Александр Этерман. Мандарин
страница №2
...в себе (ихеще можно было развесить по стенам, он так и сделал, но потом многие снял -
после того, как в квартире появились традиционные шелковые ширмы и
занавески), ухаживал за цветами и даже пытался читать книги, причем
последнее оказалось совсем уж бесполезным делом. На короткое время у него
завелась молоденькая китаянка, которая должна была не то вести, не то
украшать дом, миниатюрное создание, не попросившее ни франка после того, как
стала его любовницей - собственно, наложницей, ибо они почти не
разговаривали. При других обстоятельствах ему трудно было бы с ней
расстаться, но, к счастью, привычки и знакомства уже опадали, как листья в
октябре - ноябре. Все требует времени, даже бессмысленное ожидание, и хотя
не очень-то принято переживать, пока его в достатке, а впереди - десятки
плодотворных лет (однако стоило бы по крайней мере задуматься - отчего его
так много), скоро оказывается, что и в спешке и в неуютице оно течет быстро,
бездумно и совершенно невозможно уловить, что теряешь, безропотно подчиняясь
его ходу, - вот так стареешь, одинаково страдая и от избытка, и от
недостатка. Так что, если хочешь постареть с толком, сохранив душевное и
телесное здоровье, равновесие и трезвый взгляд, нужно жить отдельно от
времени, не вмешиваясь в его ход, - ты сам по себе и оно само по себе, - и
это, может, единственное, что ему по-настоящему удалось.
Да, это самоуничижение - все время повторять себе, насколько ты мал, -
равно как и смотреть под ноги и по-старчески щупать палкой землю, -
самоуничижение, но, споткнувшись, уткнуться в нас носом - это унижение, и
потому давайте-ка сочтемся. Может быть, - и вряд ли это новая мысль, но
только кто мог это сказать? - путь, избранный Францией и Европой, вернее,
европейцами, - сделать людей счастливыми, переустраивая природу и общество,
- словом, мироздание, - сделав их прежде всего богатыми, столь же осмыслен и
плодотворен, как, скажем, замысел изменить климат или отопить мировое
пространство с тем, чтобы в январе не замерзать в своей квартире, то есть
устранить холодную зиму как факт, - недаром один мыслитель предпочитал
разводить у себя дома пресмыкающихся, - даром что они змеи и аллигаторы, - а
не теплокровных. Это, может, и неплохой путь, и простой, и решительный, но
очень уж он расточителен и уж слишком быстро растет на этом пути энтропия. В
конце концов, тому, кто не хочет топить в квартире печку или камин, проще и
надежнее обогреваться при помощи физических упражнений - это, по крайней
мере, бесплатно.
Солнце просияло, проткнув облачко, как все в Китае, напоминавшее
дракона.
Дело, однако, не в этом, не в этом, не в том, что жалко времени, денег
и ресурсов, дело в экологии, в воде, в атмосфере - сколько же угля будет
сожжено, воздуха отравлено, пока наши умники поймут, что от печек
европейская зима теплее не станет, а если избыток углекислого газа в
атмосфере и изменит среднеянварскую температуру в Лондоне, то много раньше
основательно подтают полярные ледовые шапки и этот самый Лондон окажется под
водой. Беда в том, что ущерб, который наносит сама себе европейская
цивилизация, - худший из возможных видов ущерба, ибо он непоправим, ибо
обратить вспять выветривание - все равно что реку, все равно, что жизнь
будет только хуже, уровень энтропии никогда не понижается, не стоит и
пытаться. Стало быть, весь расчет на безграничность ресурсов, но ведь мы-то
знаем по крайней мере с восемнадцатого века, что земля круглая, а мир тесен,
поэтому г-жа де Помпадур и сказала: "После нас хоть потоп", а не: "Все будет
о?кей", может быть, имея в виду как раз ледовые шапки. Поэтому-то только в
Европе все так быстро и, увы, необратимо меняется - девятнадцатый век
разительно непохож на восемнадцатый, восемнадцатый - на семнадцатый, эра
паровоза - на век Просвещения, а век Просвещения - на эпоху Великих
географических открытий. Разумеется, вехи, события, эпохи, пестрота, но
всегда главное отличие - следующая расточительнее предыдущей. Те, кто
полагает, что колонизация чужих земель - дело стоящее, еще пожалеет, когда
земли все выйдут, а привычка останется.
Назад нет хода - это и называется "прогресс". В Азии все, напротив,
столь неизменно, что это, несомненно, и есть "отсталость" - там никогда не
исключено возвращение по собственным следам. Это оттого, что в Азии всегда
знали - ибо все, что там известно, известно с незапамятных времен, в том
числе цена некоторых изобретений: все, что необратимо - трагично,
собственно, трагедия - это и есть необратимость, необратимая череда грустных
событий, смотри "Короля Лира", вдобавок, вовсе не обязательно необратимость
пугающая.
И не в том дело, чтобы не изобрести пороха, - кстати, его китайцы и
изобрели, - а в том, чтобы не позволить пустяковому и неподконтрольному
изобретению изменить систему общественных ценностей, - и ради этого даже не
жалко упустить возможность перевооружить армию огнестрельным оружием. Всякая
перемена к лучшему, переход к новому лишь оттого, что оно в чем-то более
эффективно, должно быть дважды отмерено, ибо оно попросту губительно, если
не продиктовано необходимостью, начальной внутренней необходимостью. В Китае
и Японии до сих пор лечат иглоукалыванием, почти без лекарств, а смертность
там самая низкая на свете. Огнестрельное оружие позволило испанцам завоевать
Южную Америку, а - предположим - англичанам - Северную, именно это потом
назвали открытием Америки. По ходу дела под корень вырубались религии, расы
и цивилизации, задним числом их объявляли примитивными под тем предлогом,
что они не знают колеса и не способны сохраниться антропологически под
европейским гнетом, хотя на самом деле они были, наверное, просто слишком
деликатны - или же, тоже здравое предположение, - настолько непохожи на
европейцев, что, в отличие от китайцев, не могли им пассивно противостоять,
- так вполне здоровые полинезийцы гибли поголовно от завезенных европейцами
микробов, а столь же здоровые негры - нет. Но, боюсь, сами европейцы
пострадали от своих ружей не меньше, чем туземцы, с той разницей, что они
этого еще не поняли, - кстати, эти самые ружья попали в руки
североамериканских индейцев, и что же - ничего, их это не изменило, не то
что водка и карты - ни новых ценностей, ни новых понятий, ни тяги к
завоеваниям и оседлой жизни - в то время как европейцы, завоевавшие страну,
создали там новую культуру и, наверное, новую нацию, как это - револьверы и
стетсоновские шляпы - и немедленно ввели уже отмененное в Европе рабство.
