нет Назария Парменыча --
нет и строгости. Один ухажер сунул нос в прическу да брякни: "Медуница!" А
вовсе и не медуница была. Однако ж барышня дала отпасть лепестку.
Помедуемся, не помнемся: и то и сдобны булки — поди ж ты! Он приговорку
выкрикнул — и уж пахтают масло.
Другой принюхался к волосам, к пышности-завитости — "Напарьник!"
Напарьник — так и напарь... А был-то дарьин коренец. Еще один выкликает:
"Луп-залучница!" И эта смухлевала. Ясное дело: как не залучница? И вовстречь
поддай кругляшами. Зев цветка-мака надену до кряка!
За ними другие стали. "Белопопица!" Она самая. И эта кругляшами
поддала: не по вам ли назван цветочек? Хотя в полном порядке была куневата
красавка.
Не все барышни так-то. Иные — справедливые, вполне выдержанные. И
нацелены серьезно на уважение к цветку — ни на чего другое. Но тут ухажеры
— в дыбки и вскачь, не изломит спотыкач. Подглядят, какой цветочек девушка
избрала для аккуратного понятия, да дружку на ухо подскажут. И он называет:
"Заячий огурчик!"
И как ей лепестка не сронить, когда огурчик и есть, да каков?! Был бы
недомерок, а то: заяц с топотком, гусак с гоготком, а скок до упора — что
от суженого, что от вора.
Этак все собрание и съехало на фальшь. Когда взрык попер — сперва
подумали на двоих. Они, мол, вздохнули-рыкнули, как жарок-разлучник с
лукавого прищура отпал, пустил толкуна толокно присластить. Да уж больно
вздох громовый, толкун стоголовый! Как львы и тигры около залы взбесились,
двери ломят...
Чего уж подумало собрание — может-де цирк Сосибон-Хрипунши воротился и
звери взбеленились до открытого людоедства от обмана пищи? Посигали барышни,
офицеры молодые в окна. Высокий этаж-то, а никто ничего не сломил себе.
Бегут коньми, потеют голые; голубями летят. И сколь ни было верст до
Лесистого Кутака — они уж там. Даже посейчас есть клены от Лесистого
Кутака, а тогда-то он занимал порядочное протяжение. Рассвело, а какое-такое
людское собрание прибежавшее? Ни барышень с завитками, ни офицеров со
страдальцами!
Иди степью от Илека до лесокутачьих остатков: страдальцы есть, а ни
галифе, ни шпоры. Кто в зайца, кто в землеройку, кто в кобелька дичалого
переосмыслился. Так-то фальшивить на замысловатом занятии! Цыганевич им --
на правильных порядках, а они опорочили терпимость. Ну и получили на себя,
чего жене Назария Парменыча хотели.
Барышни: у тех, почитай, каждая четвертая — выхухоль. А сколько и в
птичьем виде? Коростели, перепелки. Тоже и птица королек. А кто — сиповка.
Но боле всего оказалось лебедиц. Кому не в охотку лебедушка белым-белая?
Углядишь сытенькую, гладенькую хоть издали — и то встает у тебя вкус, так
бы и дал слюну.
Но Назарий Парменыч знал своих лебедиц в более лебяжьем виде. Дурная
весть ему сердце скомкала. Не может к нам ехать. Невыносимо, говорит; увижу
— застрелюсь! И к царю: кладет на стол билет генерал-губернатора. "Пошлите
меня на Командорские острова моржей бить!" Царь ему в глаза посмотрел: "Ни к
чему".
Наутро он опять к императору: "Пошлите вести железную дорогу — от
Коканда до Пекина!" - "Зачем это?" - "Затем, что я уже название выработал.
Пекинка!" - "Пекинка?" - "Да!"
А царь знал, конечно, полностью про лебединое дело. Беспокоило его: как
бы Назарий Парменыч не поехал лебедиц стрелять, ощипывать и на вертеле
жарить. Таких извращенцев искать не надо — мало ли их? Ну, а от слова
"пекинка" император потеплел: наконец, мол, есть без извращений.
Собрал пленарное заседание, предъявил кандидата на первый портфель.
Все, что постановили и утвердили, отменил как полную чушь и посадил Назария
Парменыча надо всем.
