Тарас Бурмистров. Ироническая Хроника
страница №6
... заходящимсолнцем. Слева, прямо из водной глади, вздымается внушительная громада
Морского собора, подавляя своим мощным куполом приземистую кронштадтскую
архитектуру. Где-то здесь, на берегу Финского залива ("au bord de la mer",
по его собственному признанию), юный Лермонтов, впервые прибывший в столицу,
написал свой "Парус". И сейчас в погожие летние дни все пространство от
Стрельны до Кронштадта покрыто парусными судами; в Стрельне расположен
знаменитый яхт-клуб, удобно разместившийся в небольшой бухте, отгороженной
от моря песчаной дамбой. По старой русской традиции, все это (т. е. все
вышеперечисленное, от Петербурга до русской литературы) было основано Петром
I, который по совместительству был первым стрельнинским яхтсменом,
архитектором, садовником, строителем и мелиоратором. Петр спроектировал
местоположение дамбы, портового канала и входного фарватера в порт Стрельны,
сориентировав его на свой дворец, построенный невдалеке на возвышенности, и
проложил несколько центральных улиц. По его распоряжению реку Стрелку
перегородили плотиной, от чего образовалось большое озеро, давшее воду для
любимой забавы царя - фонтанов. Впоследствии, правда, Петр увлекся новой
игрушкой, Петергофом, и Стрельна на долгое время погрузилась в прочное
забвение. Этот недостаток внимания к ней чувствуется и по сей день. Конечно,
отсутствие праздных зевак, свободно разросшиеся деревья, полуразрушенные
мостики, общий вид заброшенности и запустения придают этой местности свое
особое грустное очарование. Но все это уже в прошлом. Сейчас, прогуливаясь
по некогда пустынному парку вокруг дворца, то и дело наталкиваешься на
схоронившиеся в кустах служебные машины, за рулем которых сидят странного
вида субъекты, почему-то, как правило, в темных очках. Совершив гигантский
круговорот, власть снова возвращается сюда, в новом обличье и под новым
именем.
Вообще в тяге Путина ко всему петровскому есть что-то мистическое; в
Петербурге на свидетельства этого наталкиваешься на каждом шагу. Свадебный
ужин у нас с женой был в ресторане "Кронверк", старинной шхуне,
пришвартованной у Адмиралтейской набережной. В тот день весь огромный
корабль был совершенно пуст, и на один вечер оказался полностью в нашем
распоряжении. А несколько недель спустя в том же роскошно обставленном трюме
ужинали Путин со Шредером, удобно расположившись за столиком и непринужденно
болтая по-немецки. Так и вспомнишь известную сцену из пушкинского "Арапа
Петра Великого", в которой царь, навестив один боярский дом в Петербурге,
расположился там пообедать. "Хозяин, из почтения и радости, ничего не ел,
гости также чинились и с благоговением слушали, как государь по-немецки
разговаривал с пленным шведом о походе 1701 года". Путину со Шредером, я
думаю, тоже было о чем поговорить. А в двух шагах от них, на набережной,
замер, как бы прислушиваясь, бронзовый плотник с топором в руке, сработанный
в Голландии и не так давно подаренный нашему городу.
В Стрельне от колоссального путинского дворца до скромных "попутных
хором" Петра Великого всего несколько минут ходу; но и другая президентская
резиденция, в особняке на Петровской набережной, тоже вплотную, стена к
стене, примыкает к домику Петра. Этот домик, или, как раньше, его называли,
"первоначальный дворец", несмотря на свой невзрачный вид, играет огромную
роль в петербургской метафизике: это первое строение в городе. Как
повествует рукопись "О зачатии и здании царствующего града Санктпетербурга",
14 мая 1703 года Петр I осмотрел Заячий остров и принял решение заложить тут
крепость. Взяв багонет, он вырезал два куска дерна, сложил крестообразно и
водрузил сверху деревянный крест. Сразу после этого Петр перешел через
протоку по плотам на правый берег Невы, и срубил там ракитовый куст, а
немного дальше еще один. На месте первого куста была поставлена Троицкая
церковь, а на месте второго - "первой дворец", то есть домик Петра. Собран
он был всего за три дня из сосновых тесаных бревен, и в таком виде, почти не
изменившись, сохранился до наших дней.
Эти подробности очень важны для понимания структуры "петербургского
мифа", сложившегося в своей основе уже тогда, в первые дни после основания
города, и существующего и поныне. Как пишет Д. Л. Спивак, автор
великолепного недавнего труда по метафизике Петербурга ("Северная столица",
СПб 1998): "Все, что произошло в момент рождения города, тем более то, что
было отмечено современниками - принципиально важно". "Последовательность
действий Петра - своеобразный гражданский ритуал, разметивший главные точки
будущего Города, и своего рода via sacra - священная дорога - установившая
направление позднейших процессий".
На этой священной дороге, путь по которой занимает сейчас пять или
десять минут, и расположены президентские апартаменты. Отделка их еще не
завершена, но уже известно, что именно здесь президент будет
останавливаться, посещая Петербург. Говорят, что в кремлевском кабинете
Путина висит небольшая пейзажная картинка, изображающая типично
петербургский уголок: канал, набережная, кусочек решетки Летнего сада.
Теперь она раздвинется до вида из окна, из которого хорошо просматривается
не только Летний сад, но и Дворцовая набережная вплоть до Зимнего дворца.
Жаль только, что сам genius loci Петербурга, "державный основатель" на
вздыбленном коне, остался не виден с Петровской набережной, заслоненный
монументальным зданием Адмиралтейства.
21 Мая 2001 года
Друзья по переписке
На днях "Известия" напечатали гневное письмо Эндрю Миллера, жителя г.
Нью-Йорка, оскорбленного донельзя недавней публикацией в "Комсомольской
правде". "Вам придется извинить меня", пишет американец, источая самый
язвительный сарказм, "что я пишу не по-русски: к сожалению, мой бедный
американский компьютер не годится для этого" ("you must excuse me for not
writing in Russian, but unfortunately my poor American computer is not
equipped to do it"). "Спросите любого американца", продолжает он, "кто был
величайшим американским актером и актрисой ХХ века, и он, скорее всего,
ответит: Кэтрин Хепберн и Хамфри Богарт. Но если вы поинтересуетесь об этом
у читателей "Комсомольской правды", одной из самых популярных российских
газет, вам ответят: Арнольд Шварценеггер и Мэрилин Монро (не получившие ни
одного "Оскара"). Большинство русских, насколько я знаю, никогда даже не
слышали о Кэйт и Боги, им никогда не рассказывали Филадельфийскую историю, и
они никогда не бывали в Касабланке".