Когда их потомки выпотрошат Америку, им - за неимением лучшего - придется
отправиться на Луну или на морское дно - и таким образом человечество, может
быть, от них избавится. Нет ничего особенно плохого в изобретениях, если
только они не определяют за нас наши задачи, не заставляют за себя
расплачиваться и не создают ощущение могущества и вседозволенности. В
противном случае мы быстро убеждаемся, что есть вещи похуже, чем война.
А суть дела в том, что человек не создан для того, чтобы жить в
меняющемся мире, в свою очередь, мир, созданный на потребу человеку, тоже не
рассчитан на быстрые изменения. Поэтому "менять" - почти тождественно
"разрушать", особенно если держать в уме "тратить" и "ускорять".
В Китае, надо думать, еще незадолго до конца света будут плавать на
джонках, выращивать рис и препираться о Конфуции. Европейцы занесли на
Дальний Восток броненосцы и социальные дрязги, но сюда стоит приехать уже
для того, чтобы убедиться, что ни то, ни другое тут никого особенно не
волнует, - может быть, ничтожное ассимилированное меньшинство, - все
проглочено.
Разумеется. Он с самого начала понимал, что поедет в Китай. К чему тут
оправдания - разве это не самое достойное употребление для денег,
заработанных столь ужасным способом? И если ему потребовалось тридцать лет
для того, чтобы вытрясти из себя туристскую жилку, - иначе эта поездка стала
бы экскурсией, - что ж, это еще не слишком долго. Главное, он прибыл сюда
живым и здоровым. Хотя наверное, он свинья, раз ставит условия, - даже если
бы его доставили сюда на носилках, но за те же деньги, ему все же следовало
бы благодарить судьбу.
Н. налил себе стакан воды, только на три четверти, спустился вниз и
там, в своей комнате, откопал в крошечном шкафчике, почти шкатулке, висевшем
над кроватью, бутылочку с темной жидкостью, впрочем, почти неразличимой за
толстым зеленым стеклом, и долил в стакан несколько капель. Лекарство. Затем
он глубоко вздохнул и со стаканом в руке снова поднялся на палубу, постоял с
минуту и с видимым отвращением медленно выпил теплую, чуть рыжеватую воду.
Легче, действительно легче, как и от других снадобий. Лекарство или просто
напиток - ради чего оно выдумано - вкуса или действия ради? Кем и когда? Во
Франции на такие вопросы стоит искать ответ, здесь - бесполезно. И как все
тут - лекарство не вылечивает, не доводит до конца. Правило - от всего, даже
от болезни что-то должно остаться. Ну, и осталось.
По той же причине, по которой Н. трудно, даже невозможно было в свое
время отважиться купить дом, в решающий момент, когда он созрел для
путешествия, ему ничего не стоило решить вопрос с яхтой. Н. плохо
представлял, как это можно поехать в Китай на поезде. Кроме того, такая
поездка обязательно предполагала некоторое знакомство с местностью, прежде
всего с пунктом назначения. Следовало хотя бы зрительно представлять себе
вокзал.
А что он обо всем этом знал? У него был адрес, написанный черной тушью
на пожелтевшей открытке, он отправил по нему письмецо, в котором извещал о
прибытии, скорее, о намерении приехать, которое стало столь настоятельным,
что, видимо, осуществиться... - ему очень хотелось хоть как-то поименовать
адресата, но он не посмел. Ответа, разумеется, не последовало. Теперь
остановка была за малым. Н. пробормотал, что всего лучше было бы отправиться
в Китай в собственной квартире, но тут же понял, что хватил лишку, - всему
свой порядок и антураж! - к тому же это было весьма затруднительно, а
затруднительные проекты его и в молодости обременяли, - да и глупо, -
оставалось обзавестись плавучим домом или, как он не без удивления, а
пожалуй, и не без гордости сообразил - кораблем.
Это заняло всего несколько дней, да и то, больше из-за отсутствия опыта
и времени года. Прославленное страховое агенство, тесно связанное с
Фульдтами и Ллойдом и вообще собаку съевшее в мореплавании, срочно
телеграфировало своим представителям в Марсель, Тулон и Баальбек, и после
короткого совещания в их пыльной парижской конторе Н. выбрал - по существу,
порт, а не корабль, ибо всюду предлагалось почти одно и то же, и у него от
непривычки аж закружилась голова - то, что выбрал, уплатил наличными полную
цену плюс 16% комиссионных и тут же стал владельцем изрядного судна. За свои
комиссионные агенство постаралось на славу. Через десять дней, когда Н. с
двумя саквояжами прибыл в Тулон, его уже поджидала заново оснащенная и
выкрашенная серозеленой водоотталкивающей краской яхта, приятно смотревшаяся
бок о бок с бронированными чудищами, давно уже облюбовавшими себе эту
стоянку, и готовая отчалить в любую минуту. Н. оплатил все счета, не
торгуясь и даже не попытавшись выяснить цену, и сразу же поднялся на борт -
все это не только, чтобы выиграть время, но еще и оттого, что он понимал,
что если в нем не будут по уши, до влюбленности заинтересованы, то перед
ним, как перед всяким новичком, немедленно станут столь же труднопреодолимые
препятствия и проблемы, что некогда перед самыми знаменитыми в истории
искателями сокровищ, а именно - оборудование судна и комплектование хоть
сколько-то пригодного экипажа. Н. понимал, что не может позволить себе ни
малейшей оплошности, ибо она может превратить путешествие - а то, как знать,
и все дальнейшее - в ад или еще хуже - в пиратский вояж. Стало быть, надо
было платить.
