Михаил Федотов. Я вернулся
страница №2
...чтобы лицо любого пола могло бы мною увлечься,но на свободу она меня при этом не отпускает. "Все-таки, кажется, я
беременна!" - с возмущением докладывает она. "Может быть, это судьба!" -
"Презервативом надо пользоваться, а не судьба, ты специально меня бесишь!"
Как некстати я женился! Тем более вернувшись на родину! Нас расписал
сам консул, потому что без этого из Израиля не удавалось вывезти детей, а я
мечтал, что мне удастся дожить до конца дней неженатым. Теперь я даже не
имею права смотреть на женщин! Я должен рассматривать афиши с этими козлами.
В метро темновато, но каждая вторая женщина читает. Русские женщины - это и
есть моя родина. Я начинаю представлять себе, что я сын Людмилы Зыкиной, что
я "русское поле". За два месяца меня никто еще не назвал "жидом", правда, к
старости я стал больше похож на норвежца. Но норвежцем меня тоже никто не
обзывает. Но мама у меня стопроцентная еврейка. Она уже пять лет не выходит
из дома, и ее возят в кресле, но настроена она очень решительно. Ее очень
раздражает, что я делаю запасы. Она говорит: "Только не сей паники!". Но
все-таки за день я постоял в трех очередях. У Кушелевки висит громадный
портрет Данаи. Кажется, она рекламирует радиотелефоны. "Классная девка. Но
очень толстая!" - говорит мне парень, который продает копченую колбасу.
"Баксы" он называет "баками". Копченая колбаса по четыре бака. Колбаса лежит
на картонном ящичке. Накрапывает мелкий дождь. Даная держится за половые
органы и не понимает, что через много сотен лет ее рассматривает какая-то
сволочь. Поставьте себя на ее место!
Я еду к Герке, чтобы одолжить у него наличные рубли. Он держит их в
томике Твардовского. Рубль так стремительно падает, что еще немножко, и
деньги в Твардовском превратятся в пыль. На встречной ленте эскалатора ни
одного знакомого лица. На Петроградской стоит мой институт. И я никогда
раньше не мог подняться наверх, совершенно никого не встретив. Наверное, так
долго не живут. Господи, какие ноги, какие губы! Можно потерять сознание.
Герка не сделал никаких запасов. Придется кормить его, когда начнется
голод. Через две недели приедет моя дочь Даша и привезет израильские
бульоны. Но я не знаю, до какой степени нужно оголодать, чтобы начать их
есть. В связи с обвалом рубля мне непонятно, платить ли триста долларов за
Василия Ивановича. Очень дорого! Я решаю пока не давать окончательного
ответа. На набережной около института Крупской каждые двадцать метров стоит
по паре гаишников. Что они тут могут заработать? Может быть, гаишники
возьмут за Василия Ивановича поменьше. Интересно, отменили ли Крупскую, я
давно о ней ничего не слышал. Я постригся наголо под машинку, но с каждым
годом в тазу остается все меньше волос. Наверное, я стал чаще стричься.
"Толстому" Котлярову сделали операцию на железе, и он оброс, как "волосатый
человек" из анатомии для восьмого класса. Или из девятого. Когда в тазу
совсем не останется волос, я тоже сделаю себе операцию на железе.
Мы пока не переезжаем, нет воды. Нечем будет мыть за Василием
Ивановичем. Можно пустить новые трубы вдоль здания, но они должны быть
утепленными, и это на шестой этаж встанет в копеечку. Анька очень хорошо
адаптируется. Зашли водопроводчики, потому что из ванны вода капает на
соседей, и что-то ей сказали. Она на это открыла рот, а они резонно послали
ее на хуй. Она звонит мне в бешенстве и говорит: "You know what they said?"
Я говорю: "Ань, я знаю, я все знаю на сто лет вперед!"
Уже несколько дней мы ничего не едим. Во-первых, не до этого, а
во-вторых, жалко - это запасы на зиму. Есть абсолютная вера в свою страну,
понятно, что никогда лучше не будет и все старания твои не напрасны.
Стою в очереди за хлебом и начинаю нервничать. Хлеб обещают подвезти,
но это специальное стояние! Я уже так давно не стоял со своей страной в
очереди за хлебом.
Вечером удалось наменять еще немного денег, и я зашел в аптеку.
Анальгина не было, и я купил на полтора доллара мешок женских подкладок из
города Котлас. Хоть я профессиональный акушер-гинеколог, но с этим у меня
из-за врожденной деликатности всегда были проблемы. Я не знаю, как этими
подкладками пользоваться. Моя жена, профессорская дочь Женька, сказала, что
это подкладки на случай войны. Это специальный проект г.Котлас, их надо
прикреплять к трусам крупными булавками. "В Америку бы послать!" - думаю я
мечтательно.
"Познакомлюсь навсегда с состоявшимся мужчиной. 193232СПб до востр.
Воронова". Объявление из газеты Шанс.
Говорят, что Черномырдин - Черномырдин по жене. А не по жене он не
Черномырдин, а немец. Может быть, Шульц или Кнопф, а жена мордовка
Черномырдина по отцу. А теперь еще и по мужу.
Федя едет в метро и бормочет: "Хочу в Иерусалим!" Иногда мне удается
отвести разговор в сторону. Я уже не помню ни одного номера телефона, я
забыл свой номер машины. Меня там посадят за банковские долги, какие-то
проценты на проценты. Перед тем государством у меня нет никаких заслуг! Они
не ценят, что я нарожал там детей и внуков, половина из них служит в
израильской армии, пощадите! Я столько раз лжесвидетельствовал: я делал
евреями русских и эстонцев, казахов и латышей! Чуть-чуть, Федька, потерпи,
вырастешь и поедешь, куда захочешь. Осталось четырнадцать лет. Или потерпи
хотя бы до снега.
Начинается фестиваль Балтийских театров. Якуты привозят Короля Лира, а
эстонцы из Тарту Гамлета. Я пойду на Лира. Я так живо представляю себе, как
он сидит на санях и курит трубку, а якутские гонерильи делят между собой
чумы. Хорошо бы все люди на свете были якутами и всегда шел снег. А то
приходит весна, ты начинаешь на что-то надеяться, а впереди все равно холод,
тоска и смерть.
Богородской колбасы взял четыре палки. И гомельские спички из-за
картинки. Написано просто: СПИД. И ни слова больше.
Книга Костелянца о теории драмы. Человеку девяносто лет, он насквозь
глухой, и вдруг в книге открываются целые позитивные шекспировские миры.
Люди все изменились. Наташка Сафронникова говорит: "Может быть, ты
забежишь ко мне на работу?" Дело в том, что пока был жив Лешка, я заходил к
ним домой. Меня никому не приходило в голову приглашать на работу. Мой друг
Дима Слободинский не верит, что люди могут меняться. Он говорит, что люди
как старые футбольные мячи - из той же кожи, тот же рисунок, правда,
обшарпанный. И хуже отскакивают.
