Игорь Гергенредер. Близнецы в мимолетности
страница №2
...ости с той, которую я чаще всего ипредставлял. Ксюша Пантюшина, приведенная мною тайком от домашних в сарай,
без ужимок легла на матрац, глядя на меня с откровенным ожиданием
грехотворницы. Девушка училась у нас в техникуме, но оставила его, ей не
удавалось устроиться на подходящую работу, она не находила понимания у своих
родителей. Но все это было бессильно ожесточить Ксюшу и не отражалось на
постоянстве, с каким она сочувствовала нашему брату в безжалостно
прижимающей нужде.
Ксюше была присуща оригинальность: если ей дарили подарок, она выражала
радость тем, что со смехом выдергивала у парня пару волос из головы. Всех
нас она называла - в любой ситуации - только по фамилии. "Забавских, -
расслабленно произнесла мою, после того как я прошел посвящение, - неплохо,
да? - полежав молча, добавила: - Мне еще одно интересно... Снять их ты мне
помог - а надеть?" Когда я, не без ухмылки, конечно, но исполнил ее желание,
она посмотрела на меня озадаченно. Девушка не была пресыщена галантностью
кавалеров.
Я представил ее катающейся на лодке со Старковым. Вернее, мне очень
хотелось представить... Мы с Адом полеживаем на пляже, все совершенно так,
как сейчас, но в плоскодонке - не Нинель! Ксюша Пантюшина вперила в Старкова
свой красноречивый взгляд, она поглаживает его по голове, запускает
проворные пальцы в волосы и вдруг выдергивает несколько. Мне весело. О чем
бы я думал? Что говорил?.. Ах, не все ли равно!
- Когда, - спросил я Ада, - ваш баркас будет готов?
Альбертыч, отмеченный славой умельца и рационализатора, трудился над тем,
что именовалось катером и иногда яхтой, но чаще - баркасом. Оказалось, он
почти готов, осталось только покрасить.
- Но я не могу. От краски такие пары - ими дышать очень вредно.
- А что отец?
- Ему ничего. Но он с этим химиком занят.
- У вас всегда кто-нибудь, с кем он занят, - сказал я, представив, как
можно было б пройти на новом баркасе мимо несчастной плоскодонки.
Ад вступился за отца:
- Мало ему от матери долбежки: "У нас гнездо для них? сколько возиться?
будет конец этому приюту?" А он по бабам не ходит, зарплату приносит всю.
Недавно опять подал рацуху и премию получил.
Альбертыч, работавший слесарем на авторемонтном предприятии,
усовершенствовал механизм для откручивания гаек, намертво приросших к винту.
Ад объяснял мне устройство гайковерта, тыкая выпрямленным пальцем в песок,
рисуя что-то, а я, думая, как ему показать мой интерес к теме, взглядывал на
другой берег; мне не было никакого дела до плоскодонки. Никакого! Старков
снял рубашку, а Нинель оставалась в блузке, остерегаясь солнечного ожога.
- И правда... - я постарался сосредоточиться, - когда резьба ржавчиной
схватится, гайку простым ключом не отвернешь...
С этого, вспомнилось, Ад и начал о гайковерте, пять минут разговора не
сдвинули меня с исходной точки. Спасая положение, я восхитился Альбертычем:
- Какие отличные у него рацухи! - и, спеша уйти от заминки, спросил: -
Химик беспокойный?
Скачок моей мысли породил недолгое молчание. Затем Ад сказал, как бы думая
вслух:
- Да нет, он не больно мешает. Только что может повеситься. Или вены себе
перерезать.
- Оставь! Человек играется, балдеет...
- Истерика. Перед смертью, бывает, еще как балдеют! - заметил мой друг
авторитетно.
Рассказал: старый кореш Альбертыча - вместе служили на флоте - живет в
одном городе с химиком, знает этого Славика хорошо. Тот не удержал "трос
карьеры", оказался "в трубе" и "тонет в разочаровании, как в стакане". Кореш
направил его к Альбертычу "для попытки развеяться".
- А что за разочарование? - спросил я. - Как у каскадера, который женился
"не на том темпераменте"?
- Да нет, - возразил Ад, принимаясь объяснять. "Мне интересно и даже более
чем!" - сказал я себе и, не желая видеть лодку, сомкнул веки - почти...
Нинель увиделась в радужно искрящемся тумане. Сидела, немного запрокинув
голову в беленьком, из хлопчатки, кепи с целлулоидным козырьком. Старков
взбурлил веслом воду, выгоняя плоскодонку на середину озера.
Ад говорил о каскадере. Разочарование у него было на почве отсталости:
из-за того, что техника отстает от науки. А из-за темперамента
разочарованной жены страдал джазист, живший у них позапрошлым летом.
- У Славика - на другой почве. Что он нужен лишь из-за своей головы, а
просто так никому не нужен.
- Все химики такие, - обобщил я, не входя в подробности и пренебрегая
слабостью моих знаний о химиках.
- Таксисты тоже прибацнутые, - заметил Ад. - Помнишь, у нас жил Сандро?
Не помня, я сказал "да". Старков развернул лодку, я думал - они
возвращаются, - но он перестал грести, захваченный беседой с Нинель. Она
решила теперь принять порцию солнечной ласки и освободилась от блузки.
- Сандро из Поти, таксист, из-за ревности поддавал, а батя ему под гитару
пел для успокоения: "Ах, Самара-городок, неспокойная я, неспокойная я,
успокой ты меня..." И Славику батя эту песню поет.
- Неспокойная, - сказал я, - для успокоения!
Мне нестерпимо захотелось расхохотаться: ревность - еще б чего! Ну о чем, о
чем они там болтают?! Я кинулся в воду, поплыл кролем и обогнул лодку,
обдавая их брызгами. Старков от брызг съежился, как баба, крутнулся ко мне -
лодка накренилась.
- Крен! - закричал я. - Не видишь, гад, - кре-е-н!.. - и еще брызганул.
Он нацелил в меня весло, лодка черпанула - Нинель привалилась к нему.
Бросив весло, он взял ее в тесный обхват.
- Кре-е-ен!!! - я ухватил руками накренившийся борт и, выскакивая из воды,
налег на него. Небо опрокинулось. В ощущении удара я был под водой и,
неплохой пловец и ныряльщик, едва не захлебывался. Протянув руки к Нинель, я
подтолкнул ее вверх, выплыл, выдохнул из себя стон, втянул в легкие воздух
и, поднырнув, принял ее на спину. Мне удалось и самому высунуть из воды
голову:
- Спокойно, мы держимся! Все нормально.
Перевернувшаяся лодка чернела смоленым днищем, Старков уцепился за нее:
- Сюда-аа!
Нинель толкнулась от меня и закинула руки на днище плоскодонки, которая
теперь стала чем-то вроде плота.