"Любой американец", пишет далее г-н Миллер, "скажет, что двумя
величайшими президентами ХХ века были Франклин Рузвельт и Рональд Рейган. А
"Комсомолка"? Она утверждает: Билл Клинтон (которому Конгресс чуть было не
вынес импичмент) и Джон Кеннеди (которого убили). Что же касается
американских писателей, то американцы назвали бы одного из семи наших
Нобелевских лауреатов в области литературы (следует полный список всех семи
небожителей - Т. Б.). Вердикт русских был, однако, таков: есть некто более
примечательный, чем все эти неудачники. И имя его - Стивен Кинг (крови в
избытке и нехватка Нобелевских премий). Согласно данным того же опроса,
величайшим певцом Америки оказался не Боб Дилан, не Вуди Гатри и даже не
Барбара Стрейзанд. Это Майкл Джексон (предполагаемый педофил). И так далее в
том же духе".
"Естественно, как американец, я был потрясен и оскорблен (surprised and
offended), прочитав список "Комсомольской правды"", говорит Эндрю Миллер.
"Для американца вообще поразительно, что русские захотели иметь газету с
таким названием, напоминающим обо всех ужасах, которым подвергалась нация со
стороны коммунистических правителей. Но это, конечно, личное дело России.
Рядом там приводились аналогичные рейтинги достижений России, где
фигурировали прима-балерина Плисецкая и режиссер-тяжеловес (heavyweight film
director) Тарковский, известные писатели, как Толстой и Солженицын, такие
политические деятели, как Горбачев и Ельцин, исполнители Гребенщиков,
Высоцкий и Пугачева (русские версии Боба Дилана, Вуди Гатри и Джуди Гарланд)
- и в то же время приводились откровенно меньшие достижения Америки.
По-видимому, редакция газеты нашла в этом соревновании нечто приятное для
себя (the editors found a kind of pleasurable sport in this). Интересно, как
бы отреагировали русские, окажи им американская газета такую же ответную
любезность?"
После того, как я перепечатал этот документ, у меня, признаться,
возникло сильное искушение отправить его подписчикам "Хроники" без
каких-либо комментариев - настолько анекдотично он выглядит сам по себе. Мне
много говорили о крайней наивности простых американцев (впрочем, и непростых
тоже), но каждый раз, сталкиваясь с таким жизнерадостным подходом к
действительности, я все равно испытываю легкое изумление. Ну какое
отношение, скажем, "Оскары" имеют к художественной ценности фильма или
дарованию актера? Сколько их было у того же "режиссера-тяжеловеса"
Тарковского? Насколько я помню, ничуть не больше, чем у Арнольда
Шварценеггера. То же касается и Нобелевских премий, особенно "в области
литературы". Уж не знаю, какими соображениями руководствуются при их
распределении, но во всяком случае, не литературными заслугами. Но для
американца официальное признание - самая священная вещь на свете. По такому
же принципу оценивает г-н Миллер и политиков. Как может быть великим
президент, которого убили? Раз убили, значит, было за что! То же касается и
сомнительной репутации Билла Клинтона и Майкла Джексона. Американцы, как
дети, неспособны понять, что люди не делятся на плохих и хороших, а если и
делятся, то не так безоговорочно, как герои компьютерных игр и диснеевских
мультсериалов.
Но дышащее откровенной обидой письмо Эндрю Миллера интересно и в другом
отношении. Его задело, что в России Америку знают не по тем ее достижениям,
которые самому Миллеру кажутся значительными и эпохальными, а по самым
ходовым проявлениям массовой культуры. Бог его знает, какого качества его
высокая американская культура; мне и в самом деле никогда "не рассказывали
Филадельфийскую историю", я ничего "не слышал о Кэйт и Боги" и ни разу в
жизни "не бывал в Касабланке" ("visited Casablanca" - мне даже интересно,
что это такое? в буквальном переводе с итальянского это слово значит "Белый
дом"). Но кичиться своим невежеством в любом случае глупо, так что лучше
сосредоточиться на сути наших с Миллером разногласий.
Итак, американцам недостаточно, что их страна лидирует в экономическом,
военном и политическом отношениях - они претендуют еще и на лавры
законодателя мировой культуры. Самое интересное, что Америка добилась и
этого - весь мир говорит по-английски, смотрит голливудские фильмы, слушает
Майкла Джексона и читает Стивена Кинга. Это, конечно, культура не самого
высокого разбора, но я думал, что американцам достаточно самого сознания
того, что их культурная экспансия охватила весь мир. Оказывается, нет; более
того, их еще и оскорбляет невнимание к их более ценным достижениям. Трудно
представить себе что-нибудь более комичное. Это все равно, как если бы
Наполеон не удовлетворился бы тем, что все образованные люди в России
прекрасно владеют французским, а потребовал от них еще знания наизусть всего
Корнеля и Ронсара.
В принципе, каждой нации свойственно гордиться своими успехами, и если
речь идет о культурных достижениях, то это еще самый благородный вид
патриотизма. Непонятно для меня здесь другое - что это у американцев за
страсть к соревновательности, почему она доходит до такого абсурда? В США
семь писателей было удостоено Нобелевской премии, а в России - только пять
(и то четверо из них - за антисоветскую направленность). Это разумеется,
неоспоримо свидетельствует о полном превосходстве американской литературы
над русской, но зачем же постоянно всем колоть глаза этим превосходством?
Торжествовали бы себе потихоньку, упиваясь своим величием, и не требовали бы
от нас, чтобы мы раз за разом расписывались в собственном ничтожестве. А уж
упоминать лишний раз имена своих Нобелевских лауреатов вообще бы не стоило -
не приведи господь, заглянет какой-нибудь любитель литературы в Перла Бака
или Тони Моррисон (которая "откровенно выступала за негритянскую эстетику в
искусстве и отвергала ценности, установленные белыми"; вершина ее творчества
- роман "Beloved", в котором сочувственно описывается, как "мать убивает
собственную дочь, чтобы избавить ее от рабской участи").