Люда Старицина побыла месяц и возвращается в Израиль, и Саша С. побыл
несколько месяцев и возвращается. В кино сегодня нечего делать. Мои дети
возвращаются - разорилась компьютерная фирма. Я объясняю им, что в
Иерусалиме стоит мой незакрытый тендер. Может быть, его еще не оттащила
полиция. Плевать, что он не закрывается, на нем еще можно заработать море
денег по семьдесят шекелей в час без грузчика. За холодильник не берите
меньше ста сорока. Господи, как мне хочется оттащить на шестой этаж
холодильник. Я завидую им нестерпимой черной завистью. Как мне хочется
заработать сто сорок шекелей. Машина в приличном состоянии, только
забрызгиваются свечи. Свечной ключ под сидением. Я не оставил лямки. Жесткие
черные лямки, на которых я ношу мебель. Это моя последняя связь с
единственной профессией, которой я сегодня владею. Я больше ничего не умею.
Я уже забыл, как выглядят скальпель и кюретка. Мои мечты вернуться в
операционную повисли в воздухе. Пусть придет к власти Зюганов, пусть все
будут жрать одних миног и морскую капусту, но я не вернусь. Хочу ли я в
лагерь? Я не люблю, когда люди рассуждают об этом в теплых туалетах.
Понятно, что из лагеря очень потянет на Канарские острова. Ну и что из
этого? Был такой в Венгрии легендарный футболист Пушкаш. Он ушел в 56-м из
Венгрии и много лет таскался по Европе. Вот он сказал, что единственное
счастье, которое он испытал в жизни, - это быть дома. Лучше мне не
объяснить. Все время очень хорошо кожей. Может быть, это пройдет, когда
кончатся все деньги. И в сытую Данию я не хочу. Мне вреден датский воздух. Я
хочу, чтобы меня похоронили здесь, на проспекте французского коммуниста
Мориса Тореза, и сделали мне надгробье из банок отечественной сгущенки,
которую мне довелось сварить и съесть. Пойду-ка я, кстати, сварю еще одну
баночку: батареи не топят, и необходимо серьезно готовиться к зиме.
РЕПОРТАЖ 6
Ах, когда я вернусь. Галич
Якутский театр. За доллар я иду смотреть Шекспира. За доллар я бы
пересмотрел на якутском весь бессмертный репертуар. Это всего тридцать семь
долларов или сто сорок восемь шекелей. А сонеты можно прочитать уже на
русском. Перед театром Ленинского Комсомола якутская тусовка. Очень крепкие
ребята, похожи на немигающих Голиафов. Я понимаю, что, когда они пять лет
назад шли на русских с кольями, это были серьезные события. Главное, что им
сразу удается распознать, кто не якут. Японцы говорят, что у японцев не
узкие глаза, что это только европейские выдумки. Но у якутов глаза очень
узкие, их вообще незаметно. Непонятно, как в темном зале они вообще могут
следить за действием. В очереди в гардероб передо мной стоит якутка
фантастической красоты. Вообще в Театре Ленинского Комсомола дикое
количество якутов. Я думаю, что никто никогда не видел столько якутов
вместе. Может быть, только на празднике оленеводов Севера. Я начинаю
чувствовать себя якутом. У меня даже мать - якутка, она курит трубку и
смачно ругается матом. Я представляю себе, что вернулся сюда из времени на
специальном космическом корабле, а вокруг одни якуты. Девушку в очереди я
спрашиваю, существует ли вообще литературный якутский язык. Я спрашиваю не
для того, чтобы к ней вязаться, а просто мне интересно. У нее тонкие
якутские губы и очень кругленький якутский лобик без морщин. Может быть, вот
это - моя судьба. "Моя судьба" говорит довольно раздраженно, что у всех
народов есть свой язык, и якуты, видимо, не являются исключением. Но сама
она совершено не якутка и совершенно ничего про якутов не знает. Это мне не
подходит.
На сцену выходит гражданин-министр республики Саха Андрей Борисов. Он
же, по совместительству, худрук театра Ойунского, но говорит какие-то
глупости. Потом выходят устроители фестиваля Балдом и говорят, что это
фестиваль планетарного значения. От худрука республики Саха я решаю
отталкиваться: вот так выглядят настоящие якуты, в гардеробе, наверное, была
чистопородная казашка, для них оскорбление, если их принимаешь за республику
Саха, хоть я ничего в этом стыдного не вижу. У меня в кармане израильский
паспорт, я бы с удовольствием поменял его на Сохо вместе со всеми моими
долгами. Министр культуры Якутии дарит Балтийскому дому бочонок для кумыса.
Непонятно, кого они станут доить. Потом выходит народный артист Игорь
Дмитриев и начинает манерно выламываться. Он говорит, что искусство — это
ниша. И мы должны в ней по возможности отсидеться. Еще он сообщает, что он
готов на этой сцене поиграть, он не против даже, пожалуйста, с якутами.
Открывается занавес.
На сцену выходят человек семь пожарников в шкурах. Из царской ложи, из
которой убили Линкольна, раздается рев дракона. Моя жена, профессорская дочь
Женька, преподает в институте предмет "запись спектакля", и я стараюсь
утереть ей нос. Из глубины сцены выходит существо неопределенного пола,
похожее на певца Леонтьева в сапожках. Оно оказывается непосредственно
королем Лиром. Делает "ууууу". На переднем плане два офицера Балтийского
флота с кортиками, которые говорят "гур, дур, дур", значит язык все-таки
есть, советская власть его не истребила. Зря я волновался и спрашивал о нем
казашку. Вокруг строительные леса. Художника спектакля нужно усыпить. Сцена
похожа на эшафот или на опалубку перед заливкой бетона. На трех веревках
сушатся цветные индийские презервативы. Все актеры одеты в разнообразные
наряды, у кого что было, но у всех меховая оторочка и обязательный лисий
хвостик. Выходят три ослепительной красоты длинноногие дочки Лира. Среди
безумного шумного текста я распознаю первое знакомое якутское слово
"Коределия". Это она. Длинных ног совершенно не видно, но они угадываются.
На голове у старших дочерей золотые тотемные знаки, а у "Коределии" на
голове серебро. Появляется сильно переигрывающий шут, который все время
рыгает. Я понимаю, что нахожусь в татарской орде. Никто этого и не скрывает,
прежде всего художник. Роджер Мэннерс, граф Рэтленд, был бы потрясен судьбой
своего детища. При этом краем сознания я отдаю себе отчет, что я дешевый
сноб и для Shake-speares любая сегодняшняя постановка была бы одинаково
нелепой.