Тот держится деловым, но тоскует. С женой целую ночь — поврозь! И раз
его выделили как нормального, стремится соблюсти по букве. В постные дни --
на картошке, суп с овсянкой, лук, соль. Но император и весь царский двор и
любого возьми прокурора: в посты — мясцо и мясцо. Супчики с потрошками
смакуют. Борщ у них — наваристей некуда; тарелка до краев, поверху жир
круговинами.
Назарий-то Парменыч: ладно, царя палкой не бьют! Но я ль виноват, что
он лишил себя воспитания? Скажи-ка я ему: вам-де в пользу, чтоб вас выучили,
как сидорову козу?.. Чем отзовется? Насколь сознательные будут выводы?
То-то!
Царице попытался сказал: пост, мол, а вы со всем семейством — на
мясном питании. Я понимаю, что аппетит, ну а французские булочки с медом --
плохо? Съешьте хоть целый магазин!
Она на эти слова мажет бутерброд сливочным маслом. Демонстративно.
"Коли так — хорошо! Пусть меня не виноватят! — думает Назарий
Парменыч. — Пусть мне потом мораль не читают. Я сам могу мораль почитать!"
А у него лежат доклады, что по стране очень неспокойно, созрела заварушка.
От него ждут только приказа — прихлопнуть балаган.
Он едет к брату императора. Остались они наедине, Назарий Парменыч
говорит: "Нравится вам царская корона?" А тот: "С чего это вы распустились
такие вопросы ставить?" Назарий Парменыч ему глаза в глаза. Смотрит так,
смотрит насквозь. И с подковырочкой: "Вы прекрасно знаете, почему я
спрашиваю".
Ну, а тот-то был в понятии, что над царем висит меч, да мокрый.
"Возьмите себе корону", - Назарий Парменыч ему тихим голосом. Тот
скромничает, помалкивает. "Значит, я могу вас понять правильно?" - и Назарий
Парменыч со своего плеча снял соринку, поморщился — и двумя пальчиками тому
на плечо положил.
Едет к двоюродной царской родне. Оставили их с глазу на глаз, и он:
"Нравится вам царская корона?" Все опять точь-в-точь так же. И когда
двоюродный брат царя скромно согласился, молчком, - Назарий Парменыч со
своего плеча снял волосок, поморщился и двумя пальчиками тому на нос
положил.
Вернулся в кабинет к себе и велел балаган не закрывать, а, наоборот,
всем партиям развязать руки. А с кем он поимел условия — они и их
приближенные втихаря подлили масла в огонь. Двоюродный царский брат — тот
аж первый приколол красный бант.
В самую заварушку Назарий Парменыч вызывает Керенского и идет прямо с
козырной карты: "Я про вас все знаю! чем неподобным вы занимаетесь и с
кем... Какая грязь!"
У того и забегали гляделки. Хвост поджал, юлит задом, лодыжку о лодыжку
чешет. Назарий Парменыч: эти-де и эти тем же занимаются... и такие-то
генералы — тоже.
Керенскому малость полегчало. "Вот, - говорит, - суки!"
Назарий Парменыч ему: "Вы про них уже знаете, а они про вас пока что
нет. Отдаю вам это преимущество. Сумейте взять их за самое хрупкое".
Тот и взял! И корону уже никто не берет — бессмысленно.
Но есть генералы, какие неподобным не запятнаны. Вот их собрали всех
вместе. В зал запускают матросов — у тех шеи, как у волов. У каждого за
плечом — японский винторез, на боку — шпалер. Назарий Парменыч показывает
им на генералов: "Нравятся вам ихи погоны?" Моряки, груди чугунные — гвозди
на них прями — как взрыкнут: "Дае-о-ошь!!!"
Генералов тут и возьми суета. Одни затараторь чего-то непутное, другие
давай не своим голосом романсы петь, а тех как стало коробить да об пол
хлобыстать!
Назарий Парменыч велел матросам покамесь выйти. Генералам приказ:
"Утихнуть!" Они кое-как обуздали себя, и он им: "Ну что? Хотите? Идите и
думайте, за кем шлейф-то носить".
Презирал он их за подхалимаж. Песня-то известная: "Царь наш — немец
русский, слуги все — жандармы..." И царь — немец, и вокруг него — немцы,
и русский мужик обязан немцу-колонисту дом строить. А генералы трепещут
перед царем. Ну не противно?
Назарий Парменыч вскоре и сказал: "На ком из них пятна грязи нет, то
потому, что на черном грязи не видно. Белые генералы!" И решил — пусть
лучше у Ленина будет власть. Он, понятное дело, постов не соблюдал и не
станет, но уж страна от поста не отстанет. Поститься ей не перепоститься!