Стало быть, деньги были истрачены недаром. Оставалось только
попрощаться с тюльпанами и домашней утварью, сильно оскудевшей за последние
годы. Н. не представлял даже, что это окажется таким трудным делом. Он
некоторое время колебался - оставить тюльпаны на чье-нибудь попечение или
бросить засыхать заодно со всем остальным, был и третий вариант - пересадить
кому-нибудь в палисадник и предоставить собственной судьбе. Ему очень не
хотелось допускать кого бы то ни было в свое жилище, и он почти решился
оставить все как есть, но в последний момент передумал - вернее, кольнуло,
что неприятно было бы в конце концов вернуться и обнаружить на подоконниках
горшки с сухой землей, в которых когда-то что-то росло. Хотя этот вариант и
представлялся ему маловероятным, его следовало предусмотреть. Оттого-то он и
оставил соответствующие распоряжения. Впрочем, рассуждал он, тому, кто остро
нуждается в милости Небес и снисходительном отношении незнакомых людей, не
стоит оставлять цветы на верную гибель. Итак, за тюльпанами ухаживают, и,
наверное, будут ухаживать до конца дней.
Путь в Китай представлялся ему либо путем подвижничества, либо путем
соблазна - одно из двух. Первое было столь же невозможно для него, сколь и
второе, - но превосходная, хотя и скромно обставленная яхта - разве это не
третий путь? Разумеется, пиршество, совершаемое в расстроенной голове, -
меньшее излишество, чем лукуллов пир, но все-таки, - и к тому же, после
выхода в море немедленно начинают разбегаться глаза, - но если это закон
природы, даже болезнь, вроде морской болезни, то остается только развести
руками - как готовиться к тому, от чего никуда не деться? Все, что
заманчиво, взаимозаменяемо, друг друга стоит, и обычный морской энтузиазм -
это такой же натуральный Китай, как и прославленная изнеженность тамошних
мужчин и женщин. Расточители всех мастей обычно прекрасно понимают друг
друга, легко приспосабливаются к обстоятельствам и в итоге сходятся во
вкусах. По-видимому, дело только в том, чтобы начать. Н. дал команду
отплыть, испытывая легкое смятение и рассчитывая прийти в себя, когда
путешествие ему приестся, благо оно обещало быть долгим.
Погода благоприятствовала - для столь низких широт в это время года -
хороший знак! Вряд ли можно считать случайным, что сезонные ветры, дующие в
Индийском океане, отнюдь не способствуют тому, чтобы европеец,
направляющийся в Китай, прибыл туда в уравновешенном состоянии. Н., отлично
понимавший, что он наверняка подвержен иссушающему воздействию встречного
ветра и, следовательно, естественным образом слаб и несовершенен, был очень
удивлен, когда выяснилось, вернее, ему сообщили, что в этом году сезон
дождей рано начался и, соответственно, рано кончился, а это повлекло за
собой другие региональные странности - прежде всего потому, что в порту ему
на глаза попалась индийская газета, в которой было написано нечто иное, а
главное, оттого, что, согласно теории, именно в конце сезона обычно и дуют
встречные ветра. Впрочем, в Лондоне тоже давно нет туманов. Тем не менее,
факт оставался фактом - море на протяжении всего путешествия оставалось
спокойным, небо - ясным, а ветра вообще почти что не было.
Дорога была ему не в тягость. Его несколько разочаровало, что на палубу
не падали летучие рыбы и другие экзотические создания, по описаниям
путешественников, украшающие южные моря. Поймав себя на том, что уже не
первый день с нетерпением ждет их появления, Н. со вздохом констатировал -
наверное, он все еще европеец, так что настоящая морская живность,
свалившись на палубу, его разочарует, но его прогнозам и на этот раз не
суждено было сбыться. На палубу никто не падал. Какие-то рыбы действительно
выпрыгивали из воды, но разглядеть их было невозможно. Два или три раза
рядом с яхтой начинала кружить акула. Она живописно рассекала плавником
поверхность воды, но не подплывала слишком близко и быстро исчезала, так что
ее появление не становилось настоящим зрелищем. Н. подолгу сидел под
брезентовым пологом. Жара его не донимала, душно не было, он боролся с
дремотой, но все равно она уносила несколько дневных часов. Зато потом он,
неожиданно и абсолютно свежий, надвигал шляпу на глаза, чтобы защитить их от
солнца, и тут же закрывал их, пересекая в мечтах линию горизонта. В такие
минуты он думал об акулах, спрутах и носорогах.
Когда яхта обогнула наконец Индокитай и повернула на север, ему
пришлось переставить кресло, ибо тень от полога больше не попадала на столь
полюбившееся ему место. В этом, однако, был свой плюс. Теперь Н. усаживался
отдыхать лицом к Китаю, что создавало полную иллюзию быстрого продвижения к
цели, впрочем, несколько его пугавшего, и он не раз спрашивал себя, нужно ли
ему что-нибудь еще. Может быть, движение по направлению к цели - это и есть
идеал, если оно совершается быстро и искренне. Он пытался заставить себя
смотреть на проблемы как на предметы, выстраивая их в ряд, чтобы ими можно
было манипулировать или же маршировать вдоль, смотря по относительному
размеру, то есть сообразуясь с величиной и значением, но в эти последние дни
его рассуждения рушились, как карточный домик. Разумеется, он не решился бы
оставить корабль. С другой стороны, как же без этого? - от полной ясности
недалеко до беспомощности, так что его расмышления все время сворачивали в
смутную китайскую сторону, оставаясь при этом по-европейски абстрактными.
По-европейски, стало быть, наполовину. Впрочем, легко осуждать абстрактно.