Заключительный же пассаж письма Эндрю Миллера производит еще более
удивительное впечатление. "Мне кажется", резюмирует он, "что поскольку
Америка имеет вдвое больше населения, чем Россия, и в 50 раз богаче, то
русским стоило бы постараться быть более осторожными в оскорблении
американцев, особенно, если они собираются избрать коммунистов в парламент,
осознавая, как на это отреагируют американцы. Не услышав ничего иного от
русских, американцы могут решить, что они не хотят быть нашими друзьями и
действовать заодно". Вот что мы, оказывается, собираемся сделать - избрать
коммунистов в парламент. И ведь явно делаем это назло Америке, прекрасно
осознавая, как она отреагирует. Но еще не поздно повиниться, говорит г-н
Миллер, отречься от своих заблуждений и "действовать заодно" ("act
accordingly") с американцами. Зачем же ссориться с державой, которая в два
раза населеннее и в 50 раз богаче?
Как я упоминал недавно в этой "Хронике", в мире есть держава, которая
обладает еще большим населением, чем Америка (сейчас -пятикратно), а по
размеру экономики уже почти сравнялась с ней. Это Китай, о культуре которого
американцы знают ненамного больше, чем русские о американской культуре.
Чтобы не быть голословным, я приведу здесь выдержки из статьи в солидной и
респектабельной "New York Times", посвященной недавнему американо-китайскому
столкновению. Подробно комментировать я ее не буду - не хватит желчи. Я
думаю, читатели сами смогут оценить степень отрыва от реальности, в которой
пребывает сейчас Америка.
"Самым странным из всего случившегося за период самолетного конфликта",
пишет автор статьи Томас Фридман, "было сообщение о том, что пилот
китайского истребителя Ван Вэй во время недавнего противостояния с
американским разведывательным самолетом прижал к иллюминатору свой
электронный адрес. Известен случай в истории холодной войны, когда
американские пилоты преследовали советский бомбардировщик: подлетев ближе,
они увидели, что советский пилот приложил к стеклу фотографию на развороте
журнала Playboy. Фотографию я понимаю. Но что хотел сказать пилот китайского
истребителя, когда на высоте 25 тыс. футов демонстрировал американцам свой
электронный адрес?
Возможно, он хотел завести себе друга по переписке. Или доказать, что и
он не хуже, что-то вроде "Эй, я тоже пользуюсь Интернетом, поэтому не
думайте, что мы просто толпа отсталых крестьян" (это сидя-то в кабине
современного истребителя! - Т. Б.).
Я склоняюсь к тому, что, показывая свой адрес, пилот давал понять, что
у него тоже есть голос, и это может быть главным уроком всей ситуации. Да,
Китай - авторитарное государство, но благодаря росту свободы в стране
развиваются и Интернет, и кабельное телевидение, и квазинезависимое
общественное мнение. И мы должны относиться к этому серьезно.
Однако наши допущения, что демократический Китай будет проамериканским,
могут оказаться иллюзией. Бытующее у нас мнение, что все китайцы воздвигают
у себя в подвалах копии статуи Свободы, не соответствует действительности.
Оно не раскрывает глубокие корни патриотизма китайцев, многие из которых
верят в то, что должны занимать важное место в мире и что Америка пытается
этому помешать.
Мы должны разработать информационную стратегию, с помощью которой можно
было бы убедить китайскую общественность в том, что Америка не намерена ее
притеснять, Америка лишь хочет убедиться, что Китай входит в мировую
систему, не нарушая правил.
Самая большая ошибка, которую могут допустить китайские лидеры - это
поверить в свои мифы, что Китай представляет собой настолько соблазнительный
рынок для США, что те всегда будут ему потакать. Серьезная ошибка,
допускаемая диктатурами, состоит в том, что они недооценивают демократии.
Демократии нелегки на подъем, но, поднявшись, они становятся внушительной
силой".
Как известно, через несколько минут после того, как Ван Вэй
"продемонстрировал" американцам свой электронный адрес, он направил свой
истребитель на американский самолет и протаранил его, после чего рухнул в
Южно-Китайское море. Странное поведение для человека, решившего завести себе
друзей по переписке! Наверное, он не учел, что после таких его действий
американцы могут решить, что он не хочет "быть их другом" и "действовать
заодно".
30 Мая 2001 года
Перечитывая Гаспарова
Давние подписчики "Хроники" помнят, как год назад я написал рецензию на
"Записи и выписки" М. Л. Гаспарова. Сейчас эта книга снова попалась мне в
руки, и снова я не удержался от того, чтобы начать набрасывать свои
комментарии на разрозненные заметки Гаспарова.
Как сказал Лотман о "Евгении Онегине", это произведение "до предела
обостряет культурную память читателя". Ничуть не в меньшей степени, а
пожалуй, и в большей, чем пушкинский роман в стихах, на меня так действовали
"Записи и выписки". Среди прочего Гаспаров приводит в них свое старое письмо
с впечатлениями от поездки в Вену. "Это было тяжело", пишет он, "я не мог
ничего видеть, не стараясь в уме пересказать это словами, и голова работала
до перегрева, как будто из зрительной пряжи сучила словесную нитку". Точно
так же я реагировал на коллекцию цитат Гаспарова; чуть ли не после каждой
фразы я останавливался, глубоко задумавшись, где я видел или слышал нечто
подобное. Образы и ассоциации липли к каждой сентенции, нарастая, как
снежный ком. Изнемогая от этого обилия сопоставлений, я понял, что от этого
недуга есть только одно целительное средство.
Сам Гаспаров сообщает в своих "Записях" следующую увеселительную
историю:
"К юристу пришла пенсионерка с жалобой: "в меня вселилась
кибернетическая машина, как вышла на пенсию - стала писать стихи; понимаю,
что плохие, а не могу бросить". Читайте хороших поэтов итд. Читает, приносит
новые стихи, безукоризненно стилизованные под каждого классика. "Ну, читайте
хороших критиков: Белинского и пр." Читает, приносит прекрасно написанные
разносные рецензии на собственные стихи. "Тогда напишите рецензии на
собственных рецензентов". Написала, и помогло - перестала писать".