Неожиданно две старшие дочки начинают протяжный плач. Может быть, я
вообще попал в оперу. Ведь есть же Евгений Онегин в виде оперы и в виде
драмы. В центре сцены сиротливая дверь, около нее стоят два погонщика в
цирковых фраках, кажется, что они сейчас вызовут иллюзиониста. Король Лир -
Леонтьев мечется по сцене и кого-то ищет. Все-таки это не опера. Еще король
похож на Мишу, который жил в нашем доме на Гражданке и упал с шестого этажа
прямо на голову. Он был в командировке, всю ночь играл в преферанс и до
своего номера добирался по карнизу. С него он и сорвался. Но почти ничего не
случилось, только повредил себе немного один глаз. У Миши была кличка
"сперматозоид". И он тоже сегодня на сцене был бы не лишним. Но он сейчас
уехал в ФРГ, и бывшей жене и детям его все время там приходится разыскивать.
Но я лично представлял себе Короля Лира по-другому! Шута, я думаю, следует
совершенно упразднить: не могут все на сцене одновременно быть шутами. В
Орду является два рыцаря, может быть, это Глостер и Кент, в пьесе такого не
было, но это мелочи. Оба просто в костюмах из местной филармонии. Я не
понимаю, это якутский стеб или они так себе представляют англичан. Лир
бегает по сцене и все время что-то напряженно кричит. Может быть, это
Хан Тахтомыш, мне сегодня рассказывал о нем телефонный мастер. Он проработал
у нас четыре часа и теперь телефон соединяет только в одну сторону. Мастер
вообще собирался стать социологом, и у него много оригинальных идей о
татарском нашествии. Он уверен, что все ханы были русскими князьями.
Тахтомыш, по всей вероятности, это сам Дмитрий Донской. У них сходятся даты
рождения, и только одному Дмитрию Донскому было выгодно поджечь Москву.
"Хорол джуганин, бараган", - кричит король Лир очень гневно. Компьютер не
узнает таких слов и подчеркивает их красной полосой. Так ему и надо! Я ему
сейчас еще что-нибудь напишу по-якутски. Я понимаю, что в своей мизантропии
покушаюсь не только на весь уважаемый мною якутский народ, но и на святая
святых — текст Шекспира. Мне всегда очень не нравится король Лир. Унылый и
тщеславный неврастеник. Но якутского Лира необходимо унять. Я сам чувствую
себя Лиром: в день приезда моя старшая Гонерилья выгнала меня из моей
собственной квартиры на Гражданке, но идентифицировать себя с этим типом я
не могу.
Я думаю, что Регана - все-таки полукровка, у меня болезненная страсть к
полукровкам. Со старшей сестрой они долго перетягивают ковер в своем чуме и
о чем-то визгливо злословят. Приходит Эдмонд. Он появляется в белом
курортном костюме и в соломенной шляпе, как актер Боярский на гастролях. Зал
замирает. Игорь Дмитриев не зря ломался, что "хорошо бы тут мне что-нибудь
сыграть, но меня не отпускает Банионис", он ничего бы на сцене не испортил.
Мог бы сыграть кого хочешь, даже "Коределию". Говорил бы "дыр, быр, дыр",
никто бы ничего не заметил. Все-таки якутский - это язык средней красоты, но
я был уверен, что англичан так же раздражает, когда играют по-русски. Мне
мешает, что все актеры играют в цивильной одежде, только очень несвежей, и с
морскими кортиками. Но у Бутусова в "Калигуле" все римские патриции тоже
вылезают из помойки. Таинственный режиссерский ход. Король Лир вдруг сказал
"доллари", очень отчетливо.
Вероятно, актеры говорили вообще о своем, не по пьесе, о том же, о чем
говорила вся страна. А в зале были одни казахи, которых я сначала принимал
за якутов, и они тоже не бельмеса не понимали. А настоящие редкие якуты были
с театром Ойунского в сговоре.
Почти все действие происходило на эшафоте из свеженькой доски. В Якутии
мало корабельного леса, и это могло символизировать "богатскую" обстановку.
Эдмонд пробежал по сцене с двумя хохочущими шлюшками. Но, может быть, это
был Освальд, нужно посмотреть по пьесе. Я такого вообще не помнил. Пришло
двое в мерлушках. К шуту я постепенно начал привыкать, но чтобы совсем не
привыкнуть, я решил после первого акта сбежать. Я чувствовал, что у меня
терялись вкусовые стандарты. То ли спектакль был достаточно крепким, то ли
якуты меня просто убаюкивали. Рядом со мной на литерных местах спала
женщина. Видимо, это была критикесса из театрального журнала, это у них
считается очень профессиональным, сразу немного подремать. У Шекспира запас
слов двадцать тысяч, вдвое больше, чем у Бэкона и Пушкина. Как там они
справились в Якутии! В Израиле известно, что любой текст, переведенный на
иврит, становится в четыре раза короче. Это
колоссальная экономия бумаги и времени. Входит Гонерилья и гонит Лира
взашей вместе с его отрядом, я бы сделал это еще раньше. Лир сидит на
полковом барабане, а его отборные воины пляшут вокруг шаманский танец. Это
лучшая сцена спектакля! "Лир пурдуре король!" - говорит шут. Гонерилья как
фигуристка в прозрачном трико, но грудь не рассмотреть. Меня это интересует
в чисто этнографическом смысле. Приходит какой-то товарищ в шубе, похожий на
Александра Герцена. Графа Глостера играет заслуженный артист Федотов, но я
не могу понять, кто из них Глостер. Но меня успокаивает, что на сцене есть
мой однофамилец. Я думаю, что якуты - это все-таки потерянное еврейское
колено. Все три дочки по-якутски называют Лира "аба", это очень
подозрительно. Не хватало только, чтобы вся республика Саха, вся татарская
орда с фамилиями Степанов и Федотов двинулась в Израиль. Особенно после
того, как я оттуда уехал. Для меня бы это в Израиле было бы единственной
отдушиной.
Действие продолжается. Весь королевский двор по очереди
взбегает на эшафот, говорит слова, а потом с гневом отворачивается.
Удивительно сильные эмоции. Спектакль немножко напоминает театральное
представление в "Гекльберри Финне". В маленьком американском городке два
жулика — король и герцог - бегают голые по сцене и кричат. Я уверен, что
там, в далекой Якутии, артисты играют совсем в другой одежде, просто на
фестиваль они приехали кто в чем. А там по весне, когда кричат олени и идет
нереститься рыба, они не станут играть трагедию в этих линялых черных
костюмчиках. Эдмонд ходит по сцене с бутылкой и олицетворяет порок. На сцене
массу времени проводит один очень толстомордый, который в какой-то момент
режет себе руку офицерским кортиком. Это очень важный момент пьесы - теперь
я могу разобраться по тексту. Батюшки, ведь руку себе режет именно Эдмонд.