Месяца через три яхта с Н. на борту прибыла в Шанхай, сопровождаемая
все той же хорошей погодой. Н. уже стало казаться, что времена года застыли
и перестали сменяться, по крайней мере вокруг него, перестали быть сезонами,
превратившись в попутчиков вроде белой морской птицы, сопровождавшей яхту на
протяжении большей части путешествия. В самом конце от нее было невозможно
отделаться. Ему, пожалуй, даже захотелось разнообразия, скажем, небольшой,
карманной бури, вроде той первой, страшной и безобидной, пережитой
Робинзоном, ибо от неподвижных моря и неба и правда веяло обреченностью, а
мысль о смерти все еще казалась ему невыносимой. Несчастную птицу
пристрелили, но еще вопрос, стоило ли это делать. Одно из двух - либо на нее
в конце концов перестали бы обращать внимание, либо она стала бы необходимой
частью обихода. Теперь она вошла в историю мученицей идеи.
Н. не мог не понимать, что в Китае ему надлежит вести себя сдержанно и
осмотрительно - во-первых, дабы никого не шокировать, не портить свое
реноме, а во-вторых, оттого, что по китайским законам, довольно скептически
относящимся к магии, он запросто мог считаться убийцей. Стало быть, прежде
всего необходимо было осмотреться. Обстоятельства, однако, складывались
отнюдь не благоприятным, не попутным образом, не так, как он себе рисовал, и
это не могло не влиять на его расположение духа.
Ничто не обходится так дорого и не ценится так дешево. Прежде всего,
яхте даже не удалось подойти к берегу. Оттуда доходили тошнотворные запахи,
доносилась артиллерийская канонада, а над зеленой массой холмов,
поднимавшихся к северо-западу, клубился густой дым. Мало того - вход в порт
был забит десятками больших и малых судов, прочно застрявших тут после того,
как в главных городах Китая началась революция. Джонки и океанские пароходы
стояли на рейде вперемежку и в опасной близости, и их экипажи с
остервенением глядели друг на друга, не решаясь подойти к причалу. После
того как Н. отважился приблизиться к ним и все-таки втиснул яхту в залив,
оказалось, что дело не в недостатке решимости, - этого как раз хватало, -
просто в Шанхае был объявлен карантин и ни одно судно - включая почтовый
пароход - не могло без специального разрешения пристать к берегу.
Разрешения, между тем, не выдавались, да и не к кому было обращаться -
на берегу только что сменилась власть. Поговаривали даже, что судам,
находящимся в заливе, не позволят выйти в открытое море, грозили и кое-чем
похуже, но Н. это не очень испугало - залив был огромен, и тот, кто хотел
его заблокировать, брал на себя непосильную работу. Если уж Н. удалось
провести свою яхту внутрь, в тесноту, то кто мог помешать ему отсюда
выбраться, маневрируя между большими и средней руки судами, а если
потребуется, то и прячась за ними. Впрочем, для океанских судов блокада
могла и вправду оказаться страшной - по ним можно вести артиллерийский огонь
как с берега, так и с моря.
Яхта Н. простояла тут несколько дней, повернувшись тощей кормой к
берегу, чтобы легче было унести ноги, между американским сухогрузом, на
сером борту которого яркой синей краской значилось: "Томас Джефферсон", и
большим индонезийским парусником, несомненно, пиратским, от которого все
время пахло гнилым паленым деревом - вдобавок на нем остались следы пожара.
Н. выжидал, рассчитывая, что китайский таможенный чиновник, о существовании
которого объявляли ходившие по заливу многоязыкие слухи, который, согласно
слухам, сообщил всем о карантине и, бойко плавая по заливу на паровом
катере, являлся главным источником местных новостей, появится где-нибудь в
окрестности и даст хоть сколько-нибудь удовлетворительные разъяснения, но
его надеждам не суждено было сбыться. Н. пришлось удовольствоваться долгими
и бестолковыми переговорами с владельцами сновавших мимо лодок,
беззастенчиво нарушавшими карантинный режим и продававшими экипажам
застоявшихся в заливе судов свежие фрукты, рыбу и хлеб, а если потребуется,
то и воду. Н. получил с очередной партией съестных припасов изжеванный
листок полугодовой давности, в котором от имени революционного правительства
объявлялось о карантине и заодно - о новых таможенных сборах. Обращение было
написано на двух языках - по-китайски и по-немецки. Н. напрочь забыл все,
что знал по-немецки, и некоторое время смотрел на листок как в писаную
торбу, но среди матросов нашелся фламандец, который, покорпев немного,
пробормотал, что если принимать все эти предупреждения всерьез, в китайские
порты не стоит и заходить, и не только во время войны, и уж во всяком
случае, отсюда лучше убраться, разумеется, решив предварительно, куда
направиться. Листок, кстати, предлагал всем, кто настаивал на том, чтобы,
несмотря ни на что, высадиться в Китае, две возможности, на выбор, - либо
плыть из Шанхая назад, на юг, в Хон-Ха, которая объявлялась главными
морскими воротами страны, либо направиться на север, в Тинь-Ха, служившую
таковыми полторы тысячи лет назад, но давно уже превратившуюся крошечную
рыбацкую гавань.
"Может, - подумал он, - там и этого уже нет, поди знай, да и кому
верить, но если там все-таки еще можно подойти к берегу, - а это почти
наверняка, - то что еще, собственно, надо?" Н. без колебаний выбрал Тинь-Ха,
особо отметив то обстоятельство, что городок, откуда он получил в свое время
извещение о похоронах, находится, судя по всему, где-то неподалеку.
Переход в Тинь-Ха отнял еще неделю. Если судить по календарю, стояла
глубокая осень, не только по европейским, но и по любым иным стандартам, но,
как показалось Н., единственным признаком того, что в Китае существует смена
времен года, было постепенное изменение продолжительности дня. Солнце уже не
поднималось так высоко на головой, темнело гораздо раньше, рассветало позже,
но сами дни оставались все такими же теплыми, безоблачными и безветренными.
Яхта вошла в залив, который, хотя и был вдвое меньше шанхайского, показался
Н. сравнительно просторным и пустым - а на самом деле его бороздили с
десяток небольших судов. Н. ужасно заинтересовали рыбацкие баркасы с белыми
кривыми парусами - он никогда ничего подобного не видел. И вообще - трудно
было представить, что от парусов такой формы, да еще в штиль, может быть
толк.