Мне полегчало быстрее - оказалось достаточно выписать наиболее
поразившие меня отрывки и набросать к ним примечания. Их я и предлагаю
Вашему благосклонному вниманию.
МЛГ> На чукотском языке нет слова "свободный", есть "сорвавшийся с
цепи"; так писали в местной газете про Кубу.
ТБ> Ладно Куба, а вот как они пели "Славься, отечество наше
свободное"?
МЛГ> Хейфец, печатавшийся в Одессе у Дорошевича, сказал: "Знаете,
какая разница между Дорошевичем и проституткой? он получает за день, она за
ночь". Дорошевич, узнав, спросил: "А знаете, какая разница между Хейфецем и
проституткой?" - Не знаем. - "И я не знаю". Больше Хейфец не острил.
ТБ> Эта юмористическая новеллетта носит название "Агностицизм"; и
действительно, разве построения агностиков имеют большую доказательную силу?
"На нет и Страшного суда нет".
МЛГ> "Если эпиграф покажется Вам уже слишком глуп, то вместо Гете
подпишите Тик, под фирмою которого всякая бессмыслица сойдет". (И.
Киреевский - матери, Собр. соч. 2, 228).
ТБ> "Как только Гегель произносит слово "ирония", он тут же
вспоминает Шлегеля и Тика, и в его интонации появляются нотки досады" (С.
Киркегор, "О понятии иронии"). А сам Гете, посылая Шиллеру книгу Тика,
заметил: "просто невероятно, до чего же пуст этот искусно выполненный
сосуд".
МЛГ> Самая оптимистическая строчка в русской поэзии, какую я знаю и
вспоминаю в трудных случаях жизни, это в "Коринфянах" Аксенова. Медея
зарезала детей, сожгла соперницу, пожар по всему Коринфу, вестники
рапортуют, что все концы выгорели дотла - и Ясон, выслушав, начинает
финальный монолог словами:
Но не в последний раз горит Коринф!
ТБ> Тогда самый оптимистический документ в русской истории - это
рапорт Петра о сражении с турками на берегу Прута, когда царь завел свою
армию в окружение, едва не потерял ее всю под обстрелом и сам чуть не
оказался в плену. После заключения мира, утратив все свои территории (чтобы
выбраться из окружения, Петр готов был отдать и Прибалтику, и Псков, и
Таганрог), царь писал своим послам в Европе: "видя, что из сей войны жадного
пожитку не будет, того ради поступили по желанию турецкому и на вечный мир,
уступя им все завоеванное, дабы от той стороны быть вечно беспечным, что
турки с превеликою охотою паче чаяния учинили".
МЛГ> Филологический анекдот из сб. Азимова. Отплывает пароход, в
последнюю минуту по трапу вносят старшего помощника, мертвецки пьяного.
Проспавшись, он читает в судовом журнале: "К сожалению, старший помощник был
пьян весь день". Бежит к капитану, просит не портить ему карьеру. "Поправки
в журнале не допускаются, но сделаю, что могу. Назавтра читает: "К счастью,
старший помощник был трезв весь день".
ТБ> В точности такую же конструкцию я встречал в "Дон-Жуане"
Байрона. Высмеивая своих конкурентов, английский поэт замечает:
"Гомер порою спит", - сказал Гораций,
Порою Вордсворт бдит, сказал бы я.
We learn from Horace, "Homer sometimes sleeps;"
We feel without him, Wordsworth sometimes wakes.
МЛГ> "Московский листок" велено было представлять в духовную
цензуру. Пастухов пошел плакаться: "Зачем? у нас ведь только отчеты о
скачках..." - "А вы на них-то и посмотрите". Смотрит и видит: "жеребец
такой-то, сын Патриарха и Кокотки..."
ТБ> На эту тему я знаю еще один исторический анекдот. Когда барон
фон Клодт установил на Аничковом мосту в Петербурге свою скульптурную группу
"Укрощение коня", Николай I (у которого было все же чувство юмора, пусть и
несколько солдафонское), хлопнув ваятеля по плечу, сказал одобрительно: "Ну,
Клодт, ты коней делаешь лучше, чем жеребец!". На первый взгляд, это
сопоставление притянуто за уши, но в нем есть, однако, свой глубокий смысл.
Sub specie semioticae эти ситуации строго симметричны, только в газете
Пастухова конь (диким смысловым смещением) преображается в человека, а в
фразе Николая - человек (Клодт) становится конем.
МЛГ> Мандельштамовское "Страшен чиновник: лицо как тюфяк" английский
переводчик перевел "the face like a gun" и сделал примечание про "тюфяк"
по-турецки и по-гречески.
ТБ> Лучше бы он уже прямо написал "the face like "to fuck"". Набоков
так "переводил" французскую фразу "pauvres vaches, il y en a beaucoup"
("бедные коровы, как их много"): "повар ваш - Илья на боку".
МЛГ> Уваров послал Гете свою немецкую статью, тот написал:
"Пользуйтесь незнанием грамматики: я сам 30 лет работаю над тем, как ее
забыть".
ТБ> Когда Уваров послал Пушкину свои французские стихи,
вдохновленные "Клеветниками России", тот ответил ему еще более любезно:
"Князь Дундуков доставил мне прекрасные, истинно вдохновенные стихи, которые
угодно было вашей скромности назвать подражанием. Стихи мои послужили вам
простою темою для развития гениальной фантазии. Мне остается от сердца вас
благодарить за внимание, мне оказанное, и за силу и полноту мыслей,
великодушно мне присвоенных вами".
МЛГ> "Пушкин относился к Катенину со снисхождением младшего к
старшему (1812 год как рубеж поколений), а к Баратынскому - нет, только с
радостью" (В. См.)
ТБ> В 1818 году молодой Пушкин явился к Катенину, приехавшему в
Петербург, и, встретив его в дверях, подал ему свою трость и сказал: "Я
пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи". "Ученого учить -
портить", учтиво ответил Катенин, но был так польщен, что с удовольствием
вспоминал этот случай и много лет спустя.
МЛГ> "Настрой" вместо "настроение": это слово ("настрой души") было
уже у Анненского в статье о Бальмонте. А загадочное "никчменный" вместо
никчемный - у Пяста.