- Ну вот, - говорил я, - все в порядке, работаем ногами к берегу...
потихоньку, зато с гарантией - больше переворачиваться некуда.
Спасатель на моторке Яков Палыч, заложив сногсшибательный вираж,
подлетал к нам. Между прочим, у него очки - минус девять, - и он чуть-чуть
не протаранил плававшее вверх дном корыто с нами заодно. В последний миг
круто свалил в сторону и, пока ретиво резал вокруг нас круги, мы вдоволь
нахлебались.
Потом он примчал нас к пляжу, и только я спрыгнул с моторки - Старков
приложил кулак к моей скуле. Все видимое отскочило от меня, а на мою спину
словно наскочила горячая уплотненность песка. Никак не получалось от него
оторваться, но, наконец, усилия привели к тому, что ноги ощутили опору. Я
шагнул к мельтешению лиц, среди которых притягивающим центром устойчиво
держалось лицо Старкова. Первый мой удар прошел вскользь, второй
предотвратили курортные; пляжный народ облапил и моего противника. В
попытках прорваться к нему я не замечал, пока не опомнился, что
остервенело-плачуще грожу ему и сквернословлю. Меня толкали, тормошили,
держали за руки, тянули, спасатель Яков Палыч наступил на мою босую ногу
болотным сапогом и, не видя этого, сокрушенно отозвался обо мне:
- Крику от него сколько!
А казалось, кричат все вокруг, все до одного. И еще стало
умопомрачительно страшно - встретиться взглядом с Нинель. Меня выпустили из
толкотни, я не поднимал глаз, но тотчас узнал стройную фигурку - мелькнуло
лицо с выражением какого-то незаслуженно обидного стыда. Сумев пренебречь
болью в отдавленной ступне, я пустился наутек от происходящего. Обойти
кругом озера спортивным шагом - почему бы не примерить к себе это
упражнение? Напористо множу шаги в интересе: когда нахлынет усталость?
Полосу пляжа обрубала канава с переброшенной доской, покрытой подсохшей
грязью. Я устремился далее по вытоптанной в траве дорожке между кустами,
достиг леса - мечтая изнуриться до бездумья и бесчувствия. Когда я наступал
на сучок или сосновую шишку, отчаяние превозмогалось удовлетворением.
Кровавые следы доказывали мое право на убежище, лес помогал сжиться с
самоощущением мужественного ухода от погони.
8.
Опетлив озеро, я вышел к нашему дому со стороны огорода, перелез через
забор и был встречен возгласом младшей из моих сестер, выглядывавшей из
окна:
- Ой, какой Валерка злой!
- Не трогайте меня! - постарался я выговорить без дрожи в голосе, с
угрозой, и потряс кулаками.
"Если б где-нибудь в лесу нашлось логово, вы бы меня не увидели", - думал
я, торопясь проскочить в сарай. Когда мне было лет десять, одиннадцать и
мною владел дух романов Фенимора Купера, сарай воображался хижиной в глуши
североамериканских лесов восемнадцатого века. Поддавшись на мои просьбы, дед
сколотил лавку на ножках-чурбанах с неснятой корой; истертая овчина и старый
"кочковатый" матрац взяли на себя роль звериных шкур. Расположившись на этой
постели, я, вольный охотник, мог прислушиваться, сколько хотел, к
таинственности, что караулила меня за стеной хижины и манила в приключения.
Разнообразие возникавших в уме картин увлекало ввысь, чем дальше, тем больше
я желал чувствовать себя в укромности засады где-нибудь высоко на дереве,
мне требовалось ложе, устроенное на ветвях. И, поворчав, дед укрепил под
самой крышей сарая полку наподобие вагонной.
Я помнил о ней, когда приближался к дому, разгоряченный темпом спортивного
шага. Сарай был крыт рубероидом; взобравшись на полку, я лег навзничь -
крыша обдала меня запахом битума, поплавленного солнцем и готового пролиться
через щели меж досками.
Заглянул дед:
- Вон Эдька тебе одежу принес. Ты что стал одежу-то забывать?
Моя душа вожделела молчания.
- Кажись, испечься хочешь, от крыши жар какой: смотри, весь в поту.
Я свесил с настила руку и шевельнул ею - дед, тихо, но разборчиво
матюкнувшись, удалился. А у меня не пот струился по лицу, а слезы. Она
видела удар Старкова во всем его блеске... Старков восторжествовал - при
ней.
9.
Я продолжал приучать спину к голым доскам настила, когда стемнело и
появился Ад. Он известил меня, что "все наши" собрались в кафе "Каскад", что
там "батя со Славиком". И, между прочим, Нинель со Старковым.
Я подсунул мои лопатки под колонку и принял на них ледяную струю.
Вытерся, приоделся, попросил у матери трояк, у деда пару рублей до
стипендии, и мы с Адом пошли в "Каскад". Это летнее кафе занимало участок
берега впритык к пляжу. Просторная, под тентом, танцплощадка одной своей
стороной выступала над озером, покоясь на бетонных сваях. По краю
протянулись перильца из дюралюминия.
Пейзажу придали бы очарование черные лебеди на воде - увы! В дневные часы у
свай плавали банальные домашние гуси, однообразно погогатывая в мирной и
безгласной атмосфере застоя.
Вечерами же, при огнях и многолюдии, при блеске и громе музыкальных
инструментов, танцплощадка бывала не лишена живописности. Как раз и сейчас
она оказалась заполненной до упора, и, если бы не перила, кого-нибудь уже
вытаскивали бы из воды. Оркестр с неукротимостью долбал ходовой боевик:
Запороши меня, пыльца цветочная,
Наполни рюмочку, крутой нектар!
Зачем-то вспомнилось мне все восточное
И магнетический звезды пожар...
Вместо Вити Кучкина соло вела какая-то экстазная девица в
серебристо-жемчужном платье с разрезом: и голос, и общее впечатление были
ничего. Ударник Женя Копытный неподражаемо вычурно выколачивал дробь,
сдавленно и одичало выкрикивал натурально английское: "And go!" и с
презрительной развязностью сноба сыпал повторы.
Мы с Адом шли к столику Альбертыча, и я обозревал танцплощадку - от и до;
мы сели за столик, а взор мой все не находил ни ее, ни Старкова.
Альбертыч был в отглаженной белоснежной безрукавке: на ней отливали мягким
поблеском орденские планки и выданная ему весной медаль, которую выпустили
по случаю ста лет со дня рождения Ленина. Она не обрела впечатляющей
весомости в общественном сознании, и никто, кого я знал, ни за что не
приколол бы ее к груди вместе с орденскими планками. Награжденные за войну
знали, как держать марку, и, разумеется, Альбертыч на признанный публичный
вкус выходил глуповатым. Не исключено, что только мы с Адом чувствовали
некое подтрунивание в его оригинальности. В День Победы, с болезненным видом
потирая затылок и кося на тебя глазом, он произносил: "Почтительные идут к
Вечному огню, а отболевшие - к цветущим травам, ульям и звонкоголосым
птицам". Позже я понял, что Альбертыч, может быть, был самым ироничным во
всей стране человеком.