Дак и вались оно к тому в полную лихость...
И пришла новая власть — лиха некуда класть. Мы — ничего, благодарны,
конечно. Лихо без места — чужая невеста, за то и спасибо, что не твоя. А
то: невесту тебе лиху — обряди ее ты, а в постель она в иху!
Сам Назарий Парменыч, при лихом-то размахе, не с прибытком — сожгли
усадьбу. Но он на это не смотрит. "Ну да, лишенец! а сколь воспитанниц я
лишил невежества? И так же и могу: попадись только мне — в невежестве
нетронутая".
Ленину передали — и он двумя руками за каждый его подсказ! Доверие! И
как не доверять тому, кто на доверчивости собаку съел? Честность-то в цене,
а кто еще столько честных взял?
Брал от нашей местности, нам и утрафил — через три буквы, первая "х".
Как узнал про нашу бесхлебицу, так и назвал рыбицу. Она хоть и не белая, но
серебрится, и морозец, по серебру мастер, сбережет ее до наших мест от
океана.
Никто у нас не дивится на приветственный плакат: "Быть здоровым,
сильным, смелым хочет каждый человек. И ему поможет в этом рыба серебристый
хек!" Всем привычны эти известные ленинские слова, которые отчего — на
всяком видном месте? Оттого, что Назарий Парменыч подсказал Ильичу. На "х"
называется, в три буквы вмещается — народ им спасается.
По шестьдесят копеек кило — с головкой, в свежемороженом виде. По
девяносто копеек — без головки: это уже на любителей. Есть и такие --
берут.
Интерес и польза, что держится долго в твердом состоянии. Когда вроде и
не до жареного — обеспечит жарку! На котлетку вовсю идет. Кто умеет — и
бутерброд получается.
Так и как же было не позавидовать? Оно вышло наружу еще в кончину
Ленина. Оппозиция, дележка власти, горлохватство. К Назарию Парменычу чуть
не с кухонными ножами лезут. Все валят на человека — от хера до хека! И он,
чтоб зря не оправдываться, ни к кому не примыкать, решил вроде б удалиться
нормальным образом. Как Ленину придали потустороннюю сохранность — те же
профессора и с ним то же самое... Но при полной секретности. К нам его
привезли в окружении тайны.
Партейная женщина, пожилая, возглавляла перевозку. Папиросы курила, а
глядела-то все искоса. Кого отчитывает или указует — голову к нему не
повернет. Одного человека, так-то вот, даже без кивка, велела отправить...
Больше и не видали его никогда.
Она безотлучно при упаковке: груз в строго закрытом виде. Вокруг
гэпэушники в демисезонках: клетчатые — клеточка в клеточку. Наганы у них,
самовзводы; тоже и браунинги прямого боя, второй номер. В карманах их
держат, не выпуская из руки, и глядят нехорошо. Злобность. На кого глянут --
так вроде хотят из него ребра повытаскать.
Багаж было в музей краеведческий, а там крыша течет. Ну, пока ремонт --
поставили в нарсуде. Позади зала есть комната, где совещаются судьи: тут
установили. А людей на это время стали судить во дворце культуры.
ГПУ около упаковки — в пересменку. Постоянно — не мене семи рыл;
палец — на спусковой собачке. Женщина-руководитель подойдет посмотрит:
палец не убран? Нет.
Ей туда, в комнату, и питание носили. Макароны по-флотски, с молотым
мясом отварным; хлеб с горчицей и молочный суп. Еще чаю горячего много пила,
вприкуску с халвой.
Проходят две недели, три...А тут по всей торговой сети — переучет,
ревизия. Инвентаризация к тому же... Ну и решили не избегать проверки груза.
Открыли — в секрете, конечно. Комиссия, все как положено: распаковали
— а там ничего. Пусто! Никакого Назария Парменыча! Над чем профессора
старались — и следка этого нет.
Главный в комиссии, председатель, - плюх в обморок! Один ревизор с ума
спятил: сел на пол, коленки руками в обхват и башку к ним прижал. Его хотят
поднять, а рук не разомкнешь. Окостенел и все!
Так, сиднем, потом и расстреляли. Но раньше особист прилетел из Москвы
самолетом и ту женщину расстрелял. Прошляпила недопустимость!