ТБ> Что там "никчменный"! В самом массовом издании Пушкина, вышедшем
в годы перестройки, я встречал еще более загадочное слово "отсракизм"
("Когда средь оргий жизни шумной / Меня постигнул отсракизм" etc.). Пушкин,
наверное, в гробу перевернулся.
МЛГ> "Великая всемирная Отечественная война" было написано на
обложке песенника 1914 г.
ТБ> Если может быть "целый мир чужбиной", то почему не может быть
весь мир Отечеством? И еще одна цитата на эту тему, приводимая Гаспаровым:
"Когда государство начинает убивать, оно всегда зовет себя Отечеством"
(Дюренматт).
МЛГ> "А у вас там, под Москвой, говорят, война идет?.." - говорили
архангельские мужики Н. Я. Брюсовой в 1904 г. Чукчи послали поздравителей к
спасению государя от Каракозова, а те поспели уже после выстрела
Березовского. Когда к Тиберию с таким же опозданием пришли соболезновать о
смерти Августа послы от заштатного городка Трои (той самой), он сказал: и я
вам сочувствую, троянцы, о кончине вашего великого Гектора.
ТБ> Наше государство, как известно, весьма обширно, еще более, чем
Римская империя, так что исторический процесс в нем протекает иногда
чрезвычайно замысловато. Говорят, еще долго после наполеоновского пожара
1812 года из разных областей России в Москву стекались мужички с дубьем,
отбивать древнюю столицу от супостата. У Ключевского я видел и другой
анекдот такого рода. Петровские реформы проводились очень круто, так что
простому народу жизни не было, и вот в 1703 году один нижегородец, простой
посадский человек Андрей Иванов, "пришел в Москву с изветом, т. е. с доносом
- на кого бы вы думали - на самого государя, что-де он, государь, веру
православную разрушает, велит бороды брить, платье носить немецкое, табак
тянуть: во всем этом обличить государя и пришел он, Андрей Иванов".
МЛГ> Воспоминания Н. Ге (младшего): Гуляя вечером по Хамовникам,
Толстой остановился у неплотно прикрытого ставня, постоял, подсматривая,
сказал: "Как интересна жизнь" - и пошел дальше.
ТБ> Не знаю, если можно вообще такую сложную индивидуальность, как у
Толстого, исчерпывающе определить тремя словами, то это будет именно
вышеприведенная сентенция. Только к ней хочется добавить еще "все-таки"
("Как все-таки интересна жизнь") - это усиление вернее передаст внутреннюю
борьбу Толстого, никогда не прекращавшуюся в нем.
МЛГ> Курочкин сказал о Плещееве, что с 1848 года он так и ходит
недорасстрелянный.
ТБ> А Достоевский?
МЛГ> У Достоевского люди не едят, чтобы говорить о Боге, а у Чехова
обедают, чтобы не говорить о Боге.
ТБ> Видимо, это скрытая цитата из известного высказывания
Белинского, который (в пылу горячего интеллигентского спора) на приглашение
поужинать трагически воскликнул: "Мы еще не решили вопрос о существовании
Бога, а вы зовете ужинать!"
МЛГ> И. Тронский говорил В. Ярхо: нельзя ради стиля переводить коров
Гелиоса быками Гелиоса - какой дурак станет держать быков стадами?
ТБ> А ведь Гомер еще специально уточняет, что эти "быки" не
размножаются: "В каждом их стаде числом пятьдесят; и число их вечно одно; не
плодятся они" ("Одиссея", XII, 130-131).
МЛГ> Дао: "что есть дорога, то не есть путь". "До Египта недалеко:
далеко до Южного вокзала" - Карл Краус.
ТБ> В Китае меня постоянно смущало, что в железнодорожных
расписаниях путь отправления (платформа) обозначается там тем же
значком-иероглифом, что и "дао" (путь) в самых возвышенных стихах Лао-Цзы.
МЛГ> "Конечно, по сравнению с Гадячем или Конотопом Миргород может
почесться столицею; но ежели кто видел Пирятин!.." ("Дневник провинциала").
ТБ> Мне всегда вспоминается эта фраза, когда я слышу о том, как Киев
называют столицей, а Шевченко - великим поэтом.
МЛГ> Фет на анкетный вопрос, "к какому народу хотел бы
принадлежать", ответил: "Ни к которому".
ТБ> А Владимир Соловьев на тот же вопрос ответил: "Пока к русскому".
МЛГ> Оглавление сб. "Стихи о музыке", 1982: Байрон Джордж Гордон,
Бальмонт Константин, Баратынский Евгений... Крупный шрифт, как перекличка в
юнкерском училище.
ТБ> Меня здесь больше позабавило столкновение далеких эпох и разных
поэтических индивидуальностей; так на каталожном ящике в РНБ написано
"Михалков - Нерон". Гаспаров любит вспоминать о мысленном эксперименте,
предлагаемом Борхесом: надо представить, что "Илиаду" и "Тысячу одну ночь"
написал один и тот же человек, и попытаться реконструировать душевный склад
этого человека. Пожалуй, составить какой бы то ни было связный текст, в
котором стояли бы рядом имена Михалкова и Нерона, было бы еще сложнее.
МЛГ> Русская культура, начиная с петровских времен, развивалась
сверхускоренно, шагая через ступеньку, чтобы догнать Европу.
ТБ> Интересно, это умышленная "цитата навыворот" или случайное
совпадение? У Блока в записных книжках есть в точности обратная конструкция,
в свою очередь, навеянная жуткой образностью эпилептика Достоевского:
"Русская интеллигенция покатилась вниз по лестнице своих российских
западнических надрывов, больно колотясь головой о каждую ступеньку: а всего
больше - о последнюю ступеньку, о русскую революцию 1917-1918 годов". Блок,
Собр. соч. в 8 т., М. 1962, т. 6, 166-167.
МЛГ> На телеграфе: "А международную в Болгарию тоже латинскими
буквами писать?" - "Обязательно".
ТБ> В "Коммерсанте" в последнее время принято все иностранные имена
дублировать латиницей. Особенно комично это выглядит, когда уточняются такие
фамилии, как Кучма (Kuchma) или Ющенко (Yushchenko).