Н. попросил подвести яхту к берегу, поближе, отчасти чтобы еще немного
понаблюдать, и в итоге она медленно - очень не хотелось сесть на мель, но
оказалось, что бояться нечего, ибо метров за 150 от берега вода становилась
совершенно прозрачной, - подошла к нему под острым углом и остановилась в 80
метрах от длинного дощатого настила, собственно, единственного причального
сооружения, оставшегося в древнем порту, красочно описанном средневековыми
поэтами, хлипкого на вид, но явно нового, не более десяти лет назад
уложенного на земляное основание. Н. вышел на палубу с подзорной трубой в
руках, но ее не на что было навести - разве что на пустой причал. Он сложил
ее и сунул обратно в футляр. Ни души не было видно, ни ребенка, ни бродячей
собаки, только на тумбе, установленной на самом краю причала, красовалась
косо прилепленная к ней драная афишка, объявлявшая о карантине, та самая,
которую ему подсунули в Шанхае - там их наклеивали на борта кораблей.
"Карантин" - слово из трех непонятных, но уже донельзя знакомых иероглифов.
Н. не был даже обескуражен. В конце концов, если во всем Китае
карантин, почему бухта Тинь-Ха должна быть исключением? Тем более, что он
отчасти подозревал, что назначение сего карантина - умерить аппетиты
иностранцев, которым, может, и не следовало бы проникать в страну, или, по
крайней мере, выдержать их сколько возможно вне ее пределов. Из всякого
сознательно созданного положения есть выход, полагал он, разве что на войне
это смерть, а в браке развод, грустное дело, если вы в него попадаете, а в
мирное время - в худшем случае ожидание. Три дня и две ночи его яхта
бесцельно и тихо простояла в голубых водах Тинь-Ха, ясное дело, к некоторой
досаде команды, однако переживания матросов Н. не трогали. За это время ее
качнуло трижды - в первый раз на заходе солнца, во второй - на рассвете,
когда с берега на минуту дохнуло ветром, а в третий раз - когда рядом с
яхтой прошло под парусом изрядное рыбачье судно. К вечеру третьего дня Н.
снова подвел яхту к берегу.
Устойчивость, которую она приобрела после того, как двигатель был
остановлен, а паруса спущены, показалась Н. невероятной и даже озадачила -
ему начало мерещиться, что он находится на суше, а вовсе не посреди воды.
Дождавшись темноты, он вместе с двумя матросами пересел в лодку и подплыл к
причалу. Ему было странно, пожалуй, больно и кощунственно дробить веслом эти
шелковые воды, поэтому он, сидя на корме, не только старался не касаться
торчавшего назад маленького рулевого весла, но и изо всех сил отворачивался
от работавших веслами матросов. Убедив их остаться в лодке, Н. не без труда
взобрался на деревянный настил и шумно затопал по мокрым доскам.
Он походил взад-вперед, не столько чтобы размять ноги, сколько для
того, чтобы хоть немного попользоваться китайской территорией, но
вожделенный причал теперь не казался ему таковой. Он посмотрел на небо, на
котором еще не выцвели блики, оставшиеся после пышного заката, на море, уже
совсем стального цвета, и вздохнул с облегчением: никаких острых ощущений.
Пустовато. Великое событие не то чтобы оставило его равнодушным, совсем нет,
пожалуй, оно даже освежило знакомые, приевшиеся за столько лет, еще
волнующие, но уж никак не выворачивающие наизнанку воспоминания. Однако, он
ждал и боялся худшего. Ничего, обошлось. Находиться на китайской территории
или, по крайней мере, так близко к ней, оказалось вполне выносимо. Так
бывает, когда состоится любовь, - можно думать о том, что будет дальше.
Наутро к яхте стали одна за другой подплывать лодки. Вначале двое
совсем юных китайцев привезли штук пять громадных бидонов со свежей водой,
необыкновенно приятной на вкус. Они приволокли, вернее, чрезвычайно искусно
отбуксировали эти бидоны на массивном деревянном плоту, управляя с утлой
маленькой лодочки, привязали плот к кольцу, торчавшему из борта яхты, и
повернули обратно, не дожидаясь оплаты или изъявления благодарности.
Матросы, поначалу смотревшие на них в оцепенении, подняли бидоны по одному
на палубу, а плот так и остался полоскаться за кормой, только слегка всплыл,
избавившись от груза. Любопытства ради они открыли один из бидонов и
отведали его содержимое. Нельзя сказать, что, убедившись, что в нем вода,
они были сильно разочарованы. Это обстоятельство показалось им скорее
прозаичным, нежели обескураживающим.
Потом, ближе к полудню, когда на палубе стало слишком жарко и Н.
спустился вниз передохнуть, некто невидимый привез две корзинки, накрытые
пальмовыми ветками, - в одной были фрукты, в другой - рис. Н. заметил их
через иллюминатор, он еще попытался разглядеть людей, которые их привезли,
но лодка отошла уже довольно далеко и быстро двигалась к берегу. Китайцев
было двое, и они даже не оглядывались.
Н. был поражен этим азиатским остракизмом, особенно же мерой,
неожиданно выпавшей на его долю. Он ждал настороженного приема, расспросов,
может быть, подвохов, но только не безоглядного бегства, хотя, конечно,
слово "карантин" объясняло все. От чего они старались держаться подальше,
чего пытались не допустить? Н. приветствовал бы даже самые суровые меры,
если бы речь шла, допустим, о неведомых болезнях, но, на его взгляд, первой
такой мерой должно было бы стать наблюдение за причалом. И уж во всяком
случае следовало предотвратить его высадку на ничем не огроженный берег. На
первый взгляд, местных жителей заботила скорее независимость, чем
безопасность и неприкосновенность, поэтому бегство было наглядной
демонстрацией отчужденности, а не блокады. Но, если согласиться с этим
выводом, какая слоновья, полинезийская доза инстинктивной враждебности в них
сидит, сколь зло и предубежденно они смотрят на вещи, если даже не ждут
благодарности за привезенные припасы!