Он поднял кружку с жиденьким "жигулевским" и подмигнул мне и Аду:
- Пейте пиво пенное... а другого не желайте. - Между ним и Славиком стоял
графинчик.
Тут оркестр смолк, объявили следующий танец, мой слух ущучил:
- Что вы, что вы... не годна я для этого...
Меня молниеносно развернуло - Нинель со Старковым сидели в самом неудобном
месте, откуда не видно ни ансамбля, ни ночного озерного пейзажа. Я сразу
понял, что это она настояла запрятаться в незавидном углу.
- Стара я для такого танца... спасибо.
Он что-то ей вякнул с ухмылочкой - она:
- Когда-то любила, а теперь, увы... разве что вальс...
И улыбнулась, как виноватая, которая даже не просит пощады.
Я отвернулся, пристукнул моей кружкой о кружку Ада, судорожными глотками
выпил все пиво до дна и разневолил мое возмущение:
- До чего мне за эту приезжую обидно! Не знаю, за кого она этого фраера
дешевого считает! Одни "извините!", "простите!"... Противно слышать! У самой
такие данные...
- Неординарный случай! - Альбертыч тяжко вздохнул и вдруг, будто
изумившись, вытаращился на меня: - Не на булку с кашей манной - претендует
он, бесштанный, на розан благоуханный...
- Идите вы! - психанул я. - Вам везде один смех! Я по-серьезному: обидно
же - почему она такая, почему?
- От одинокости, - подал голос непьяный на этот раз Славик.
Я сдержался и выговорил ему терпеливо:
- С чего это вдруг - одинокость у такой красивой?
- Когда человек душевно травмирован, морально разочарован, красота лишь
обостряет контраст.
- Все правильно, - одобрил Альбертыч, - давай обостримся! - И они со
Славиком опрокинули по рюмке, запили пивом. - Побывала девуля в переплете,
обожглась, утратила трезвость и реальную оценку себя и окружающих.
Славик приблизил ко мне физиономию:
- Понимаешь... вот я формально не одинок, а фактически... Я нужен, но лишь
из-за этого! - и стал постукивать себя пальцами по лысине. - А эта
чернобровая нужна только - естественно и понятно - из-за чего, а человеку
хочется...
- Все правильно! - Альбертыч погладил его по плечу. - Однако, тем не менее,
не будем рвать и портить шевелюру.
- Зачем, - сказал я, почти рыдая от ненависти к Старкову, - зачем он ее
напаивает? Закуска - одно мороженое, а вино, неслабое для женщин...
Альбертыч запел:
Без вина винова-а-ат
Тем, что пью только ро-о-ом...
А до меня сквозь галдеж донеслось:
- Что вы... я очень скучный человек. Спасибо за комплимент, но...
Ну добавь, подумал я, ну добавь: "Извините!" Я обернулся - Старков что-то
ей болтал, ухмылялся... Она кивала с потерянной улыбкой - и он водил
пальцами по ее руке.
- Если он сейчас не уберет лапу... - начал я в сосущем безмерном отчаянии.
- Чадо, - обратился ко мне Альбертыч с увещанием и не без подкола, - я
хочу, чтобы у тебя всегда была наготове когтистая лапа, и я хочу также,
чтобы на когтях был и яд.
10.
Тут танец кончился, и в кафе появился Генка Филеный. Он постоял, излучая
заносчивость, повел головой туда-сюда и направился к нашему столику
картинно-развинченной походочкой. Подсев, спросил про случай на пляже. Меня
облил стыд и рвануло ожесточение.
- Они катались на твоей лодке, а я знал, что она переворачивается... - мне
хотелось, чтобы вышло злее, но прозвучало так, как прозвучало. - Я поплыл к
ним, и они перевернулись. Потом он меня ударил... - закончил я, с вызовом
показывая, что мне наплевать.
Ад добавил, что ответно врезать мне не дали.
Генка глядел на меня брызжущими весельем голубыми глазами.
- Ну, готов его на полздоровья наказать?
Как мог я отреагировать? Если Старков всерьез стукнет мне в челюсть - не
обойтись мне без скрепок и питания через трубочку.
Генка встал, длинноногий и гибкий, и, извивно выгибаясь, подался к их
столику. Старков смотрел выжидательно. Генка хранил степенное и лукавое
безмолвие... Лицо Старкова стало злым.
Филеный адресовался к Нинель:
- Присесть не разрешите?
- Нет! - отрубил Старков.
Она оторопело заморгала, как это бывает, когда некуда деться от неловкости,
ее сминало разбухающее любопытство толпы. Если бы было можно, не проходя
через танцплощадку, моментально исчезнуть - с какой радостью она сделала бы
это!
Филеный меж тем стал читать стихи, и я чувствовал - медовое выражение
дается ему не без усилия:
Ты помнишь нас в брызгах вина?
Блесной ты скользнула в волну,
А я был ловцом, и блесна
Вела меня к нежному дну...
За другими столиками всколыхнулись, несколько мужиков-курортников
встали, но Генка не убавил голоса: в стихе было про любовную игру, про то,
что партнерша захотела быть сверху... Старков схватил его за запястье, но он
прочел:
Я трогал нескромный кунжут,
И бросила ты свысока,
Что может напруженный жгут
Не выдержать злого рывка...
С лица Нинель стерся испуг - торопливо, с каким-то
беспомощно-требовательным движением головы она вскричала:
- Олег, не троньте!
Он, не отпуская Генку, поднялся со стула:
- Пойдем поговорим!
Филеный вильнул глазами:
- Ась? - и ударом ноги опрокинул его стул.
Из буфета резко шумнул персонал - Генка, Старков, я с Адом и другие
наши попрыгали через перила на пространство сбоку от кафе. Тут до уреза воды
росла трава. Мы встали на ней, охватив полукольцом, открытым к танцплощадке,
Генку и Старкова, которые сбычились друг против друга. Чья-то фигурка
мелькнула над перилами - Нинель! Неотразимо женственная в обтягивающих
брючках, она встряла между двумя лбами:
- Нет-нет-нет! Не надо! Не смейте!
- Р-р-разойдись! - заорал с площадки Альбертыч - очумело, "под
психа": - Стреля-а-ть буду!
Кто-то закатисто, дуриком, засмеялся. Филеный, привлекая к себе
внимание Нинель, сказал: - Не сметь, да? - и, когда она взглянула ему в
глаза, воскликнул с горчайшим надрывом: - А если кто-то уже посмел?!