Отправили ее от нас, уже расстрелянную, в товарном вагоне, под конвоем
с овчарками. А тех, в демисезонках, отдали нашим местным безопасникам. Они
их того-сего: подрали. Глазенапы вырвали у них. Упокоили отбиваловкой.
В ту пору у нас уже случай вязался за случаем. По окрестностям. В одном
дворе — никого, окромя хозяев, и вдруг кто-то как чихнет! Чох такой, что
козел от испуга и кинься — на закрытые ворота. В расшибку! А в суходольном
лесу стали видать — кто-то погуливает по ночам вроде как со светом: фонарь
не фонарь. Гуляет и похохатывает.
Одна женщина ходила за Илек к поселковым: взаймы взять. В зиму-де
свинью зарежем — отдам. В раймаг завернула тоже, за соленым. Домой
воротилась и свекрови напрямки: "Я сейчас в суземке пожила с самим!" - "С
каким самим, желательно знать?" - "С Гулеваном, старая ты матюгальница!" -
да селедку хвостом впихни свекрови в рот.
Соседки, вторая-третья, тут же прознали: кто, мол, по степи стал
гулеванить, а?.. Девчушки в поле колоски собирали — прибегли домой. И
бригадир прибежал. Все и рассказывают: шел человек по меже, играл на баяне.
Глядят, а он без порток! Срам весь как есть оголенный. Играет и поет:
Ехал на ярмарку Ванька-холуй,
За две копейки показывал ...
То-то и поклонись певцу! Понизу — мужик, а все одно барин, как в бане
попарен. От смерти пасомый — вхож в избу и в хоромы. Стал он лишенец, да не
стал кладень, дошел жар до поленниц — так и зовем: "Дядя!"
Цветет советская власть, любознательная — страсть! — и едет из Бухары
Бухарин. На возврате в Москву: отпускной. В нашем климате окрылился: то ему
подай, это. "Недельку, - говорит, - выделю на гостеванье". Куда только нос
не сунул... Лебедицы непуганы — он их и набей номерной дробью.
Места у нас тихие-тихие, но телеграфные столбы смоленые: проведено,
куда надо. Бухарин в столицу, ему про главное — ничего. Но начинают шить
вредительство, диверсию, отравление народа. Как у них заведено, он на эти
обвинения поддает вовстречь. Подмахивает: да, мол, так! А сам: ишь, как
присахарило-де ко мне! С чего?
Не понимал насчет Назария Парменыча и его лебедиц. А кто понимал --
один вразумляющий человек — его не привлекало жевать и в рот класть. Лишь
бы, мол, Назарий Парменыч понял: по силе-возможности возмещаем обиду — за
поругание сытых, непуганых...
Свели Бухарина вниз, а он в мильонный-то раз: вот, наконец, должна
открыться перемена! Уж, чай, заслужил, подмахивая! И подает бумажку на имя
вразумляющего человека: зачем моя жизнь — того-сего?..
А кто ему намекнет на лебедушек? Никто — цветочек драпач, не угадамши
плачь!
С того Назарию Парменычу, может, и клево, но к воспитанницам все одно
недоступно. Так он крепким характером вовсе отклонил себя от девок.
Сговаривает замужних на нахальство. Как случись фрик-фрик — не удержит
язык. Вторая, третья прознамши: тихомолком от мужей на телеги и поехали по
Илеку, бережком-рощицей грачиной заради умной причины. Едут, едут — тпру!
— лошадям. Ладони ко рту да в степь: "Гулеван!!!"
Он без призыва сильного не виден. Может рядом быть, а только слышишь
один дых. Глядишь — вроде пусто, а здоровье где-то рядом в грудище крепкой
играет. Или этак пролетит мимо топотом-вихрецом — а никого.
Ну, а коли зовут на причину да по хотению, не оставит без уважения.
Мужики пробовали струнить баб — куда! У них от гулеванья тело как
поменяно. Сила мужичья и молодо обличье. Лицом прежняя, статью — девка в
двадцать лет. Норовом — волчица. Извозжает мужика до стону-прощенья.
Мужьям страданья, а им — климат и гулеванье! И уж больно большая
злость-охотка у баб гулеваных на приятность: ну, вскидчивы-то! ну,
забористы! Ровно не крестьянки истомлены, а бездельницы-разгулены. Глаза
закроет, а любой рукой словит — палец, какой надо.