Кто же тогда плохой в белом костюме? Может быть, это и есть Федотов?
Половина труппы - заслуженные артисты. Я бы тоже очень хотел быть
заслуженным артистом. Я бы всем так и представлялся - "Михаил Федотов,
заслуженный деятель искусств Якутии".
На сцене вся кавалькада наконец перебирается ко второй дочери, от
которой я немного плыву. Она похожа на одну из моих бывших жен, с которой я
много лет не разговариваю. В охране два человека в противочумных костюмах.
Но все-таки стало больше пахнуть средневековой Англией. Кент похож на
зав.стойбищем, а герцог Корнуэльский на "Карьеру Артура Уи". Все жутко орут
неземными голосами. Зав.стойбищем сажают в колодки. Во рту у него
замечательный золотой зуб, который поблескивает под юпитерами. Мне бы такой
зубец очень не повредил. В общем, Шекспир тут навалял такую пьеску для
республики Саха, что атас. Лир видит того в колодках и остается этим очень
недоволен. Говорит: "Коахен каппабар ахха ухху!", грозит пальцем своим
пожарникам и убегает. Стало потише. Шут все-таки ничего себе шут. И еще мне
нравится Регана, на которой я мог бы жениться. Ее зовут Е.Сергеева, надо
будет запомнить. Красивое якутское имя.
Лир все время держится за очень длинный хвост какого-то животного, у
него такой символ власти. Девчонки все в мокасинах. Снова входит Е.Сергеева
вместе с Артуром Уи, у нее действительно красивые ноги и коса до колен. Я
торчу.
"Менкебехен Кент!" - говорит Король Лир. Я не перевожу.
Опять сцена с дочками и их очень сладенькими мужьями, все после
Щукинского училища. Лир притих и начинает ломаться. Я чувствую, что ажиотаж
спадает и начинается трагедия Шекспира. Жалко, что я не досмотрю до конца,
но я всегда не любил эту пьесу. Фантастика, как Лир заучил наизусть весь
текст. "Тях каграмон фист потуртах!" - я даже одну фразу не могу грамотно
записать. Если у входа по-прежнему стоят якутские молодчики, они могут
запретить зрителям уходить после первого действия. Регана - душечка!
Наконец-то я нашел язык и культуру совершенно без русского влияния. Я
даю республике Саха статус суверенного государства. С этим я могу уже
отправляться домой, но антракт все никак не начинается. Игорь Дмитриев с
Банионисом наверняка уже керосинят в буфете. Сто процентов. Лир залезает на
строительные леса и чуть оттуда не грохается. Надо же такого настроить!
Все-таки мне тяжело дается таежный якутский смех. Надеюсь, что Е.Сергеева
так не смеется. Толстомордый, который резал руку, начинает рвать на себе
тельняшку и становится похожим на матроса из "Мы из Кронштадта". Это мелкое
художественное воровство, я случайно его заметил, потому что за неделю до
этого видел фильм по первой программе. Если театр хозрасчетный, то
герцога-оленевода я бы рекомендовал сократить. Если это, конечно, не сам
Ойунский. Я решаю позвонить Ойунскому и порекомендовать им играть попроще.
Перед самым первым антрактом по сцене начинают катиться автомобильные шины.
Приехали. Моя соседка просыпается и начинает хлопать. И в ту же секунду
объявляют антракт. Вот это профессиональная выучка театроведа: она спит все
первое действие, но абсолютно точно вычисляет, что сейчас начнут катать
шины. Дома я говорю своей жене Женьке, что они там такой на своем наречии
устроили "турлым-бурлым", что она может не ходить. Это очень специфический
Лир, и я могу написать в театральный журнал за нее. Но вряд ли эти мещанки
меня опубликуют, хоть у меня половина текста вообще приведена по-якутски.
РЕПОРТАЖ 7
Ах, когда я вернусь. Галич
Все консервы третий сорт, даже миноги. Надо писать в день хотя бы
долларов на десять, а то при моей финансовой бестолковости протянешь ноги
елочкой. Все, что я выиграл на миногах, я проиграл на одалживании в рублях.
Надо менять тактику. Я еду по Второму Муринскому и пишу записку подруге в
Москву на Седьмую Кожуховскую. Это принцип создания Нью-Йорка: с севера на
юг идут Муринские, а с запада на восток Кожуховские. Она живет на седьмой. Я
ее еще не разу не видел, но мне так понравилась ее рука, что я предлагаю ей
вместе делать журнал по раннему развитию детей. Моя жена Женька говорит, что
я рехнулся. И чтобы я не рассчитывал, что мне удастся на старости лет еще на
ком-нибудь жениться. Хватит и того, что я испортил жизнь ей и еще десятку
женщин. Подходит кондуктор и просит два рубля за проезд. Еще вчера был
рубль. Карточку я потерял. Карточка на трамвай сделана из папиросной бумаги.
Из нее можно было закручивать козью ножку. Проезд теперь стоит 25 центов.
Это не много, но трамвай все-таки очень старый. На углу Институтского
проезда 12 берез. Если разделить стоимость проезда на березы, получается по
два цента за березу. Я целых двадцать лет мечтал их увидеть, и цена
недорогая. Невероятно, до слез красиво. Красненькие, наверное, клены. Я
перестаю думать о деньгах и начинаю рассматривать старух. Они в транспорте
не платят. Я тоже хочу стать старухой. При такой нервотрепке это не за
горами. Мне не заставить себя заниматься с гирями. Бегать по улицам
откровенно лень. Еще год назад я таскал по иерусалимским лестницам
холодильники. Но родина расслабила мои члены. Может быть, это старость. Это
золотая осень. Мы проезжаем мимо радиотехнического политехникума. В трамвай
садится двадцать семь студенток. Нет, это еще не осень. Удивительные лошадки
учатся в радиополитехникуме. Интересно, на кого они там учатся с такими
ногами, с такой необыкновенно веснушчатой грудью. Загадка. Проезжаем
Евроавтосервис. Метро Пионерская. В ведрах продают бруснику. Георгины по
двадцать пять рубликов штучка. Что все-таки у меня было две недели назад в
голове, что я не продал тысячу долларов по двадцать рубликов. Практически по
георгинчику за доллар. А сейчас бы я купил две тысячи георгинчиков. Слепой
просит милостыню в метро. Слепых не гоняют. Я зажмуриваюсь и слушаю рев
метро. Черта с два мне кто-нибудь подаст! У меня вид бомжа, но чужого,
заграничного. А я свой! Я вместе со всеми поддался панике и грабил
Бадаевские склады. Я накупил каких-то несъедобных селедочных хвостов из
буржуазной Эстонии. Не может быть, чтобы это оказалось случайной банкой. У
селедок не бывает столько хвостов. Где-то должны скопиться веснушчатые
грудки. Эстонцы жрут эти грудки сами и над нами глумятся. Селедку они жарят
на сковородке. Если вы никогда не пробовали жареной селедки, то я вам очень
рекомендую съездить в Таллинн. Это редкая мерзость. Я терпел этот аромат
ровно восемь лет. Таллинн, улица Лейнери, дом 17, возле Кадриорга. Это
абсолютно точный адрес. Можете проверить, там наверняка еще пахнет.