Н. доел свой ежедневный суп из протертых помидоров, выпил свежей воды и
опять поднялся наверх. Солнце быстро клонилось к западу и очень скоро должно
было завязнуть где-то на берегу. Н., прогуливаясь, дошел до кормы, хотел
повернуть обратно и тут-то и увидел еще одну лодку, узкую, подлиннее,
которая медленно подплывала с запада прямо по солнечной дорожке. В ней
находились два человека - один, сложив руки, сидел на корме, а второй стоя
возился с парусом.
Он говорил на устаревшем французском, может быть, англичанин счел бы
это устаревшим английским языком, собственно, на странном древнем диалекте,
по мнению Н., вышедшему из употребления по крайней мере 400 лет назад, а
может, и вовсе неживом и ненатуральном, так что Н. с трудом разбирал слова.
Еще более странными казались в его устах кое-какие современные выражения, не
успевшие стать литературной нормой, не то чтобы резавшие слух, но как бы
отвлекавшие и мешавшие сосредоточиться, быть может, именно они сбивали с
толку и мешали понять, к чему он клонит, ибо это обыкновенно вытекает из
пауз и интонаций, из подбора синонимов и вообще из того, что между словами,
и, скажем, зевок в таком случае красноречивее, чем рифма. К тому же они
нарушали связность речи.
Столь же загадочным, как псевдороманское наречие, показался Н. его
возраст. Невысокий покрытый морщинами китаец отнюдь не выглядел старым или
даже пожилым, хотя, впрочем, вполне мог быть древен как мир, и что-то даже
наводило Н. на эту мысль и не позволяло заподозрить, что перед ним человек
молодой или средних лет.
Н. поймал себя на мысли, что он разучился быть по-восточному любезным.
- Вы комендант порта? - спросил он, от отчаяния понизив голос насколько
возможно.
- Ни в коем случае, - ответил китаец. - Где это вы набрались таких
терминов? В Шанхае, что ли, - он указал рукой на северо-восток, - так там
теперь, по слухам, друг в друга стреляют. Представляете? - он даже зажмурил
глаза. - У нас в Китае ничего такого нет. И не было. Какой смысл?
Он без труда, даже без усилия поднялся на палубу, уцепившись за
свисавшие книзу шаткие спиральные перила и оттолкнувшись ногой от дна лодки.
- У вас есть все, что нужно? - спросил он. - Или чего-нибудь не
хватает? И, кстати, достанет ли у вас денег для длительного пребывания в сих
краях? Впрочем, и этот вопрос можно будет решить.
Он тихо уселся в плетеное бамбуковое кресло.
- Тридцать, нет, тридцать пять лет назад сюда приплыл некто очень на
вас похожий, сходного возраста и роста. Только тогда он был один-одинешенек.
А теперь посмотрите, вон сколько - он широко развел руками.
Н. машинально огляделся, но, как ни старался, не увидел ничего кроме
рыбацких лодок.
- Не замечаете? - осведомился. - Так вот же, такие большие квадратные
паруса.
На мгновение Н. и правда показалось, что на горизонте мелькнуло белое
полотнище, но, прежде чем он сумел высмотреть хоть что-то в этой дали, у
него заболели глаза. В них сразу заплясали разноцветные тени, затем в
уголках глаз закололо, навернулись слезы, и он вообще перестал что-либо
видеть. Потом, когда все пришло в норму, горизонт снова оказался совершенно
чист.
- Ничего, пройдет.
- В отличие от вас, он не был так нетерпелив, оттого и пробыл тут
недолго. Впрочем, еще вопрос, способствует ли жизнь на водах долголетию.
Иногда, наверное, нет. Но вы куда нервнее и не умрете через шесть недель. Я
хорошо помню, его предшественник прожил тут много лет.
- Вряд ли это займет больше чем несколько недель, - сказал Н., - это
ведь то же самое, что уразуметь, зачем я сюда приехал. Не уразумею, протяну,
соскучусь - значит зря приехал. Впрочем, кое что я и так знаю. Меня мучит
совесть, хотя пока не то чтобы очень уж. Боюсь, дальше будет хуже. Вы
наверное знаете, я разбогател несколько десятилетий назад не совсем красивым
образом и очень хочу познакомиться с китайской точкой зрения на этот счет.
- Очень интересно, - сказал он, - только сложно.
Н. грустно улыбнулся.
- Вы не разбогатели, а получили наследство, это не одно и то же. Люди
плохо приспособлены к жизни, поэтому должны следить за тем, чтобы, как жизнь
ни сложна, они в ней не запутывались и не теряли самообладания. Вот вам
нить. Не ищите простых ответов и не довольствуйтесь простыми объяснениями.
Жизнь чудо как сложна. Хороший человек прост и с годами становится все
проще.
- В Китае нет закона, да вообще, нигде нет закона, который мог бы
научить нас жить. Обычно он теряется по дороге между канцелярией, в которой
он был создан, и залом суда, куда люди приходят не за справедливостью, а по
делу. Закон интерпретируется только практически, вот в чем дело. Если
тянуться к природе вещей, как вы, то не отнимешь законной силы и у
революционных ордонансов - чем не свежеиспеченная система наследственного
права? - знаете, у тех, кто стреляет в Шанхае.
- Китай стал Китаем задолго до того, как были выдуманы законы. И в
самом деле, что ж - они нужны для того, чтобы наказать виноватого? - без них
нельзя? - чтобы регулировать течение жизни? - человеческие отношения? - но
для этого куда больше подходят законы физики и языковые правила, начертанные
прежде нас, тогда же, когда русла великих рек, заодно с географической
картой. Тот, кто установил законы, имея в виду, что они станут общими и
обязательными для всех и вдобавок предписал их изучать, оказал Китаю такую
же услугу, как тот, кто выдумал золотые деньги, - изобрел еще одно общее для
всех средство ведения дел и урегулирования отношений. Этот последний,
говорят, положил конец золотому веку, переплавив все имевшееся в наличии
золото в уродливые кругляки. Но это еще ладно - все-таки удобные деньги и
общий экономический язык! Но ведь и золотые деньги не вечны, потом приходит
черед бумажных денег, банкротств, инфляции и стрельбы в Шанхае. Точно так же
первоначальные законы неизбежно переплавляются в болезнетворный юридический
вздор.