Идет оно так и идет: поветрие. Бабоньки что грибки: на них дождь — они
задом в дыбки! Мужики так и сяк: за советом к соседям, в колхоз
"Казаки-Ленинцы". Как вы-де на это? будет сочувствие или чего такое?
Ленинцы насмеялись им в лицо. Вы, мол, мужики к черствым огрызкам
привержены, к постному да сухарям. Сух да не дам! А нам желательно сомятинку
в пирожке пеклеванном после Назария Парменыча — Гулевана.
Ну пойми, народ: какие без гулеванья дела? А от кого гулеванье
напитает? От тебя объятье черство, сухаристо: от Гулевана — вино игристо!
Коль бодливый в лоске — не в позор обноски. Вкус у ласаньки простой, да не
к месту сухостой. Так и дождик до поры — даром выстудит пары.
Жизнь и есть жизнь: звезда-правда страдальцу мигает, за то ее и ругают.
Звезда фонарик приветит — хоть голый несет, хоть везут в карете.
Всех фонариков по степи не перегасишь, а принесли тебе блин маслен --
не ищи, где спечен. Так ли? А мужики — нет! От блинов не отказамши, зовут
всякого вреда на Гулевана, беляши-беляшки — игрунец в ляжки!
К Цыганевичу идут: "Лиши его наследства!" А Цыганевич: "Удумали? Его
наследством наш климат стоит! Вам бы блины, яйца есть — да чтоб не по яйцам
честь. Уж коли сыты, не завидуйте — у кого неприкрыты!"
Только он это сказал, а к Гулевану и приклонись — кто? Жены
начальства. Зря ли — по Илеку вверх иди — всюду начальство любит на отдых
приезжать? Женушки: ку-ки, ну-ки, задницу в брюки, губищи большого пальца
толще! крашены — как из мужика крови насосамшись, а глаза горят — еще дай!
Заборы заборами, а задоры задорами. Как рев отдается-разносится! И по
лядам до песков-угорья, и по пойме-уреме. Илек-то, вода, - хорошо передает
рев: сорок львиц да сколь слонов.
Так же и визг сильно слышим. Хохот. До чего дико зверятся: туда-сюда да
обратом — клади на ухо вату. От ваты — запрелости, лучше слушать прелести.
Говорят: то начальники, мол, распускают себя, разрядку дают. Вон-де
сколь навозят им выпивки по утрам. Ну-ну. Только начальники, мужья-то, чего
пьют? Коньяк. А на что везется водочка, когда и ром есть двух цветов, и
марочное?
Мужья насосамши коньяку и уложены на покой-вылежку. На то хлыщут
бокалами, чтоб дальнейшее не знать, не слыхать. А жены к Гулевану — кнута
бы им хорошего! Сорок львиц егозливых палки ждут колотливой. А заместо
слонов — малый бык, грозен рев. Вот кого водочкой потчуют жены-то --
допрежь как львицами встать, уловчиться вспять.
С жен пошло, а промеж мужей поехало... Власть коли и спит, не сопит:
поди насыть ее аппетит. И гулеванье-то нужно, и строгость. Порознь оно
бывает у многих, но чтоб полезно слимши: у Назария Парменыча проси...
Часов в пять утра над Илеком как дым сырой. Часовые откель ни возьмись,
по чагурам. К осокорнику машина съедет. Кому случись увидеть: пеньком
замрет. Упаси — заметят! И ровно никто мимо часовых не проходил, а вдруг --
бык малый средь осокорей, тальника. Спереди — бык лобастый, сзади — осел
крупастый; до холки осел как бы. По виду — двужильный. Глаза: с ума
съедешь, до чего умные!
Из машины, гляди, выходят. Вышли и к нему. Просят... Ни словца не
прослышишь, ни звука. После и машина не загудит, а нет ее — и все. И
часовых как не было. Ни человечьего, ни ослиного следка не отыщешь. Или тем
более колейки от шин. А место топкое! Синица на ил сядет — и то следок...
Следов нет, а сколь видело-то! Особенно в войну часто видали машину на
уреме. Секретно просилось, а Назарий Парменыч давал. И кто просил? Абы с кем
вторым или третьим Назарий Парменыч не станет говорить. Хотя бы по климату
разговор. Климат — погода, а по погоде — авиация. Кто ее больно способно
любил-возносил?.. Кто авиапарады зрил, ус крутил? Ради него давалась погода
лучше, чем врагу...