Очередь за пенсией. На почте выдают продуктовые наборы. Бабка берет 20
кг. муки и 15 кг соли. Бабка, зачем тебе столько соли? Но она молчит. На
перегоне Лесная - Площадь Мужества, "и немедленно выпил", где провалилось
метро, стоят две мастерские "Шиномонтаж". На редкость безобразное слово.
Потом черной краской написано "партия Лимонова". Ни разу не видел "ху.." или
другие части тела. Видимо, изменилась сексуальная активность населения.
"Я не собираюсь рожать тебе третьего ребенка!" - говорит моя жена,
профессорская дочь Женька. Я считаю, что это достаточный повод для развода.
У всех уже внуки, только у меня, старого идиота, бес в ребро, заботы
прежние. Одна женщина спросила меня в троллейбусе, много раз извиняясь, это
сын или внук. Чтобы ко мне не обращались с такими вопросами, своего
накачанного одиннадцатимесячного сына я вынужден в транспорте вертеть в
руках и подбрасывать вниз головой - внуков так не вертят. Я это точно знаю,
у меня четыре внука, двое уже в школе. Моим малолетним сыновьям эти
школьники приходятся племянниками.
Вечером мы играем в покер. Это ритуальная игра - мы играем раз в десять
лет. Когда-то мы играли раз в неделю. Десять лет назад мы играли на
Клондайке. В шерстяных носках с налипшими сосульками. Мы знаем все друг о
друге, о наших бывших женах, романах, любовницах. Брат Рыжего пришел после
армии, и его было не узнать. Он стал каким-то слишком практичным. Это было
сорок лет назад, но мы все равно твердим ему, что после армии он очень
изменился. Мы даже не становимся стариками, просто десять лет все немного
сдали. Клуб профессиональных Дед Морозов. Вызовов нет, и в наклеенных седых
бородах и в белоснежных париках три Дед Мороза играют в покер. Я не седею,
потому что я бреюсь наголо или просто я провел половину жизни за границей.
Рыжий тасует колоду и рассказывает нам о своей поездке в Америку: "На
углу 62-й улицы я попал в сексуальный центр, и мне там предложили услугу за
двадцать пять центов. Мне было просто очень интересно узнать, что он могут
сделать на эту сумму. Меня завели в темную комнату, а потом открылась
шторка, и две бабы катались на роликах, негритоска и рыженькая. В одних
роликах. Только в кабинке жутко пахло. За двадцать пять центов можно
смотреть пять минут".
Ты сдавай.
Почем чип?
По рублю.
Очень дорого. Игра будет слишком резкой. Рыжий, тебе же самому с твоей
техникой не выгодно. Ты сможешь играть только на комбинациях.
Убирайте, убирайте всю еду. Маркуша, нет времени.
До скольки метро?
Сайра - дрянь, самопал.
Слушайте, а сколько карт должно быть в колоде?
Мы играем без шестерок. Тридцать две или тридцать шесть.
Марк, брат Рыжего, сдает и рассказывает, что с женой у него отношения
средние и он на всякий случай купил себе комнату в коммунальной квартире.
Трое соседей. Но они не мешают. Он уже десять раз предлагал разным
женщинам там переночевать, но почему-то все отказываются. Раньше не
отказывались. Начальнице своей предложил два раза, но она тоже отказывается.
Маркуша, ты же у нас еще орел. Сколько тебе лет?
Пятьдесят девять.
Вот я и говорю!
- Пас-пароль.
- Пас.
- Пас. Кто сдает?
- Кто спрашивает.
- А помните Раечку? Единственная была у нас партнерша женского пола,
которая прилично играла в покер.
- И Теня еще был.
- Теня не партнерша. Теня - сын корейского генерала!
Теня был одним из легендарных университетских картежников. Жесткий,
умный кореец. Прообраз нового русского. Кажется, он таким и начинался, но
погиб в катастрофе. Я встречал его лет восемь назад в израильском самолете.
Когда-то я проиграл ему в покер сорок пар женских трусов из Гибралтара.
Трусы были прямо с торгового парохода. Теня потом жаловался: просыпается
дома утром, а его жена с благодарностью целует. А он просто не успел свой
выигрыш спрятать. Дочка, копия Тени, живет теперь где-то в израильском
киббуце. Прообраз нового израильского.
- Двадцать и двадцать сверху.
Только ответил.
Открываемся.
Три вольта.
И все?
Ты помнишь, как ставить буржуйку?
Буржуйка не понадобится. Мне две карты. Город они отопят. Вот света
может не быть. Утром два часа, вечером два часа.
Надо запасаться свечами. Будешь отвечать? Не очень дорого.
А я еще уксуса взял две бутылки. Сними.
Что ты с ним будешь делать? На Тургеневской площади в ларьке я видел
приманку для крыс - пять рублей баночка, не подорожало. Может, стоит
запастись? Блант.
Оверблант. Лучшее, что я вчера взял - это подкладки из г. Котлас.
Женька сказала, что их нужно прикалывать к штанам булавками.
Может не быть булавок. Меняемся.
Тете Наде стало жарко в синих байковых штанах. И пять сверху.
Рыжий сдает и разговаривает: "...а потом я иду по галерее, и стоят три
умопомрачительные красавицы. И одна мне говорит: всего пять долларов, но не
мне, а в кассу. И заводит меня в темную кабинку, а сама, я так понимаю, за
пятерку спешит раздеться. Но снова поднимается шторка. Вообще в темноте в
этих вонючих кабинах довольно неприятно сидеть. И она действительно
раздевается, но за стеклом, за толстым. Пуля не берет. Раздевается она
здорово. Я получаю большое эстетическое наслаждение. Прекрасно сложена,
высокая грудь. Но вот в самом конце она преподносит небольшой сюрприз и
немного снижает мне удовольствие. Один известный режиссер называет интимные
части своих актеров манюрка и чечирка. Манюркой называется и сама
обладательница манюрки. Одним словом никакой манюркой там не пахнет. Девушка
моя раздевается, и выясняется, что там имеется основательный прибор".
Ты не тяни, Рыжий, сдавай, в метро пускают до половины первого.
Нет ничего грустнее, чем покер Дед Морозов через тридцать лет.