МЛГ> Чествовали <А. Ф. Лосева> со всем размахом очень
изменившейся эпохи. Зал был главный, амфитеатром. На стенах стабильные
плакаты: с одной стороны - "...воспитание в духе коммунистической морали", с
другой - "сегодня абитуриент, завтра студент", посредине - "и медведя учат".
О Лосеве говорили, что он филолог (делегация от филологов),
философ (делегация от философов),
что он мыслитель (делегация - я не понял, от кого),
что он крупнейший философ конца века (от Совета по мировой культуре;
какого века - не сказали),
что он русский мужик, подобный Питеру Брейгелю.
ТБ> Что ж, Брейгель недаром все изображал на своих картинах
недостроенную Вавилонскую башню. Предвидел, наверное, что наступит время,
когда перемешается все - наука, мифология, религия, философия, история,
литература. Раньше все эти культурные пласты не то что не смешивались, но
говорили каждый на своем языке, что позволяло очень четко отграничить одно
от другого. Теперь все слилось в одну пеструю массу. В вышеприведенном
описании "воспитание в духе" - это язык советской эпохи, "Совет по мировой
культуре" - современный жаргон западных демократий, "и медведя учат" -
образчик слога дореволюционной педагогики. Это столкновение различных
стилистических срезов скоро станет настолько привычным, что перестанет
выглядеть комическим.
МЛГ> Падение нравов не повинно в гибелях империй, оно не умножает, а
только рокирует пороки. При Фрейде люди наживали неврозы, попрекая себя
избытком темперамента, а после Фрейда - недостатком его; общее же число
невротиков не изменилось. Вероятно, соотношение предрасположенностей к
аскетизму, к разврату, к гомофилии и пр. всегда постоянно, и только пресс
общественной морали давит то на одни участки общества, то на другие. Это
общество как бы ворочается с боку на бок. Кажется, Вл. Соловьев писал, что
успехи психоанализа сводятся к тому, чтобы уменьшить клиентуру
невропатологов и умножить клиентуру венерологов.
ТБ> Действительно, писал: "Лечение признается удавшимся и
выздоровление полным, если под влиянием искусственного возбуждения пациент
начнет охотно, часто и успешно посещать lupanaria...Удивительно, как эти
почтенные ученые не были остановлены хотя бы тем простым соображением, что
чем удачнее будет терапия такого рода, тем легче пациент может быть
поставлен в необходимость от одной медицинской специальности обратиться к
помощи другой и что торжество психиатра может наделать больших хлопот
дерматологу". Но при чем же здесь Фрейд с его завиральными идеями? Статья
Соловьева ("Смысл любви") написана в 1892 году, за четыре года до появления
самого понятия "психоанализ", и полемически направлена против французских и
немецких психиатров, исследования которых выходили во второй половине XIX
века.
МЛГ> "Иван Сергеевич, да вы ведь и Волги не видали!" - говорил
Тургеневу Пыпин. Блок в России видел кроме Петербурга, Москвы и Шахматова
только Киев в 1907 г. и Пинск в войну.
ТБ> Точно так же Пушкину, когда он однажды сильно "русофильствовал"
и громил Запад, заметили: "Да съездил бы ты, голубчик, хоть в Любек!"
(первый иностранный порт за Петербургом).
МЛГ> Когда мы читаем у Пастернака про Кавказ "он правильно, как
автомат, вздымал, как залпы перестрелки, злорадство ледяных громад", то нам
нужно усилие, чтобы не представлять себе автомат Калашникова, потому что
стреляющих автоматов в 1930 г. не было (у Жуковского "Пришла судьба,
свирепый истребитель", воспринимается легче - почему?).
ТБ> Что делать, научно-технический прогресс уничтожил великое
множество прекрасных художественных ценностей. Так мне физико-математическое
образование навсегда испортило восприятие чудной строки Мандельштама:
"Одиссей возвратился, пространством и временем полный".
МЛГ> "Недозволенной мысли он не скажет, но дозволенную скажет
непременно соблазнительным образом" (Лесков).
ТБ> Что ж соблазнительного в дозволенной мысли?!
МЛГ> "Любезный почитатель!.. Пишите, я оботвечу все вопросы", -
писал Северянин Шершеневичу.
ТБ> Странный семантический сдвиг; я думаю, он, многое проясняет в
отношении Игоря Северянина к своему литературному значению. Если он каждого
своего читателя воспринимал как "почитателя", то как же он тогда воспринимал
почитателей?
МЛГ> Опечатка машинистки в Диогене Лаэртском: вместо "стихи Гесиода"
- "стихи Господа".
ТБ> В 1962 году Евтушенко посетил во Франции Шагала, и тот передал
ему для Хрущева свою монографию с надписью: "Дорогому Никите Сергеевичу с
любовью к нему и к нашей Родине", причем, описавшись, написал не "к нему", а
"к небу". Что ж тут удивляться: зря, что ли у Шагала едва ли не на каждой
картине изображены парящие в воздухе фигуры?
МЛГ> Александр I в 1814 году в Лондоне просил у вига Грея доклад о
средствах создания в России оппозиции.
ТБ> В свежем номере "Эксперта" есть пример реализовавшейся
возможности такого рода. Когда Египет переметнулся от СССР к США (за три
миллиарда долларов в год, кажется), местный лидер Анвар Садат решил
продемонстрировать новым союзникам свой порыв к демократии многопартийного
типа. В стране тогда была только одна партия - Арабский социалистический
союз. Садат, не мудрствуя лукаво, разделил ее на три части - центристскую,
правую и левую. Первую он назначил правящей, вторую отдал ей в союзники, а
третью отправил в оппозицию. Непонятно только, как именно происходило
распределение ролей - по принципу "на первый-второй-третий рассчитайсь!" или
как-нибудь по-другому?
МЛГ> Ковалевский, из попечителей став министром народного
просвещения, на трех своих же ходатайствах написал "отказать".
ТБ> Я давно замечал, что в России повышение по карьерной лестнице
необыкновенно расширяет умственный кругозор чиновника с каждой преодоленной
ступенькой. Николай I перед приходом к власти обладал "кругозором фрунтового
командира", по характеристике Лотмана, но потом как-никак правил огромной
империей в течение почти тридцати лет, и достаточно успешно правил.