А как в космос посылать — был Хрущев у нас. Сколь нагнал часовых, а
две деревни его видели. И не столь он слушал Назария Парменыча, сколь
говорил чего-то, толковал. С того космос и забирает — продуктов не стало.
Да... Тогда-то лишь и был оставлен след. Един-единый-то раз. В сердцах,
поди, Гулеван допустил. Бычья лепеха, а возле — ослиное яблоко паровое.
Как ездили к Назарию Парменычу даже и при культе, власть сделала съезд
с актюбинского шоссе. Насыпан бугорок, положена плитка: "Легендарный
комбриг-два".
А для народа у него свои места условлены: где — кустки, сурепица, где
— ямка. Почитай, давно прием идет. Жалобу папироской свернул --
подсунулась. Поди проверь: забрана!
И уж и строг на притеснителя! Смастрячит им козью ножку — уголька в
плошку. Будут им вкрячник-цветок да навздрючь-копытце — по межеулку уголек
взъездился умыться. Ох, и заделает жулью в ноздри едрит, черен гвоздиком
прибит!
Пояснения
белопопица — ромашка; она же: белинница, белюшка, белоголовник, иванов
цвет, поповник, солнечник
бульдюжина — от "бульдюга": дубинка с шишкой на конце или с наглухо
приделанной гирькой; (перен.) — фаллос
буркалы — глаза; глаза навыкате, выпученные глаза
вкрячить — всадить
драпач — чертополох: колючее растение с малиновыми, своеобразной
красоты цветками; оно же — репей, татарник
драченые — оголенные, лишенные кожи и сала, обскобленные
елок — заросшая рытвина, впадина, канавка; (перен.) — влагалище
забубенный — бесшабашный, разгульный, распутный, буйный, удалой и
беззаботный; (перен.) — половой член
заячий огурчик — ирис: травянистое растение с крупными мечевидными
листьями, с цветками многообразной окраски и изысканного аромата;
по-народному: бубенчики, касатики, косички, лепешники, пивники, пикульники,
сазаны
зев-губень (здесь) — женский половой орган
зевок (перен.) — влагалище
кладень (здесь) — кладеный, холощеный; скопец
колготиться — беспокоиться, суетиться
куневата красавка — растение семейства пасленовых; оно же --
белоболотница, белоцветка, болотная красавица
ласанька (здесь) — охотница до ласки, нежности, привета; (перен.) --
влагалище
лубетка — физиономия
луп-залучница — водосбор: растение, цветки которого имеют самую
разнообразную окраску и запрокинуты вверх; в народе именуется: кавалерский
цвет, павлиньи очки
ляда — лесок по болоту
маковина (здесь) — конфета из мака с сахаром или с медом; (перен.) --
пенис
махотка — тряпица, обрывок старой материи
медуница — травянистое растение с мелкими душистыми цветками; оно же
— белостойка, коньба, подорешина
межеулок — проулок, переулок; (перен.) — промежность
навздрючь-копытце (здесь) — цветок мака; (перен.) — влагалище (от
"вздрючить" - сексуально овладеть)
напарьник — колокольчик; народные названия: болоболки, звонцы,
котелки, чеботочки
напестик-вкрячница — ландыш; в народе зовется: белые колокольчики,
виновник, воронец, лесной язык
ноготки — календула: травянистое растение семейства сложноцветных с
оранжево-желтыми цветками
оголовок — утолщенная верхняя часть столба; концевая часть сваи,
трубы; (перен.) — головка пениса
оляпка — небольшая птица семейства воробьиных, с короткими крыльями,
обитающая по берегам рек и умеющая нырять и ходить под водой
пеклеванный — хлеб, выпеченный из мелко размолотой и просеянной муки,
преимущественно ржаной
посошок (перен.) — пенис
приветень (от "привечать", ласково принимать) — женский половой орган
при культе — при сталинизме, времени культа личности Сталина
прищур (перен.) — щель женского полового органа
суземок — от "сузем": глухой, сплошной, дремучий лес
сурепица — сорное полевое травянистое растение с желтыми цветками
суходольный лес — лес, растущий в местах, увлажняемых только дождями и
весенней талой водой
теплюша (здесь) — половой член
толкун (здесь) — фаллос
урема — лиственный лес и кусты, растущие в пойме реки и затопляемые в
половодье
утрафить — угодить
фонарик (перен.) — купальница: растение с ярко-желтыми цветами,
похожими на чашечки; по-народному также: воловье око, запонка, куриная
слепота, полденышек
чагур — песчаный бугор
черлок — василек: растение семейства сложноцветных, встречающееся
преимущественно среди посевов озимых хлебов; зовется: блаватка, волошки,
лоскутница, синюха
Буколический сказ "Степовой Гулеван" следует шестым, после сказа
"Сладка палочка", в книге "Русский эротический сказ" (Бендеры,
"Полиграфист", 1993, ISBN 5-88568-090-6).