Подойдя ко мне, он с видом милостивого принца взял меня за предплечье и
кисть, подвел к Старкову, ткнул пальцем в мою опухшую скулу:
- За что ударил его?
Я не мог мяться побито-несчастным и, со своей стороны, сделал выпад:
- Хо-хо! Он женщин менял, как перчатки!
Альбертыч, стоя на площадке в свете плафонов, предупредил повышенным
тоном:
- Я - свидетель и иду звонить! Моя милиция меня бережет!
Старков расставил ноги носками врозь - самоуверенный в высшей степени
мужчина:
- Лично я иду с девушкой. А ну отбежали!
Я должен был возразить и возразил:
- Чего-оо?! Раньше ты - знаешь - куда пойдешь?
Нинель, скакнув ко мне, не давала шагнуть, тогда как он пустил в меня
словесный плевок:
- Щенок мокрогубый!
Филеный хотел подойти к нему сбоку, но один из курортных принял перед
Генкой боксерскую стойку. Некоторые наши тут же встали в ту же позицию
против мужиков.
Нинель металась от Старкова к Генке, ко мне:
- Бросьте! Не надо!
Она вдруг схватила меня за плечо обеими руками, озираясь, как
загнанная:
- Он проводит меня домой!
Старков аж заикнулся от злобы:
- Н-не понял?
Наши загорланили наперебой: с ушами плохо? прозвякать по перепонкам?
Нинель вся подтянулась перед ним, простодушно провела рукой по лицу, не
скрывая, что извелась из-за происходящего:
- Олег, вы же взрослый! Что вы хотите доказать?
Он хотел бы измолотить меня кулаками, но губы его улыбнулись.
- Суматоха... - сказал ей снисходительно, давая понять, что, смиряясь,
делает ей одолжение. Прибавил: - До завтра.
Она повернулась ко мне:
- Ты идешь?
11.
Ночь еще не стряхнула дневного пыла, тихая и парная. Мы вдвоем шли к
дому Надежды Гавриловны - я, бесподобно балдея, держал Нинель за руку. Небо
было светловато-серое от взошедшей луны, ее заслоняли деревья, что стояли в
ряд перед заборами, в листве кое-где сквозили просветы.
- Как ты не видишь, - сказал я, всматриваясь в них и терзаясь тем, что
претерпел от Старкова, - не видишь... он строит из себя, а сам - дешевка!
Знаешь, сколько у него баб каждое лето?
- Помолчи... Тебя зовут, кажется... - мне предлагали закончить фразу,
что я и сделал:
- Валерий.
Если бы можно было выразить ей так, чтобы она остро-остро
почувствовала: вся моя жизнь - ее, и пусть она поступает с ней, как
вздумается!
- Ты меня за плоскодонку извини, - сказал я. - Так вышло...
- Я все поняла. Я не сержусь.
Я быстро обнял ее и поцеловал в губы. Слегка.
- Не надо, а? - осторожно меня отстранила.
- Ты... - сказал я тихо, - ты выходи за меня... Мне в армию только на
будущий год осенью. А после службы я по моей специальности запросто
устроюсь - в любом городе!
- Тебе и восемнадцати нет?
- Есть. Но у меня отсрочка от призыва - должен окончить техникум.
- Знаешь, на сколько я тебя старше?
- Лет на пять? Ну и что?
Она произнесла, тяготясь необходимостью просить:
- Иди домой. Пожалуйста, а?
Не отпуская ее руку, я взял и другую.
- Валерий... - проговорила тоном тоскливого попрека.
- Ну? - бросил я упрямо и едко.
- Иди.
- Ладно... - я деланно послушно кивнул, - ладно, все нормально! Пойду
обратно, поговорим с твоим Олегом...
Вздохнула: - Шантажист. - Наш путь продолжился. Она открыла калитку, мы
поднялись на веранду. Меня охватило чувство устойчивой близости к здешней
обстановке, будто я с привычным постоянством прихожу сюда к Нинель... и буду
приходить. И еще мне стало страшно вспугнуть блаженное осознание того, что
это меня она ведет к местечку у торца дома.
Из дальней комнаты доносился звук телевизора - обыкновенно Надежда
Гавриловна смотрела его допоздна. Она была глуховатая, но если и услышала
наши шаги, любопытство не заставило ее выглянуть. Нинель нажала
выключатель - над нами зажглась лампа под металлическим абажуром, осветив
стол и два стула по обе его стороны. Я мысленно обхватил ту, что стояла со
мною рядом, и немо выругал себя: она заметила мой взгляд, прильнувший к
обтянутым брючками бедрам. Мне сказали терпеливо и скучно:
- Хочешь бутерброды с докторской колбасой?
Я представил, как сижу перед ней и поглощаю бутерброд. Это показалось
мне такой нелепостью, что я не отвечал, пораженный. Она смотрела
неодобрительно:
- Есть суп из концентратов. Разогрею?
Я хотел было с достоинством заявить: и ей и мне известно, что она, как
принято, проявляет гостеприимство, но я не тупарь, которого это растрогает.
Мой рот уже раскрылся, как вдруг меня дернуло напомнить ей с юморком о
наисерьезном:
- Выходи за меня и тогда разогревай суп, борщ... - я дурацки хихикнул.
Она в раздражении ушла, и я не знаю, как не взвыл от досады, что не
сумел взять нужный тон, сыпля уместными словами. "Если она не возвратится, -
страдая, сказал я себе, - если..." - и, ничего не придумав, сел на стул,
чтобы не уходить, пока меня не прогонит хозяйка. Но Нинель вернулась -
недовольная, замкнутая. Принесла бутылку вина и два стакана: один вставлен в
другой. Вино было болгарское, сухое. К нам в городок его завозили раза два в
лето, и бутылки сразу бросались в глаза на полке магазина, где из напитков
обычно бывали только отечественные водка и плодово-ягодный крепляк.
Я уставился на Нинель с улыбкой ликования.
- И с чего ты взялся мне на радость? - сказала она уныло.
Бутылка была початая. Мне налили на глоток, второй стакан наполнился
наполовину. Она стиснула его ладонями, задумчиво перекатывала в них, сидя
напротив меня, и я миг за мигом жил тем, что сейчас она вскинет глаза и
тотчас смущенно опустит. Я встану, бережно ее обниму, и она поднимется, мы
ступим на ту часть веранды за углом дома, куда не достает свет лампы, не
заглядывает луна и где к стене прислонилась сложенная раскладушка. Я
подумал, что для храбрости надо выпить, но тут же об этом забыл.
- Ты... - начал я и запнулся, - не замужем? А если да, то он гад - раз
ты тут одна и невеселая. Правда?
Она отпила из стакана и всматривалась в вино.
- Звезда моя невеселая.
- А прямо и откровенно? - попросил я жалобно.
Она сделала два глотка.