- Впрочем, попробуйте меня переубедить.
Через несколько недель Н. к нему привык. Как-то раз - впрочем, это уже
гораздо позже, полная акклиматизация отняла много времени - они пили чай и
смотрели на звезды. Теперь уже Н. казалось, что палуба яхты чуть
покачивается, только не в такт, а так, как будто это он сам ее раскачивает.
"Что же делать? - спросил он. - Вернее, как мне быть с угрызениями совести?"
Наверное, вопрос можно было бы сформулировать и по-иному.
- Постарайтесь извлечь из них пользу. Что вам остается? А все-таки
скажите, у вас есть все, что нужно? Вы ни в чем не нуждаетесь? Ничто так
скверно не сказывается на характере, как неоправданные лишения. Это я вам.
Мудрейшие из людей теряют терпение, нить или даже рассудок, когда им
недодают стакан воды.
- Разумеется, - сказал Н., - вопрос только - когда именно недодать,
утром или вечером. - Послушайте, - сказал он, опять же в подходящий момент,
месяца через три, когда уже много воды утекло и всякое было высказано, - я
все-таки хочу чтобы вы меня выслушали, всю мою историю с начала до конца и
потом хоть как-то меня осудили. Но даже если вы не дослушаете до конца, - а
я подозреваю, что так и будет, - все равно игра стоит свеч, поскольку самое
худшее было именно в начале. Впрочем, нет. Лет тридцать назад я подписал
документ, который и сейчас бы счел ядовитой пародией на Руссо, шуткой, чем
же еще - у нас во Франции такие вещи приняты, а кроме того, там никто
особого значения философии не придает. Кстати, и подписи тоже, отсюда
массовые банкротства и уклонения от платежей. В этом документе было сказано,
что я - назовем это так - одобряю и морально поддерживаю убийство - нет,
умерщвление, нет, это непереводимо, - то, что делает человека из живого
мертвым, то, чтобы он умер, - неизвестного мне пожилого китайского
мандарина, а за эту пресловутую поддержку получу, собственно, унаследую,
хотя по-французски это не так ясно, все его довольно значительное имущество.
Имя мандарина названо не было, так что это весьма походило на шутку, правда,
в ней значилось, что сумма наследства составит самое меньшее десять
миллионов золотом. Я сам не знаю, почему я это подписал, наверное, по
легкомыслию, только неизвестно, смягчающее это обстоятельство или
отягчающее. Ведь я хоть и мало верил, что из этого что-нибудь выйдет, а все
решил случаем не пренебрегать, полагая, что он беспроигрышный и вдобавок
дармовой. Оказалось, нет - мне даже пришлось заплатить нотариусу. Я даже не
помню как звали приятеля, который подстроил мне эту сделку.
- Это ничего, - сказал он, кряхтя, - я помню. Это ничего. Обратите
внимание, однако ж, вам было предложено наследство, а не плата, французская
двусмысленность не про то - имущество, переходящее законным порядком, а не
пудовый мешок с украденными деньгами. Вы вступили в наследство, хотя и не
состоите в родстве. Стало быть, он написал завещание, не правда ли? На то
была причина? Может быть, вы оказали ему услугу. Вы не были знакомы? Вздор.
Не можете же вы не знать, кому наследуете? Хотя бы имя...
- Разумеется. Но ведь бывают неожиданности. Вся беда в том, что через
несколько недель я получил наследство от одного престарелого француза,
промышленника, который заработал много денег на железнодорожных концессиях
и, по-видимому, никем не мог считаться мандарином. Может быть, мандарином
его прозвали в шутку, заодно с Руссо, но тогда это нечестный прием - я бы ни
за что не согласился ему повредить.
- Вы спросите - а китайцу можно? Тоже нет. Но я все еще находился под
обаянием этого проклятого афоризма.
- Скажите, - спросил он, - интересовались ли вы когда-либо тем, где
этот ваш миллионер похоронен?
- Тридцать пять лет назад, - продолжил он при очередной оказии, -
впрочем, я вам об этом уже рассказывал, - в эту самую бухту вошел корабль,
зафрахтованный пожилым, чем-то похожим на вас человеком. Собственно,
сходство начиналось и кончалось на том, что его мучила та же проблема, что и
нас с вами. Разумеется, и он не был первым, никто из нас не бывает ни
первым, ни последним, только звеном в цепочке, но не начинать же вашу
историю с самого начала, за двести лет, а то и больше. Он приехал, как и вы,
еще не азиат и уже не европеец, озабоченный одновременно прошлым и будущим и
совершенно не думая, да и ничего не понимая в настоящем.
- Да, - вставил, воспользовавшись паузой, Н., - я давно хотел себе
уяснить: я могу каким-нибудь образом вернуть деньги, извиниться и вообще
возместить убытки?
- Конечно, всегда можно возместить. Только для этого должны быть
убытки. И пострадавшие. И желание. И, потом, - кому?
- Скажем, наследникам.
- Вы же знаете, их не было. Вы наследник, и только вы и понесли убытки.
- Тогда стране.
- Стране? Какой стране? Вы хоть помните, от кого получили наследство?
От француза. Помните? Он похоронен вон там, на берегу, совсем близко. Вы
сможете посетить его могилу. Он прожил очень недолго, не то, что другие. Вы
только-только успели подписать этот пресловутый документ, и сразу пришлось
получать наследство. Обычно все это тянется гораздо дольше.
- Так что же, - растерянно пробормотал Н., - месье Д. и есть мандарин,
которого я согласился убить? Странно, и, потом, какой же он мандарин? Это,
наверное, обман или что-то другое - во всяком случае, я не подозревал, как
это у вас делается.