Форсистая Полинька
По разлуке с отцом прозвали сына - Разлучонский. Кто отец - может, где
и не знают, но только не в нашем краю. Появись возле села Защекино: ну, хоть
под видом грибника. Тут какая-нибудь бабеночка тебе и скажет: "Ай, гляди,
душа разврата! За Полиньку отрежет тебе Разлучонский страдальца!"
И понесет говорливая небылицы. Как, мол, голенькая Полинька становится
меж двух голых мужиков: один от нее по правую ручку, второй - по левую. Она
их берет за стоячие, и все трое в момент прыгают через натянутую веревку.
Она натянута не перед ними, а назади, и они - хопц! - дают прыжок назад.
Ну, и какая же это правда, когда все навыверт? Вперед дается прыжок, а
не наоборот вовсе. Веревка протянута прямо перед Полинькой и двумя мужиками.
А напротив, за веревкой, третий голый стоит - всем видом к красивой. Она
двоих держит за рычаги, глядит, как торчит кверху у третьего. Расставит
ножки: видишь, мол, елок под темной порослью? Да как вскричит: "Ах! Ах!
Захотелося елку - шлет привет он елдаку!"
Тотчас мужик отогнет хер пальцами книзу - вроде курок оттянет - и
отпустит. Залупа - чипц! - о живот. Тут-то и прыг Полинька и двое через
веревку. Краса голая оставит их рычаги на время и ручку под третий: яйца в
горсть, залупа ввысь! Зевом сахарным садись!
Мужик: "Пожалуйте. Только просим прощеньица, что мы голей голи". А она:
"Въезжай без пароли! В чести не наряд, а размер в аккурат". И приступают,
чтоб не скучали ладонь по хлопку, пупок по пупку. Те два тоже даром не
смотрят, каждого ждет свое участие.
А сколько люди сраму приврут про это! Плеваться надоест. Как только не
клевещут на Полиньку и Разлучонского. И хоть кто указал бы поименно:
такому-то они намазали хер горчицей. Шиш укажут в носовом платочке. Не
подтверждено ни про горчицу, ни про отрезание, но валят на Разлучонского: от
него-де у нас такое изгальство над стыдом! Чего не было ни в Колтубановке,
ни в Бабаках - теперь иди и наблюдай. Пожилой человек может держать своего в
горсти и сказать женщине: "Хотите семечек?"
Хорошо, но кто постарее, знают, от кого это и подобное стало в ходу.
Приезжал к нам в белых перчатках из кожи - первосортной дороже. И на Уметном
разъезде его навидались, и на станции Приделочной. Сообразили, чья личность
на портретах. Эта самая, мол, голова с бородой и носит корону. Не кто, как
государь-миротворец наведывается в наши просторы.
Себя он велел считать за ученого из астрономов. Езжу, дескать, - с горы
Крутышки звезды просматривать. Поселялся в поместье, откудова тогда сады
тянулись почти до горы. Пойдет в ту сторону да свернет на пчельник. Яблони
стояли кругом, там-сям трава поднималась; чистота. Над колодами - гуд гудом
от пчел, у летков роятся-золотятся. Пасечник в лаптях выбежит: так и упал бы
в ноги гостю. А тот запретил. "Я для вас, - наказывал всем нашим, -
обыкновенно Александр Александрович".
Ну, и соблюдалось. Согнется пасечник до земли: "Здравия вам и радости,
Лексан Лексаныч!" Дочку зовет. А ее звать не надо, она уж тут - клонится,
цветочки для гостя собирает-крутится, сверкает икрами. Он гладь-погладь
бороду; усмешечка. Идут он и она в дом. Встанут друг перед другом, напрямки
глядят друг дружке в глаза и раздеваются неспешно в молчании. Оголятся
целиком: ни лоскутка, ни нитки, полная наглядность всего.