- Моя звездочка, наверно, самая тускленькая... она, должно быть, очень
далеко.
Я помолчал, показывая, что внимательно слушаю, и проговорил вкрадчиво,
как только мог:
- Меня тоже интересуют гороскопы... - потом спросил: - Ты кто по
созвездию?
- Близнец.
Восторг ударил мне в голову, и она запрокинулась:
- И я-ааа!!!
Мой радостный смех не взбодрил Нинель.
- Ты - какого числа? - спросил я.
- Не к чему это. - Вид у нее был нелюбезный.
Я нашел ход:
- Знаешь, для чего мне нужно? Хочу блеснуть эрудицией. Вспомни
что-нибудь о природе в твой день рожденья или где-то около, примету
какую-нибудь - и я назову другие.
Она с неудовольствием задумалась.
- Прилетают ласточки, - обронила вяло.
- Ага! - я перебрал в уме преподанное дедом, сориентировался и
объявил: - Хорошо начинает ловиться карась! - добавил, что сам я родился
немного позже: - Тогда уже и карп клюет вовсю!
- Замечательно, - отозвалась она сухо, допила стакан.
- Можно? - спросил я, налил ей, чуть долил себе и выпил.
Мы молчали, я окаменело не сводил с нее взгляда - в исступленном
желании достать до сердца. Она смотрела в сторону, в темноту за верандой, и
произнесла с тем выражением, с каким вам вынужденно говорят что-нибудь очень
неприятное:
- Не для тебя я, цыпленочек.
- А для кого? Для Старкова? - сказал я, заводясь.
Покачала головой.
- Это не то. Это... - пауза затянулась, и я дернул за нить:
- От одинокости?
Она, не отвечая, потягивала вино.
- А почему у тебя одинокость? - спросил я, беспокойно наступая.
Ее лицо вдруг неестественно повеселело, рука быстро протянулась к моей
щеке и ущипнула ее:
- Ямочки у тебя на щеках - прелесть!
Я смутился и, насупившись, выглядел, вне сомнений, очень глупо. Она
поиграла бровями:
- Хочешь знать мою тайну? Сколько мужчин умерло из-за меня! Я их
завлекаю и гублю.
- И куда же ты их завлекаешь? - сказал я хмуро, злясь, что не сумел
ответить остротой.
Она заговорила кокетливо, возбужденно:
- Я связана с одной симпатичной бандочкой. В моем городе действуют в
белых халатах. На краю оврага стоит веселенькая больничка за желтым
заборчиком... А начинается все с ресторана. Захожу в ресторан, выбираю
жертву, подсаживаюсь, а он и не подозревает, бедняжка, что его ожидает
овраг. Говорю: "Пошли потанцуем". Он краснеет, отнекивается. Я ему:
"Потопчемся, подвигаем конечностями". А он сам не свой от смущения: "Ах, у
меня не получится".
- Смачно свистишь, - отпустил я замечание.
Ее глаза горячечно блестели.
- Представляешь - я его уговариваю, а он: "Ах, спасибо! Мне как-то
неудобно". Я ему: "У вас такое мужественное лицо!" И он млеет. Вытащу его
из-за столика, станцевали - зову ехать со мной. Он: "Куда?" - "К оврагу, к
симпатичному такому овражку". - "Вы шутите?" - "Ну почему же..." Он: "Ах,
спасибо, мне, право, неловко". Ну, сама скромность! - она сорвалась в
неудержимый беззвучный смех, с ресниц упала слеза. - "Ах-ах!" - он и я в
один голос. Моя душа так им и трепещет, - играя, она жеманно заломила
руки: - Вы, как голубь, нежны, как огурчик, свежи, но последний отмерен вам
шаг. Загремели ножны, засверкали ножи, и таинственно черен овраг...
Выходим с ним из ресторана, - продолжила деловым тоном, - таксист -
свой, уже поджидает. Приехали, я к жертве с лаской: "Лапушка..." - плавно
провела рукой в воздухе, словно поглаживая кого-то, - веду в больницу,
вглубь здания: "Милый, понежимся под душем? Иди, и я сейчас приду". Он в
душевую, а это симпатичная душегубка, где сверху ударяет такая струя, что он
падает под напором. Его то горячей водой, то холодной - от этой ласки с ним
обморок. А у стенки стоит кровать голая - железо, никель. Бедняжку за белы
ручки и на кроватку, а она под током. Врубают ток: подкинет бедненького - и
он черненький, как уголек.
Она чуть плеснула на стол из стакана, пальцем вывела влажный крест.
- А нянечки в коридоре из простыней мешок шьют. Звучат два удара
часов - старый сыч убирает засов... Бандиты хватают мешок с жертвой, несут
через двор, в заборе пара досок отодвигается. Протащат - а тут и овраг.
Глубо-о-кий! Представляешь, луна светит... Раскачают, и - лети, крутись и
радуйся!
- Свисти, свисти - приятно слушать, - сказал я, растерянный, что
почему-то не могу рассмеяться.
- Нехорошая я? - она воскликнула со злой улыбкой самолюбования.
Я, захлестнутый чувством, заторопился:
- Наоборот - ты для меня самая-самая лучшая! Думаешь, я, как эти... ты
им нужна, сама знаешь, зачем, а я все-все буду для тебя делать... - верных и
достаточно выразительных слов не нашлось, я лишь моляще смотрел на нее.
Она сказала, ехидничая:
- У меня уже есть тот, для кого я - лучше всех на свете.
Очень хотелось, чтобы это было неправдой, от укола стало больно. Я
поддел ее:
- Как же он-то избежал тока?
- Судьба! - произнесла она кратко. - Отчего-то я дрогнула, вошла в
душегубку и перерезала провода. И даже влезла вместо него в мешок.
- И как же не разбилась?
- Представь себе, они бросали со всего размаха, как с крупным мужским
телом, а я легкая. Перелетела через овраг, мешок застрял в кустах на том
склоне. Уцелела.
- И он тоже, что ль? - сказал я, кажется, развязнее, чем того желал.
- Тоже. Встречаемся втихаря. Он боится чужих глаз, прибегает к
конспирации, прячется.
- Приходится его искать? - спросил я хитро. Сильно тянуло прикоснуться
к ней и казалось: для этого нужно произнести что-то игривое, взвить настрой
легкомыслия. - Ищешь, значит? - продолжил я многозначительно, стараясь
принять выражение нежного лукавства.
Отрады отклик не вызвал.
- Найду! - отрезала она и добавила, что поговорили и будет, уже очень
поздно. - Тебе пора идти! Спокойной ночи! - закончила порывисто, как
человек, у которого иссякло последнее терпение.
Обида вошла в меня зудом, от какого извиваются.
- Старкову ты так же плела бы про жертву? - я попытался презрительно
усмехнуться. - Вы с ним давно уже были бы вон где... - показал на угол, за
который заворачивала веранда.