В городе театральный бум. Половина спектаклей идет в зале, а зрители
сидят на сцене, или - и действие, и зрители на сцене, а зал завешен
тряпочками и подсвечен прожекторами. Много зрителей на сцене не разместишь,
поэтому на все эти спектакли ломятся. Это что-то новенькое. "Ты просто серый
и не знаком с театральной практикой последних десятилетий, — говорит моя
жена Женька. - Патриарх всех творческих исканий, режиссер Анатолий Васильев,
сидит в подвале на улице Воровского в Москве и показывает свои опыты десятку
зрителей раз в неделю по записи. Есть еще знаменитый Ежи Гротовский, поляк,
который уже давно обосновался со своей студией в Испании. Чем он занимается,
вообще неизвестно никому, кроме Васильева, который к нему раз в год
приезжает. Гротовский раз в год пускает Васильева. Они строят
театр-монастырь, не для зрителей, А ДЛЯ ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДУХА В АРТИСТАХ.
Актеры - служители культа театра, они работают не на продажу. Чего и тебе
желаю!"
- Что ты тогда будешь есть? Мне и так никто ничего не платит! Кстати,
Женька, что у нас сегодня в театре?
"Двенадцатая ночь" в Молодежном. Это, наоборот, очень демократический
театр. Зрителей много, всех пускают, сегодня, после того, как забили все
проходы и ступеньки, вынесли дополнительные лавки и поставили прямо на
сцене. Так что и здесь зрители сидят на сцене. Как раз то, чего ты не
любишь.
В Молодежном действительно много молодежи, ходят парочками и большими
компаниями. А в этот раз пришли еще школьники, какого-то не очень старшего
класса, к тому же приезжие. Поведением такая публика отличается самым
свободным, я вообще бы их никуда не пускала. Но спектаклю это не помешало,
потому что "Двенадцатая ночь", наверное, самое раскованное представление в
городе. В нем артисты бесятся, дурачатся и оттягиваются, как хотят. Это
веселый актерский капустник на тему комедии Шекспира. Такому — почти
клоунскому, пародийному — прочтению комедии не мешали даже школьники,
постоянно покидавшие свои места и шествовавшие к выходу. Дело в том, что в
Молодежном зал устроен так, что ряды амфитеатром поднимаются от площадки,
горизонтальных проходов нет (места вообще очень мало, это тесный маленький
театрик) и, если какой-нибудь идиот-зритель вдруг захочет посреди действия
сходить в туалет, ему приходится спускаться на площадку и топать вдоль
первого ряда, задевая плечами артистов. Ну уж в "Двенадцатой ночи" артисты
таким зрителям спуску не дают! Каждого школьника встречал и провожал такой
град шуток и острот, что можно было подумать, не "подсадка" ли это - не
специально ли тут бродят эти юные дарования? Но тут ребятки нашли где-то в
фойе электрический щит и чуть не лишили весь театр света... Пришлось милицию
вызывать, но спектаклю эти внесценические обстоятельства не помешали.
На сцене стоит парковая скамейка. И все! За ней — ряд блестящих ширм,
сквозь которые на сцену впрыгивают, вползают, вбегают, вваливаются
персонажи. На скамейке они разваливаются и, как положено полупьяной уличной
ватаге молодых бездельников, горланят песни и рассказывают скабрезные
анекдоты. В первый момент зрители немеют от удивления (наверное,
предварительное почтение к имени "Шекспир" есть у всех, даже не слишком
образованных), но потом все расслабляются и беззаботно веселятся четыре часа
подряд.
Ну кто, скажите, поверит, что вот этот не самый сытый артист К.,
получающий зарплату 15 долларов, и есть богатый аристократ герцог Орсино,
который считает десятками свои корабли в море и умывает руки в розовой воде?
Или что эта востроглазая казачка У. с милым южным говорком — и есть
неприступная красавица, владеющая замком с видом на море? Никто не поверит.
Как никто не поверит в то, что этот самый герцог дружил с мальчиком-пажом и
не замечал, что это не мальчик, а девочка, и в то, что графиня влюбилась в
эту девочку-пажа и не могла отличить ее от брата-близнеца, с которым
повенчалась. И не верьте! — предлагают нам артисты Молодежного. Будем по
этому поводу хохмить и острить всеми возможными способами, а на несуразицы
сюжета не стоит обращать внимания. Кончится все хорошо, и все об этом знают
заранее.
А в антракте развеселая компания — не из шекспировской Иллирии, а с
1-й Красноармейской, из публики - решила сфотографироваться ...прямо на той
скамейке, что стояла на сцене. Артисты как раз выходили на последний акт и
успели к вылетавшей птичке. Хватит тебе о театре?"
Уже давно хватит.
РЕПОРТАЖ 8
Ах, когда я вернусь. Галич
За два дня газоны покрылись листьями. В Санкт-Петербурге дует сильный
холодный ветер. Может быть, он дует с Балтики. Я ее еще не видел. С таким
названием ездят только бочки с преуспевающего пивного завода. Пиво
подешевело, а аппетит за последние дни значительно снизился. В поезде Москва
- Ленинград в обычном купированном вагоне кормят завтраком. Дают самолетный
набор и копченую колбасу не по зубам. Москва - это не Россия. Такой перепад
я видел только в Берлине. Западный турист переезжал в Восточный Берлин и
начинал трепетать от ужаса. Москва - это нормальный европейский город. Не
бедный и не наглый. В метро и в лифтах - светло. Чистая рябина на деревьях.
Целый асфальт во дворах. Собаки породистее нас. В Москву, в Москву!
В Петербурге решена проблема старушек. Обычные люди, не старушки, ездят
на автобусе с пометкой "Т". Это большие автобусы, довольно чистенькие, с
мягкими сидениями. Всегда можно культурно ехать сидя. Пьяных в них нет.
Ходят такие автобусы очень часто, очень быстро, и если пассажиров нет, то
понапрасну они не останавливаются. Но уж если они видят пассажира, то и
подождут тебя, и двери придержат. Только если ты не старушка. А для старушек
существует специальный вид автобусов, без пометки "Т", которые ходят редко и
медленно. Вот туда они почему-то все и лезут. Представляете, едет автобус,
набитый старушками, останавливается около базара, и туда втискивается еще
куча старушек. Висят на подножке, орут, но все равно рвутся внутрь. Комедия,
сколько их набивается. Денег они не платят, потому что по пенсионным
удостоверениям в этих автобусах им платить не нужно. Езди сколько хочешь,
вот они и ездят. Если вы не старушка, я вам советую ездить в "Т".
Виктор Суворов продается на книжных прилавках, но его не упоминают. Как
будто его нет на свете и военная история двадцатого века не переписана
набело.
Я еще не был в Царском Селе, я еще не был в Павловске. За город не
выбраться, мой день посвящен выживанию.
Сорокалетняя молодящаяся доцент выпила на кафедре и дальше ничего не
помнит. Очнулась во дворе без сумки и пальто уже под утро. Зав.кафедрой тоже
ничего не помнит. Кажется, не изнасиловали, но она не помнит.