Она с привздохом: "Ох, Лексан Лексаныч, не томите!" У него набряк и
лениво вздымается. Александрыч ладонью его поддерживает и поясняет, вроде
как оно для девоньки впервой: "Это гусь-гусек молодой. Вишь, вытянул шею -
наклеваться хочет до сытости, до отрыжки. Но не время еще кормить его".
Оба наденут на открытые тела балахоны: свободные, из льняного полотна.
За руки взямшись, выходят из дома под солнечный жар. А как раз та пора,
когда в бору цветут богун, толокнянка, медвежьи ушки - летят пчелы добывать
с них.
Пасечник у крыльца кланяется: "Лексан Лексаныч! Само солнышко для нас
не столь дорого, как вы!" А тот: "Не дозволишь потрудиться?" Какой будет
ответ, известно. Не раз уже делалось, и пасечник хоть и в лаптях, да не
лапоть. Знает, каким слушать ухом и царя и нечистого духа. Согнулся,
позыркивает из-под бровей, а рубаха открыла грудь бурую - как бани не
видала. "Вашим трудом лишь и живем!" - и приносит чурбаны, пустые внутри.
Середка была гнилая, и ее всю выдолбили.
Гость берет два этих дупляка на плечи, третий дочь пасечника несет.
Отойдут в бор, да где кустарник цветет, повесят на сучья. Александрыч:
"Зачем пчеле далеко летать? Пусть и тут заведется". А девушка на него во все
глаза: как в конце поста глядят на пышки с маслом. "Ах, до чего вы простой и
честный житель! Работа вам - счастье, и последнее отдадите богомольцу!"
У него прихоть - таким представать, и от услады он чуть не облизнется.
Сгребет ее - и щупать! Она повизгивает, тесней льнет, а он вопрос задает:
"Ты не лукавишь?" - "Какое - лукавить, когда мне б навести да вправить!"
Александрыч: "Го-го-го-о!!!" - разгогочется басом. Возьмутся за руки и во
всю прыть к пчельнику. От бега белые балахоны раздуются: два паруса летят.
А под яблонями у колод теперь развернут ковер, на него постелены
перины. Тут же на травке - поднос, на нем два заварочных чайника. Оба из
наилучшего фарфора, но в них не чай, а свежий мед.
Приспевшие из бора скинут балахоны, Александрыч пальцем на чайники:
"Еще два гусика-гуська! Только носы короче". Девушка на перину скок,
уселась, смехом залилась: "Короче! короче! - и смотрит на третьего гуська. -
Вот где гусик носат - табакерочке рад!" - ножки вразъем - показывает ее,
ладошками грудки поглаживает.
Александрыч вмиг рядом сел. Возьмет чайник, пососет из носика мед - ей
дает. Она пососала, другой чайник взяла, подносит к его рту. Потом целуются
медовыми губами. Она, счастьем опалена, как примется носы чмокать-сосать! На
третьем гуське особливо задержится...
Но могут и по-иному начать. Сядут напротив друг друга, он торчащим
шевельнет: "Гусь-дубов-оголовок на долбежку ловок!" - "Не сразу", - она
задом к нему повернись, окорочками подрагивает: "Зырь на балабончики до
слезы на кончике!" Он: "Жмурюсь - нет сладу терпеть! Разболелся-болит!" - "И
моя огнем горит! Ай, замучил аппетит!" - ответит ему, тут он и вправит: "В
межеулке елок - в нем увязнул ходок. Тяну напопятно, а он обратно!"
Займутся размашисто. Солнце во всю щедрость рассиялось, пчелы по
колодам ползут, к леткам и от летков летят: воздух - одно гуденье. Но
никакая пчела голых тел не тронет. Хотя оба привлекают и беспокоят потным
духом и горячей работой: туда-сюда, туда-сюда друг с дружкой. Однако пчелы к
ним добры. За это Александрыч уважал себя - выше всех пределов гордости.
Вот, мол, какое у меня влияние: тыщи жал могут вонзиться, а я без опаски - и
ни единое не кольнет! Чтобы убеждаться в своем авторитете, он и выбрал
пчельник для скромного рая.
Гордился, а другой человек тишком смеялся. Пасечник. Было ему
родственно то, что называют у нас некошной силой. Через нее делал. Так
наворожит - не только пчела не ужалит, хоть подмышкой держи ее, - а коли
надо, волчица придет из лесу: за курицу яйца высиживать.
Оттого ему п...