- Видишь, как ты хорошо все понимаешь, - было сказано мне с такой
неподдельностью согласия, что я вскочил в жажде выметнуть ей в лицо: это она
только передо мной рисуется! а перед другими:
"Извините-простите-спасибочки..." Она привыкла так дешевиться, она...
Вместо этого я сказал злорадно, увидев возможность учинить хохмаческое
представление:
- Ищешь, значит?
12.
Я выбежал на улицу, у меня была идея, которая, если ее подхватят,
сулила истое веселье. Кафе "Каскад" уже погасило огни, ночная жизнь
сосредоточилась в городском саду. Кто-то пришел туда с магнитофоном, и из
него несся заразительно-задорный, чувственный голос Ларисы Мондрус:
И сла-а-дким кажется
На берегу
Поцелуй
Соленых губ...
Меня сразу заметили, навстречу шагнул Филеный, не замедлив с вопросом:
- Как проводил?
Я подождал, когда подойдут Ад и другие, вкратце рассказал, что было, и
подал предложение. Оно понравилось, группку сплотил азарт. Мы стаей
припустили к дому Альбертыча, во дворе на нас разлаялся Джим, не подчиняясь
Аду, который мимоходом прикрикнул на него. Во времянке, куда мы ввалились, в
ярком электрическом свете сидел на матраце Славик, вытянув по полу босые
ноги. Лысина лоснилась, лицо застыло в апатии. Мятая рубашка была заправлена
в брюки лишь одним краем.
Ад спросил озабоченно:
- Отец где?
Альбертыча следовало чем-либо отвлечь, чтобы он не вмешался и не
расстроил наш замысел. Славик приподнял и опустил руки, словно только после
этого мог произнести:
- Его вызвали... авральный ремонт.
Через нашу местность тянули нефтепровод; оказалось, поломался
трубоукладчик, что грозило срывом плана. Альбертыч в таких ситуациях бывал
незаменим.
Я, переглянувшись с Адом, присел на корточки перед Славиком:
- Его вызвали, а вас зовут. Та чернобровенькая - вы ее в кафе видели.
Ссора была - ну, и она, чтобы помирить, созывает к себе посидеть, выпить.
Славик моргнул, его взгляд затеплился интересом.
- Болгарское вино, - добавив подробность, я пожалел, что она
недотаточно весомая. То же подумал и Филеный, сказавший:
- Один мужик принес канистру самодельного - купил у квартирных хозяев.
Гость Альбертыча, видимо, и поддавался сомнениям, и не желал их полного
торжества.
- Она на меня внимания не обратила, да и в ссоре я не участвовал, -
сказал он тоном отказа, при этом заправляя рубашку в брюки.
Я с жаром произнес:
- Вы были с Альбертычем, а к нему всегда все со вниманием! И на вас она
его тоже очень даже обратила. Просит: "Приведите этого грустного человека!"
Славик заволновался:
- Это шутка! - смотрел на меня с острой тоской по опровержению.
Я окинул взглядом наших:
- Кто слышал, как она меня просила?
- Я! - объявил Филеный. - Она сказала тебе тихо, но я услышал.
Славик мямлил, что ему с трудом верится и тому подобное, а мы с Адом
подхватили его, как недавно, когда он был пьян вусмерть. Один из наших
поигрывал прутиком; поддев им валявшийся носок, протянул человеку, но Генка,
подмигнув мне, отшиб прутик ногой. Славик всунул ступни в сандалии. Я,
вспомнив кое-что, обратился к Аду с просьбой. Поколебавшись, он махнул рукой
и принес просимое. Это был клетчатый пиджачок с пояском, встречной складкой
на спине и с аппликациями из кожи на рукавах. Его привез для Ада друг
Альбертыча, бывавший за границей. Вещь у нас оценили как крик моды, но
нашлись шутники, острившие насчет "заплат на локтях", "клоунского вида". Ада
это достало, и он сделал то, чего не сделали бы ни Филеный, ни я: прекратил
надевать пиджачок.
Теперь мы стали его натягивать на Славика, но он противился, и я
уступил, посчитав, что сейчас самое главное - поскорее довести человека до
места. По дороге говорил:
- Она постесняется спросить, почему вы грустный, но, конечно, об этом
думает.
- Еще бы не думала! - вставил Филеный.
Я воскликнул скорбно и сочувственно:
- А сама-то какая грустная!
- Может быть, от болезни, - заметил Ад, - от неизлечимой.
- Не дай Бог! - выдохнул Славик и запнулся, явно застигнутый вопросом:
а что, если догадка попала в цель?
Мы воспользовались заминкой и облачили его в пиджак. Меня защекотало
предвкушение: какими глазами Нинель взглянет на расхристанного чудика,
который явился к ней без носков, но в импортном пиджачке... Ведомый и
ободряемый нами, Славик оказался во дворе Надежды Гавриловны. Я проговорил в
неукротимом щегольстве подначки:
- Скажете, что вы хотите быть нужным, но не из-за головы. Она ищет
такого.
Он подался назад, мы стиснули его, пошла борьба. Парнишка с прутиком
взмахнул им и хлопнул Славика по лысине. Это было лишне, Филеный стал
отнимать прут. В это время Славик вывернулся к калитке и тут же сильно, с
болью ойкнул. Наткнулся лицом на конец прута. От дома закричала Нинель: -
Что там такое? - То, что я замечен ею, полоснуло меня внезапным страхом,
бросило в бег, другие были ближе к калитке - на миг мы застряли меж
столбиков ограды и, испытав их на прочность, понеслись по ночной улице.
13.
Филеный схватил за плечо парнишку, что давеча помахивал прутиком:
- Если он без глаза остался - на меня навесят, а ты как ни при чем,
пас-с-скуда!
Мы ждали - Генка так ударит, что парнишка, скорчившись, осядет на
землю. Но ему отпустили только пощечину. Филеный подержал его за горло и
резко толкнул от себя. Наша группка переминалась с ноги на ногу, молчание
звенело тревогой. Генка хотел что-то сказать - может быть, крикнуть:
"Спасибо за вторую судимость!" - дернувшись всем телом, как это проделывают
блатные. Но он не крикнул, хотя страсти в нем клокотали, повернулся и пошел
прочь по переулку. Других тут же потянуло по домам.
Мне же больше подходила прогулка, которая привела меня туда, куда
только и могла привести. Луну скрыли облака, ночь была совсем темная. Я с
задворок проник на огород Надежды Гавриловны, подкрался к дому с тыла. На
часть веранды, расположенную с этой стороны, выходила вторая дверь комнаты;
дверь была открыта, слышались голоса. Говорила, главным образом, хозяйка,
которую обеспокоил шум стычки и побудил вмешаться.
- Утром пойдите и снимите побои! - дала она настоятельный совет
Славику.