Мой социальный статус очень низок. Ниже, чем в Израиле. Там я относился
к подклассу мелких ремесленников - развозка мебели. Здесь я просто — никто.
Бывший врач. Счастье еще, что никто не спрашивает: "Вай, итс э найс бизнес!"
Никому не известный писатель. Израильский паспорт тоже меня особенно не
красит. Евреев на улицах я не вижу. Может быть, они остались только в
правительстве. В семидесятые годы был анекдот: "Последний еврей! выключите
за собой свет в Шереметьево!" Сейчас свет будут выключать в Кремле. Но от
политики я очень далек. И голосовать не хочется ни за кого.
Говорят, что антисемитизм усилился, но я не чувствую. За три месяца
одна-единственная женщина, глядя на рекламу петровских сигарет, начала
кричать, что ее придумали евреи.
После выступлений Макашова уличный антисемитизм не стал заметнее.
Ленфильм занят чеченцами. Они бродят по коридорам и страстно говорят о
своем. И на своем. Леша Герман переделывает старую картину. Больше просто
никого нет.
Уборные заколочены.
Все время так хорошо, что сердце выпрыгивает из груди. Мне уже
девяносто второй день хорошо. Мне все еще не привыкнуть.
Кое-где трехметровыми буквами написаны хорошие слова про советский
народ. Дорого снимать. Пьяных намного меньше, чем раньше, на тротуарах никто
не лежит, даже доценты. Возле нашего метро несколько постоянных пьяных
парочек с перебитыми мордами, похожи на пьяных индейцев на Западе Канады.
Федя говорит: "Послушай, одну вещь тебе скажу, пожили здесь, а теперь
давай возвращаться в Иерусалим". Я обещаю ему Деда Мороза, мне не объяснить
трехлетнему мальчику принцип мышеловки: Израиль всех впускает, но никого не
выпускает.
Музеи мертвые. Музеи в музее. Смотрители спят и с них можно тряпочкой
вытирать слой пыли. Через сто лет они проснутся.
Русский музей очень вялый. Но я первый раз в жизни увидел Филонова.
Застыл как вкопанный и еще долго приходил в себя. Мощнее всего окружающего
на пять порядков. Мировая провинция и скука. Но Олег Киреев, дружок Верника,
сказал мне: "Не надо трогать, сука, моего русского музея!". Но все равно,
Филонов мощнее всех.
До друзей, в основном, не дозвониться. Моя жена, профессорская дочь
Женька, не была на родине пять лет, но этот процесс коснулся уже и ее. Связь
оборвалась, и в поток второй раз не войти. Я понял, что возвращение нельзя
связывать ни с какими людьми, может быть, только с мамой. Но равнодушие
бывших знакомых и друзей невероятное. Оно сравнимо только с финалом "84
года" Орвелла. У кого-то осталась капля тепла, но тоже не к тебе,
несуществующему, а к памяти. Возвращаться можно ради жизни, ради творчества.
Ради творчества, которое не кормит.
Актер Александринки, любимец петербургских театралов Леша Девотченко
получает четыре сотни рублей в месяц. Двадцать долларов. Это актер, который
может все.
Лучшие художники, которых я видел, не продали ни одной картины. "Да
ведь и я продал только пару десятков своих книг", - тщеславно думаю я, и
надуваю щеки. Меня греет идея элитного искусства. Но все--таки
актерам хочется есть, и все спектакли, которые я видел, прекрасно могли бы
идти со зрителями в зале, а не на сцене. Выручка пошла бы актерам на обед. В
спектаклях без зрителей я не вижу ничего кроме позы. У книг должен быть
нормальный тираж, а картины висеть в галереях. Но они не висят, потому что
нет спроса. И на меня нет спроса.
Это не обидно. Мне не хочется печататься в России. Мне не хотелось
печататься в Израиле. Успеть бы написать все, что хочешь. И немедленно
сжечь.
Вина "Изабелла" и "Краснодарское шипучее" по доллару. Дома выясняется,
что на свету " Изабелла" выглядит подозрительно. Можно будет зимой
кому-нибудь подарить.
У меня нет трудовой книжки. И пенсии. Непонятно, где и чем я занимался
всю свою жизнь. Можно еще выбросить паспорта, назвать себя человеком солнца
и жить под мостом. За пенсией обращаться не к кому. Если кто-нибудь хочет
платить мне пенсию, то можно посылать мне по Интернету. Я уже почти выучил
свой адрес etropp@mail.cl.spb.ru. Кроме пенсии меня интересуют все
материалы по раннему развитию детей.
Федьку в три года взяли в хоккейную школу, он уже очень прилично
катается. Я рассчитываю на пенсию из NHL, поэтому я готовлю его в хоккейные
вратари. До того, что он станет полевым игроком, мне не дожить. Но я
вспомнил, что Третьяк встал в сборной в шестнадцать лет, и по три раза в
день мы кидаем друг другу теннисные мячи. Я уже сам стал кидать мячи с такой
точностью, что за одно это государство должно платить мне пенсию.
Неужели придется переться за ней в Израиль? Меня не посадят за долги,
только если вернуться туда к пенсии, в шестьдесят пять лет. Но можно
вернуться в шестьдесят четыре. Отсидеть год в долговой тюрьме и кроме пенсии
получать еще социальные надбавки. Но если вернуться в шестьдесят три и
отсидеть два года, то после тюрьмы они обязаны будут обеспечить меня еще и
жилплощадью. В тюрьме тепло, дают бумагу и ручки. А пытают вообще только
тех, кого подозревают в связи с еврейским подпольем. А я с ним не связан. До
пенсии еще целых двенадцать лет, но я люблю строить планы заранее. Самое
страшное, если в конфедерацию бывших народов России возьмут еще и Израиль.
Тогда вообще не будет пенсии, и посадят раньше.
Все цены подскочили и застыли. Доллар пошатнулся, а сгущенка в
универсаме стоит тринадцать рублей вместо четырех. Я не могу позволить себе
сгущенку за полтора доллара. "55 копеек третий пояс". Свастика на столбе.
Лимоновцы. "Русская партия национального единства". Иногда такой знак на
серых подростках, которые раздают у метро газету. Они не настоящие, это
что-то среднее между Орвеллом и Стругацкими.
Моя племянница Яня приходит ко мне заниматься английским. Мы читаем с
ней "Прайд энд преджидиз", и она очень переживает за мистера Дарси. Янька -
психолог. Она учится на третьем курсе и просит не считать себя идиоткой.
Ирка Сыромягина привела к ней вчера парня и сказала, что с ним можно будет
завести семью. Я ее спрашиваю, кто он по профессии или хоть чем он
занимается, какие он выдавливает из себя слова. Пусть не про работу, но хоть
про что-нибудь. Но она пока не вспомнила. Парня зовут Серега. Очень
подходящее имя, чтобы заводить семью. Они с Серегой пошли в парк и жгли там
костер. Я прошу Яню пока с Серегой ничем не заниматься, пока не выяснится,
что у него за душой. Ирке Сыромягиной я обещаю оторвать голову.