МЛГ> В новом академическом Пушкине непристойности все равно будут
заменяться черточками - почему? - потому что очень уж много их наплыло в
современную литературу. Вот постмодернизм неведомо для себя: он воспринимает
Пушкина на фоне Юза Алешковского.
ТБ> Точно так же Набоков писал о затруднениях, с которыми
сталкиваются современные переводчики Шекспира - не знают, как передавать
такие его выражения, как "спорт" или "футбол", чтобы избежать неуместных
ассоциаций с современностью. В другом месте Гаспаров пишет о том, как
переводчик В. М. Смирин извелся, подыскивая эквивалент греческого слова
"authepsa", в буквальном значении "самовар". После долгих мучений написали
"самовзварка".
МЛГ> "Синтаксис у него какой-то развратный", - писал Набоков о
Пастернаке; "чем-то напоминает он Бенедиктова" (действительно напоминает, по
крайней мере для текстолога: та же проблема поздней переработки ранних
стихов). И затем переходил к стихам Дм. Кобякова.
ТБ> Бедный Бенедиктов, слава которого на одно мгновение (в 1830-е
годы) затмила славу Пушкина, был осужден потом на вечные насмешки,
продолжающиеся вплоть до настоящего времени. Набоков до конца жизни не мог
простить Пастернаку этого едва уловимого сходства и в 1970 году написал
эпиграмму, старательно пародирующую стиль как одного, так и другого поэта:
Его обороты, эпитеты, дикция,
стереоскопичность его -
все в нем выдает со стихом Бенедиктова
свое роковое родство.
МЛГ> "История не телеологична и не детерминирована, это бесконечная
дорога в обе стороны до горизонта, русский проселок под серым небом".
ТБ> Эта фраза - одна из самых прекрасных и поэтических сентенций
автора "Записей и выписок", но с ее смыслом я решительно не согласен. Сам же
Гаспаров приводит в своей книге следующую увлекательную историю: "в конце
1917 было покушение на Ленина, его заслонил Ф. Платтен. С покушавшимся
провели воспитательную работу и отправили его в Красную Армию. Потом в 1937
году он оказался с Платтеном в одном концлагере". Так как же не
детерминирована? Мощный поток истории увлекает за собой наши судьбы, как
бешеный вихрь, гонящий журавлиный клин теней в V песне Дантова "Ада". Другое
дело, что сам этот поток, может быть, и не детерминирован. Хотя и это под
вопросом.
МЛГ> А. И. Анненкова садилась в карету не иначе, чем за полчаса
обогрев это место толстой немкою.
ТБ> Отношение к Западу как к благолепному источнику тепла и света
усиленно культивировалось у нас с XVIII, а то и с XVII века; на этот счет
сохранилось множество прелюбопытных свидетельств. "Мы Западу многим
обязаны", говорил Вяземский. "Думать, что мы и без него управились бы,
образовались, все равно, что уверять, что, может быть, и без солнца было бы
светло на земле". Эта метафора оставалась очень устойчивой, каким бы ни было
само отношение к западному влиянию. Польский поэт Мицкевич, в своих
парижских лекциях уделивший много внимания исторической преемственности
славянской культуры и западной цивилизации, изображал эту картину в
следующих выражениях: "Ученые и астрологи говорят, что ближайшим к солнцу
планетам предназначено когда-нибудь занять его место. Славяне всегда
тяготели и до сих пор тяготеют к Западу". Петровская европеизация России,
однако, казалась ему пагубной и по-азиатски деспотической, не приблизившей
страну к Западу, а отдалившей ее от него. Знаменитый памятник Петру Великому
в Петербурге он сравнил с водопадом, скованным морозом и застывшим над
пропастью. Но если "блеснет солнце свободы", говорит Мицкевич ("Pomnik
Piotra Wielkiego"), и "западный ветер согреет эту страну", что станет с
"водопадом тирании"?
Lecz skoro sЁoсce swobody zabЁyњnie
I wiatr zachodni ogrzeje te paсstwa,
I cуї siк stanie z kaskadNo tyraсstwa?
В России, правда, больше склонялись к тому мнению, что это Запад скорее
окончательно погрузится в мрак и холод. Известный славянофил Хомяков писал в
своем программном стихотворении:
О, грустно, грустно мне! Ложится тьма густая
На дальнем Западе, стране святых чудес.
Светила прежние бледнеют, догорая,
И звезды лучшие срываются с небес.
Дальше здесь фигурирует еще множество вариаций этого светоносного
образа:
А как прекрасен был тот Запад величавый!
Как долго целый мир, колена преклонив,
И чудно озарен его высокой славой,
Пред ним безмолвствовал, смирен и молчалив.
Там солнце мудрости встречали наши очи,
Кометы бурных сеч бродили в высоте,
И тихо, как луна, царица летней ночи,
Сияла там любовь в невинной красоте.
Там в ярких радугах сливались вдохновенья,
И веры огнь живой потоки света лил!..
О! Никогда земля от первых дней творенья
Не зрела над собой столь пламенных светил!
Заканчивается это стихотворение, разумеется, призывом к "дремлющему
Востоку" услышать "глас судьбы", проснуться и "воспрянуть в сияньи новом".
Русские славянофилы очень любили напоминать Западу, что, несмотря на все его
претензии, солнце восходит все-таки на Востоке, и вообще, как говорится, ex
oriente lux. Так, Тютчев, язвительно описав пышный прием в Стамбуле
французской делегации, саркастически восклицает, что теперь для турок
"солнце с Запада взошло" (точно так же герой Достоевского заявляет: "теперь
мы ждем зари с запада"). Для других мыслителей, склонявшихся к более
западнической ориентации (кстати, само это сочетание слов абсурдно:
"ориентация" означает "обращение к Востоку"), такая космогония была самой
естественной вещью на свете. Чаадаев, примыкавший то к одному, то к другому
лагерю, как-то ядовито заметил о них: "Русский либерал - бессмысленная
мошка, толкущаяся в солнечном луче; солнце это - солнце Запада". Другие
ученые, как Ключевский, ни на какой однозначной трактовке проблемы не
останавливались, утверждая, что теперь не время еще разбирать, каково
историческое предназначение России, "суждено ли ей стать светом Востока или
оставаться только тенью Запада".