"Снять побои" означало получить у врача справку о наличии телесного
повреждения.
- Не хватало мне только судиться, - пробормотал Славик.
- Было хулиганство, а вы заявление не подадите? - произнесла хозяйка с
такой укоризной, что стало ясно: без заявления не обойдется. Надежда
Гавриловна не упускала момента выступить на стороне порядка.
Донеслись слова Нинель:
- Наскребла в холодильнике...
Судя по разговору троих, глаз пострадавшего заплывал опухолью, и Нинель
приняла меры: соскребла изморозь со стенок морозилки, сделала компресс.
Хозяйка отправилась спать, позволив мужчине остаться в доме.
- Это же оказание помощи, - было произнесено со значением. Характер
происшествия предполагал исключение из правил, сердоболие выступало на
первый план.
Я сидел на корточках перед кустами крыжовника, глядя через просвет в
комнату. Нинель стояла боком ко мне подле Славика, сидевшего в кресле: он
откинулся на его спинку, придерживая на глазу примочку.
- Не понимаю, как я мог пойти с ними, - сказал с подчеркнутой, мне
показалось, досадой на себя. - Им очень хотелось, чтобы я пошел, а я не
хотел доводить до ссоры...
- А я довела до злости этого соседского мальчика Валерия, - покаянно
поведала Нинель, и нервы загудели во мне тревожаще-нежно.
Она сокрушалась, что говорила со мной так, "как не должна была
говорить", что "опустилась до черного фарса", "до болезненного позерства".
- Он такой непосредственный и, конечно, оскорбился... дошло до злой
чехарды, - ее виновато потухший голос стал громче: - Хотя он не зол!
Славик неопределенно буркнул.
- И тот дерзкий парень, атаман: что один, что другой - такие забавные с
их гордостью. Парень принес мне рыбину в подарок.
- Щуку? - шутливым голосом спросил Славик.
- По-моему, это был сазан. Большущий и еще живой, - сказала Нинель, в
то время как я мысленно снял кепку перед Филеным: куда мне до него!
Ковырнула мыслишка, что мне Нинель не обмолвилась о подношении.
Она рассказала Славику, как попросила Филеного выпустить рыбу в озеро.
- Он было обиделся, хотя, конечно, видел, что я не собираюсь его
обижать. Говорю: "Спасибо! Прекрасный сазан, и пусть он живет, ладно? Я буду
вам очень благодарна".
- Поспешил исполнить? - все так же шутливо сказал Славик.
- Он улыбнулся очень хорошей улыбкой: "Раз вы просите..." И пошел
выпустить.
- Вы поверили?
- Было видно по его лицу, по улыбке, - ответила она, а я прикинул,
когда Генка заявился к ней?
Ее катали на его плоскодонке, а он тем часом хлопотал о сюрпризе. Потом
произошло известное, она вернулась с пляжа домой, тут-то и приспел Генка с
добытым для нее. Мелочным он не был и, скорее всего, вправду бросил рыбину в
воду. Ему обещали благодарность - и он почувствовал, будто его и Нинель
связала некоторая близость. Позже увидел ее со Старковым за столиком кафе,
нутро взыграло, и он устроил нахаловку с чтением стихов. Мне ревниво
подумалось, что их фривольность не оскорбила Нинель и слова "дерзкий парень"
в ее устах не прозвучали как осуждение.
Больше ни о Филеном, ни обо мне не упоминалось. Она сняла примочку с
глаза гостя, помазала ему зеленкой ссадину над веком, стала накладывать
повязку. Он начал прочувствованно:
- После мамы, после детства никто ко мне так... - и замолчал, словно
приступ признательности не давал ему договорить.
- Что бы мы делали без воспоминаний? - печально сказала Нинель. - Мама
в моем детстве и, какая она теперь, очень различаются.
Его интересовало другое, он изрек:
- Жизнь меняет нас неузнаваемо. Работа, семья...
Она поняла его и сказала, что "существует" вдвоем с мамой. Жизнь
однообразна: "Проектная контора - квартира". На работе сегодня то же, что и
вчера, ее часть проекта - сантехника в зданиях, коммуникации. Кажется, она
на хорошем счету, к ней снисходительны как к молодому специалисту.
Нинель села на стул, умолкла, и Славик спросил:
- Мужики-начальники с их знаками внимания?
- Разумеется. И немой вопрос у окружающих: "Уступила?"
- Я вас понимаю не хуже женщины, потому как сам нужен только из-за
одного... - он поднял руку, чтобы постукать себя пальцем по лысине, но
делать это ему вдруг разонравилось, он опустил пятерню.
Нинель вольна была решать, о каком главном достоинстве сказали ей
напрямик.
Славик заговорил, нервничая:
- Жена - предельно деловая. Мы вместе учились, она взяла инициативу в
свои руки... Работаем вместе, и она требует, чтобы я неусыпно заботился о
карьере. Положение, материальные блага превыше всего для нее. Что у меня на
душе, совершенно ее не волнует. Я задумываюсь, а есть хотя бы привязанность
ко мне? - заключил он как бы в подавленности перед чем-то ужасным.
Нинель спросила:
- Дети?
- Сын. Из-за работы мы не можем уделять ему достаточно внимания - он в
интернате. Характер работы таков, что не принадлежишь себе. - Славик
продолжил доверительно: - Пусть это останется между нами - я живу в городке,
который недалеко отсюда, там ведутся кое-какие разработки.
- Я слышала...
Он страдальчески произнес:
- Связал судьбу не с тем человеком, впрягся не в то дело. Но это
самоедство - растравлять себя и винить.
- Винить, - повторила она так, будто слово пришлось как нельзя более
кстати. - Я винила себя и не себя, у меня хватало сил порвать, но он умеет
бить на жалость и искусно накидывать удавку... Как это беспощадно - вести в
никуда. А может, он испытывает удовольствие... - проговорила больным
голосом.
Славик чутко спросил:
- Женат?
Она, не ответив, сказала:
- Я училась на первом курсе, когда он, незаурядный, талантливый, стал
влиять на мой кругозор, на мои представления об искусстве. Я обязана ему
всем: и хорошим и дурным. Последнего, естественно, больше. К чему мы пришли
с ним? Я бывала на него зла, но никогда над ним зло не смеялась, а теперь
это стало возможно! Я чувствую себя издерганной, измотанной, у меня чувство,
что уже ничему не быть, кроме сумерек.
Он двинулся в кресле и, словно приветствуя ее слова, кивнул:
- Сумрак, ночь. И хоть какая-нибудь надежда...
Они стали говорить о том, что наша действительность серей серого, что
счастье - чудовищно злосчастная случайность, а кому оно выпадает - воры.