Я подумал, что Василий Иванович живет в нашей коммунальной квартире
пятьдесят лет. А я, как Иосиф Сталин, хочу согнать его с насиженных мест, от
родной бани, от зассанной лестницы, по которой он скорбно поднимается. С
родной Петроградской я отправляю его, декабриста Лунина, в ссылку. Пусть и в
отдельную квартиру, на которую эта сволочь не хочет размениваться, но
все-таки в ссылку. Я горжусь тобой, Василий Иванович! Я вынужден бороться с
тобой, потому что профессорская дочка строит из себя неизвестно что и не
хочет разделять с тобой коммунальные удобства! Но нет такого закона, чтобы
тебя, как мирного чеченца, изгонять из родного аула! Нет такого закона!
К величайшему сожалению, нет!
Женька! Что там сегодня о театре?
"Российскую театральную премию "Золотая маска" дали спектаклю Додина
"Пьеса без названия". Это чеховский "Платонов" — недописанная
многостраничная вещь, не предназначенная для постановки. В процессе
репетиций Додин постепенно сокращал и урезал текст, удалял персонажей, и в
конце концов осталась история про пьяницу Платонова и его женщин. Эти
женщины — толстая неинтересная жена, стервозная бывшая возлюбленная,
генеральша бальзаковского возраста и юная глупенькая дамочка — ожесточенно
домогаются его усталого тела. Трудно понять, чем привлекает их этот
задерганный, неопрятный тип, постоянно либо выпивший, либо с похмелья,
который к тому же нисколько не любезен, а наоборот, груб с ними, ведет себя
по-хамски. Впрочем, все в спектакле ведут себя по-хамски, кричат друг на
друга, скандалят на глазах у всех, в семейных склоках участвуют все без
исключения — слуги, гости, официанты, богатые евреи, скупающие имения
русских помещиков, и наемные "киллеры". Какой уж там целомудренный Чехов с
его "подтекстами" и "настроением"! Голые женщины и, что особенно противно,
голые мужчины, задыхаясь от жары и похоти, увлекают друг друга в липкие
объятия. А чтобы слегка освежиться — ныряют в настоящий бассейн с
зеленоватой непрозрачной водой.
Додин любит все натуральное. Верховенский в "Бесах" на глазах у
проголодавшихся на девятом часу спектакля зрителей уплетал целую вареную
курицу. А тут — натуральный водоем, натуральный дождь, натуральные душевые.
И жара тоже натуральная — в зале плюс тридцать. Актеры купаются, плещутся,
а зрители парятся в пиджаках и свитерах. Такая вот душная российская
действительность по Додину".
Женьку не увлекают голые мужчины, в остальном она решительная
поклонница Додина. Женька! Когда мы сможем разжениться?
- Даже не рассчитывай! Будешь жить как миленький.
- Неужели тебе не скучно жить столько лет с одним человеком?
Мы уже женаты пятый год. Скоро серебряная свадьба!
РЕПОРТАЖ 9
Ах, когда я вернусь. Галич
ГОД 1999. Я УЖЕ ЦЕЛЫЕ СУТКИ НЕ ПРОИЗНОСИЛ СЛОВА "ЕВРЕЙ". И џ УЖЕ МЕСџЦ
НИчЕГО НЕ СЛЫШАЛ ПРО ЕВРЕЕВ. НИ ХОРОШЕГО, НИ ПЛОХОГО. МОЙ ПРИџТЕЛЬ
ВОВКА НИКОЛАДЗЕ, С КОТОРЫМ МЫ ВМЕСТЕ В 19 ЛЕТ РАБОТАЛИ САНИТАРАМИ,
СКАЗАЛ МНЕ КАК-ТО НА ДЕЖУРСТВЕ, чТО УЖЕ СУТКИ НЕ ДУМА ЕТ ПРО ЖЕНСКИЕ ПОЛОВЫЕ
ОРГАНЫ. ЭТО У НЕГО БЫЛ РЕКОРД. ВОТ В ИЗРАИЛЕ ТАКОГО БЫТЬ НЕ МОЖЕТ.
Целый год я не возвращался к своим заметкам.
Я БЕРЕЖНО ОЩУПЫВАЮ СЕБЯ И ПЫТАЮСЬ ПОНЯТЬ, ИЗМЕНИЛСЯ ЛИ Я ЗА ГОД. Я ТРИ
РАЗА ГОЛОДАЛ ПО НЕДЕЛЕ И СБРОСИЛ В ОБЩЕЙ СЛОЖНОСТИ ОКОЛО ТРИДЦАТИ
КИЛОГРАММОВ. " Лучше умереть, чем голодать", - пишет Шекспир в одной из
своих пьес, и я с ним согласен. Я пишу эти заметки для себя и не считаю их
прозой. Эти тридцать килограммов - это почти целый человек. Одна девушка,
которую я любил, весила всего 42 килограмма. Мне нужно было всего еще раз
поголодать - и вообще не нужно никаких женщин.
Первые восемь репортажей опубликовали в лос-анжелесской Панораме и
заплатили мне за них двадцать долларов. Ровно 2,5 доллара за репортаж. 75
рублей. Это приличная сумма. Сегодня на них можно купить 17 батонов
пшеничного хлеба, который я люблю. Это единственное, что мне удалось
заработать за год. Правда, сегодня мне предложили сразу две работы.
Заниматься с десятимесячным ребенком в Чикаго и вести отдел сексуальных табу
в виртуальном журнале. Я написал родителям ребенка, что я согласен, но я
нахожусь довольно далеко от Чикаго. В этом месте я почему-то перешел на
иврит. Я в России, написал я, зе ахарей Полин, это такое место на земле
между Финлянд энд Терки, и пока ответа не последовало. Видимо, хасиды:
э-мейл начинался со слова "Шамир". Я соскучился по хасидам. Если я встречу в
метро человека в черной шляпе, мне будет не удержаться - я брошусь ему на
шею. В прошлом году такой остроты чувств еще не было.
Я решаюсь вернуться к заметкам только из уважения к написанному тексту.
Его нельзя бросать неоконченным.
Я многого достиг за год, но меня больше не интересует хронология
событий, я пытаюсь спасти только самые важные для меня куски.
1998. Я придумал, как без операции увеличить мужскую потенцию. Я не
знаю, можно ли об этом открыто писать, потому что боюсь урологов.
Собственно, они сами навели меня на гениальную мысль. Все газеты полны
объявлений, как в любом возрасте простой операцией увеличить вам мужской
кровоток. Дальше все элементарно просто. Вместо платной ...