- Подозревали. Этот человек, ваш предшественник, самый настоящий
мандарин. Когда он спросил, в свою очередь, что делать с деньгами, которых
стало теперь гораздо больше, видите, он копил их для ваших наследников, мы,
опять-таки, ответили, что нам они не нужны, только как средство, но мы сами
не хотим их касаться, напротив, мы заинтересованы в том, чтобы он владел ими
как можно дольше и счастливо, но, может быть, он разрешит нам вписать в его
завещание имя по нашему выбору. Он согласился. Мы обещали, что его
наследником непременно будет француз. Он запротестовал, но видно было, что
это ему приятно.
- Впрочем, ему было почти все равно. Он даже высказал как-то раз
пожелание, чтобы деньги остались в Китае, но у нас были другие планы. Что же
до титула, я сам передал ему письмо от губернатора провинции, в котором с
приятной витиеватостью сообщалось, что он назначен наследственным мандарином
бухты Тинь-Ха, так что в итоге вы получили все, что обещал французский
философ, - мандарина весьма богатого, старого и больного.
- Кстати, письмо сохранилось.
- Кстати сказать, по идее вы вместе с деньгами унаследовали и титул, -
вы единственный наследник, не правда ли? - но мы в Китае никогда на это не
полагаемся, так что вы, наверное, скоро получите новый указ. Все в порядке,
не правда ли?
- И что же дальше? - Н. очень долго не мог решиться задать вопрос. - Вы
его убили? Нет, кажется нет, но вы сказали, что он прожил совсем недолго -
может быть, это все-таки благодаря вам?
- Его никто не убивал, ручаюсь, ни его, ни его предшественников, никого
- хотя впрочем, я слышал, что задолго до Руссо, примерно во времена Марко
Поло, дело обстояло несколько иначе. Он мог жить до ста лет, и мы с радостью
заботились бы о его благополучии - только тогда деньги отошли бы, скорее
всего, не вам, а кому-нибудь другому. Мы знали, что он скоро умрет и искали
вас в ужасной спешке.
- Ну, а что в таком случае было бы со мной?
- Вообще-то бессмысленно спрашивать, может быть, ничего, но всего
вероятнее, что вы наследовали бы кому-нибудь другому.
- Это - я имею в виду смерть, наследство, соблазн, вообще все - так
часто случается?
- Всяко бывает. В те времена выбор был очень небольшой. Но вообще
говоря, недостатка в мандаринах у нас нет. Чаще не хватает наследников,
иногда очень остро, то есть интересующих нас людей, готовых принять деньги.
Мы нашли вас не без труда, страшно торопились и не были уверены даже, что
сделали сносный выбор. Мы знали только, что вы впечатлительный холостяк из
приличной семьи, находящийся в затруднительном материальном положении и
интересующийся китайской живописью. Маловато. Тем не менее, наш
представитель в Париже решил, что китайская культурная традиция придется вам
по вкусу, и, как видите, не ошибся. В те времена Китаем еще никто не
интересовался из чистого снобизма.
- Подождите, - сказал как-то раз очухавшийся Н., был поздний вечер, и
они стояли на палубе и смотрели на звезды, - из ваших слов следует, что не
было никакого убийства, все это блеф, суть которого в лучшем случае -
хитроумное насаждение китайской культуры. Ни я, ни месье Д., ни его
предшественники - никто никого не убивал, а эти деньги - по крайней мере,
пока вы выбираете наследников безошибочно - голый, как скелет, соблазн,
вечно, столетиями, предлагаемый, но никогда не используемый дар. Зачем все
это нужно? Для чего вы клевещете на самих себя?
- Клевещем? Отчего же? Ведь в документе об убийстве ни слова, разве
только о вашем согласии на оное - и о вознаграждении за это согласие. Там не
сказано, что вы получите наследство после того, как мандарин будет убит.
Может быть, он умрет естественной смертью. В конце концов, можно наследовать
и не убив - ведь никто из нас не бессмертен. Миллионеры - даже
мультимиллионеры вроде вас - тоже не избегнут общей участи.
- Я понимаю, что вы хотите мне предложить. Собственно, если понимаю -
значит наверняка согласен, заранее согласен. У меня тоже нет наследников,
наверно, это неявно предусматривается если не договором, то расчетом. К тому
же деньги в самом деле ваши. Только цветы, цветы мои. Хорошо, я подпишу.
- Обратите внимание, Н., - это вы нам предлагаете, а не наоборот.
Конечно, это имелось в виду, но все-таки инициатива ваша. Я объясню вам,
почему это важно, вообще, полезный урок. Запомните хорошенько: то, чего вы
сами захотели, - неотвратимо.
- Да, раз мы в Китае. В Европе все иначе.
- Подождите, - сказал Н., стоя на палубе с китайским дипломом в руках,
в то время как невозмутимый китаец усаживался в лодку. - Мы еще увидимся? И
еще - я могу высадиться на берег, если захочу?
- Разумеется. Хоть сегодня. Карантин? Ерунда, кто может вам помешать? И
потом, вы мандарин, господин всей бухты. Прикажите рыбам выпрыгнуть из воды,
и, они, я полагаю, подчинятся.
Н. хотел что-то добавить, но китаец уже махнул рукой.
В следующий раз.
Непонятно только, зачем все это понадобилось - так сложно. Именно об
этом и думал Н., сжимая обеими руками перила, - собственно, нет, понятно,
даже очень - связь между двумя мирами не может быть простой и легкой, и,
допустим, раз так, в этом есть какой-то смысл, но все-таки, зачем подбивать
будущих адептов совершить убийство, да еще из корыстных соображений?
Впечатляет - но неужели их больше нечем завлечь? Или важно, чтобы столь
завораживающим, пугающим образом?
Может быть, они так считают, но почему он должен с ними соглашаться?
Какое самоуничижение! В принципе они правы - при таком повороте почти
обеспечена преемственность стыдливого адепта, ибо скоро начинает мучить
совесть, а для человека хрупкого это каюк. Совесть его не отпустит, пока он
не приплетется в Тинь-ха и не выяснит на месте, отчего умер его
предшественник. Для этого он, если потребуется, освоит китайский язык и
научится рисовать гуашью.
Да, но таковы европейцы. У китайцев, как известно, совести нет - так
кто же, может быть, Марко Поло их надоумил?