Славик сказал тоном раздумья и просьбы:
- Желать кусочка краденого счастья - это страшнее, чем не желать?.. - и
продолжил с горькой уверенностью: - Вам будет смешно... Желать боится
человек, чья работа настолько страшна, что лучше не бередить душу. - Он
помешкал и сообщил: - Прилежно готовим оружие массового уничтожения. Газ. У
нас говорят "газок". Люди довольны, что зарплата выше, чем в нормальных
местах, что лучше снабжение. Где вы видели, чтобы не стояла очередь, а в
продаже было мясо? и не просто мясо, а говядина первой категории? У нас -
пожалуйста! Только не надо задавать себе вопросов... Другие и не задают, -
произнес он устало, словно раз и навсегда смирившись со своей обделенностью.
Нинель сидела на стуле, повернув к Славику голову, и как будто хотела и
не решалась вставить слово.
- Жене непонятно, другим непонятно, почему я ощущаю гнет, - говорил он,
прижимая к коленям ладони и вновь приподнимая их. - Мы живем в век, в какой
живем, и это оружие делается не только у нас. Но если я не могу больше? -
вопрос выразил страсть протеста, окрашенного гордостью. - А бросить эту
работу значит принять ненависть жены, - добавил он с гримасой, будто глотая
противное лекарство.
Казалось, он выдохся. Закрыв здоровый глаз, полулежал в кресле; на лице
Нинель было ждущее внимание.
- Я любил командировки, - поделился Славик. - Уезжая, старался
вообразить, что вырываюсь навсегда... - голос стал мечтательным. - Приходило
предчувствие, что в пути или там, куда я приеду, мимолетное овеет теплом, и
это будет так много! На улице нового для меня города, в гостинице увидится
женское лицо - и захочется жить.
- Оправдывались ожидания? - спросила Нинель странно холодно.
Он сел прямо, но тут же ссутулился.
- Мне так хотелось быть нужным, просто по-человечески нужным, а не... -
Славик понес руку к голове, однако коснулся не лысины, а виска. - Но твою
нужность определяют сугубо практически: какие ты способен дать материальные
блага, - высказал удрученно и брезгливо. - Иного отношения мне не
встретилось, а теперь уже все равно... - он рассказал Нинель, как
предупреждал начальство, что надо срочно заняться тем-то и тем-то, иначе
произойдет утечка "продукта". На сигналы не среагировали, и ему кое-как
удалось предотвратить аварию. Однако на него валят, что именно он едва не
довел до нее. Дело разбирает комиссия, а пока его отстранили от должности.
Он опять откинулся на спинку кресла.
- Я должен оправдываться, доказывать - и я мог бы доказать им, кто
специалист, а кто бездарь. Но стоит ли? Я уехал, как уходят куда глаза
глядят. Решать будут не они, а я, - сказал расслабленно, равнодушно, - итог
так итог.
- Не надо об этом! - потребовала она, словно в готовности вскочить и
зажать ему рукой рот. - Не думайте об этом! - выдохнула в такой спешке,
будто все решала секунда.
Он забормотал, что просит прощения, и закончил упрямо:
- Судьба не по мне, и это не пересмотреть!
Нинель встрепенулась, как если бы разгорался пожар и она вдруг увидела
бадью с водой.
- Ваш знак Зодиака?
Я услышал ответ Славика и чуть не запрокинул голову, как давеча. Случай
вел себя с бесцеремонностью, равной цинизму, глумливо демонстрировал
всесилие.
Нинель сообщила Славику, что "что-то чувствовала", "даже была почти
уверена, но останавливало одно: это было бы слишком удивительно" - ведь и
она "тоже..."
- Вы? - он искренне изумился и налег боком на подлокотник кресла,
подаваясь к Нинель, которая несколько раз быстро кивнула.
Она велела ему вспомнить свойства Близнецов.
- Лучше вы... - попросил он.
Она слабо улыбнулась.
- Мы очень ранимы... комар укусит - расчешем до крови. Не заживает -
бросимся на стенку. Я знаю, что такое невыносимость, когда хочешь одного
исхода... Но Близнецы всегда помнят, а если кто-то рядом ждет помощи? -
заговорила со страстью сказать как можно убедительнее. - Вам не выпадало в
последнее время увидеть кого-то в беде - оттого эти мысли о своей
ненужности. Это в природе Близнецов. Мы чахнем, когда некого вызволять.
Загляните в себя! Вы отзывчивы, хотите сострадать, делиться самым дорогим...
Вы не можете быть ненужным.
Она продолжила, будто зная все о нем наизусть: плохая полоса у него
минет, у жизни есть и другие стороны, все наладится. Он перегнулся через
подлокотник кресла, опустил ладонь на руку Нинель, лежавшую на ее колене:
- Вы добрая, милая, и это лишь милый разговор...
Я видел его затылок, чуть дальше было ее лицо; ее глаза замерли,
настежь открытые его взгляду.
- Выйди на минуту... я разденусь, - сказала с непередаваемой простотой.
Он осторожно, будто боясь порвать паутинку, встал, ступил на веранду,
неслышно прикрыл дверь. Нас разделяли ветки крыжовника, горизонтальный брус
перил. Я съежился в ужасе, что он обнаружит мое присутствие. Какое это будет
нестерпимое унижение - предстать перед ним очевидцем его сумасшедшего
выигрыша: таящимся, снедаемым завистью.
Свет в комнате погас, он легонько постучал в дверь и вошел.
14.
Пригибаясь к земле, я удалился от места засады, которая стала для меня
западней. Чего мне стоило не оглядываться на дом! Но очутившись за забором
на нашем огороде, я оглянулся - и то, что свершалось в доме, передалось в
меня через все мои органы чувств; мне было так дрянно, что, бесясь, я
говорил себе: как мне весело! Войдя в сарай, одержимо прошептал это и лег на
постель, устроенную на лавке. Здесь отменно спалось, когда из-за позднего
часа не хотелось беспокоить домашних, но нынче сон, что понятно, не брал, и,
зажмурившись, я заставил себя тщательно вспоминать виденные кинофильмы,
чтобы воображение не кормило иным.
Ощущение яви притупилось, затем, кажется, вовсе перестало докучать, как
вдруг меня хватило, будто дубинкой, напавшее смятение. Я вскочил под
впечатлением крика, который то ли мне приснился, то ли впрямь прозвучал.
Полностью я очнулся в звуках заварушки: хлопали двери, ставни, всполошенно
перекликались голоса, частили шаги.
В нашем доме горел свет, на веранде появился отец. Взгляд мой метнулся
в другую сторону. Через двор Надежды Гавриловны пронеслись во весь дух две
соседки, вбежали в дом и оставили дверь нараспашку. За ними пробежал сосед,
другие торопились к дому задворками. Я подскочил к забору.
- Зарезали мужчину, - сказали мне.
Сумятица сведений плавила бегло возникавшие представления, пока не
утверд...