Главным символом западнических устремлений Петра был Петербург, и
недаром к этому городу так прочно приклеился канонизированный Пушкиным ярлык
"окна в Европу". Очевидно, что главное назначение окна - быть источником
света, так что вся эта мифологема выглядела стройно и продуманно даже в
мелочах. Между тем уже за шестнадцать лет до появления "Медного Всадника"
эта метафора мелькнула у Вяземского, прозвучав у него, пожалуй, еще более
ярко и выразительно. Он предлагал "сделать в Китайской стене, отделяющей нас
от Европы, не пролом, открытый наглости всех мятежных стихий, но по крайней
мере отверстие, через которое мог бы проникнуть луч солнца, сияющего на
горизонте просвещенного света, и озарить мрак зимней ночи, обложивший нашу
вселенную". Кстати, на том заседании "Арзамаса", на котором Вяземский
говорил эти слова, вполне мог присутствовать и Пушкин.
Заметим, что само слово "просвещение" (т. е., буквально, озарение
светом), заимствованное нами из европейских языков, ассоциировалось у нас
всегда именно с западной культурой (сам Петр говорил о своей
вестернизаторской перекройке "мы от тьмы к свету вышли"). Сторонники
европеизации, проведенной Петром Великим, отзывались о нем примерно так, как
это сделал молодой Карамзин в "Письмах русского путешественника": Петр, "как
лучезарный бог света, явился на горизонте человечества, и осветил глубокую
тьму вокруг себя". В XIX веке такие идиллические настроения - уже большая
редкость; в среде образованных русских нарастает и некоторое разочарование в
западной культуре, особенно после того, как они встретились с этой культурой
лицом к лицу в Москве 1812 года. С этого времени у патриотически настроенных
русских временами вырываются и очень странные на первый взгляд инвективы
против просвещения. Как писал Пушкин в одном своем донельзя укоризненном
стихотворении (по некоторым предположениям, обращенном к западнику
Вяземскому):
Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.
Для Лермонтова такие выражения, как "язва просвещенья" - вещь уже самая
привычная и обыденная. Иногда у него прямо обличаются те, кто "ядом
просвещенья / в Европе душной заражен". Впрочем, когда петербургский период
русской истории миновал, и нас перестали закармливать до отвала плодами
европейской культуры, это время стало восприниматься уже с большой
симпатией. Особенно громко звучат такие ностальгические чувства у тех
поэтов, которые, как Анна Ахматова, ясно осознавали если не принадлежность,
то, по крайней мере, преемственность по отношению к уже отошедшему в прошлое
петербургскому периоду, ставшему золотым веком нашей культуры. Запад, не
поддавшийся гибельному влиянию коммунизма, при таком подходе стал чуть ли не
продолжателем, или хотя бы хранителем старой русской культуры. Тут-то старая
метафора опять зазвучала в полный голос:
Еще на западе земное солнце светит
И кровли городов в его лучах блестят.
А здесь уж белая дома крестами метит
И кличет воронов, и вороны летят.
9 Июня 2001 года
Вести из Непала
Ровно четыреста лет назад, в 1601 году, был написан и поставлен на
сцене "Гамлет" Шекспира, ставший самой знаменитой пьесой популярного
драматурга. С тех пор на сценических площадках всего мира эта кровавая драма
разыгрывалась неоднократно. Самым жизненным и одновременно эффектным,
однако, стало представление на эту тему, поставленное на прошлой неделе в
Непале.
Шекспировский "Гамлет", как мы помним, начинается с того, что главный
герой, наследный принц датский, терзается и не находит себе места после
смерти своего отца, короля Дании. Ему досаждает главным образом то, что его
овдовевшая мать вскоре после этого трагического события выходит замуж за
дядю, оказавшегося на престоле. В таком взбудораженном состоянии Гамлет
видит призрак своего отца, который сообщает ему о том, что он был убит своим
братом самым злодейским образом, и призывает отомстить за себя. На этом
первый акт заканчивается. На протяжении остальных четырех актов принц Гамлет
мучительно колеблется, не зная, что ему предпринять, и попутно ухаживает за
Офелией, произносит великолепные монологи, отпускает дурацкие шутки и
дразнит своего августейшего дядю всеми доступными способами (скажем, тот
обращается к племяннику: "my cousin Hamlet, and my son", т. е. "Гамлет, мой
родственник и сын", и получает в ответ: "a little more than kin, and less
than kind". Комментаторы Шекспира до сих пор становятся в тупик перед этой
фразой, замечая, что "смысл ее довольно темен". Слово "kin" означает
"родственник", "kind" по-английски - "ласковый", "любезный", или, в другом
значении, "сорт", "разновидность". Таким образом, Гамлет говорит о себе, что
он "более, чем родственник, но менее, чем разновидность", что, конечно,
полная бессмыслица. Не претендуя на новое слово в шескспироведении, могу
предложить гораздо более простое и ясное толкование этой фразы. "Kind" - это
не английское, а немецкое слово ("das Kind"), и означает оно "ребенок".
Гамлет, таким образом, не выходя из своей роли трудного подростка, строптиво
отвечает королю, что он "больше, чем родственник, но меньше, чем сын". Игра
слов здесь строится на созвучии "kin" и "kind" (правильнее "Kind") и весьма
характерна для Шекспира, большого любителя разноязычных каламбуров. Остается
выяснить, знал ли Гамлет немецкий язык, но это как раз проще всего - он же
учился в Виттенбергском университете).
Медлительность Гамлета в исполнении мести породила целую многотомную
литературу, посвященную этому вопросу. Еще в 1736 году Томас Хаммер писал,
что если бы юный принц разделался сразу со своими сиятельными
родственниками, то никакой пьесы в пяти актах просто не получилось бы. О
непонятной нерешительности Гамлета писали Ричардсон, Гете, Шлегель,
Кольридж. Европейские критики XVIII-XIX столетий в основном склонялись к
мнению о том, что Гамлету просто не хватило мужества для того, чтобы сразу
покончить с дядей. Вопрос, впрочем, так и не был решен окончательно. Потом
подняла голову американская школа, которая сразу внесла ясность в это
запутанное дело. По мнению Э. Э. Столла, ее представителя, Гамлет никак не
мог быть размазней, потому что "мужественные современники Шекспира не
приняли бы такого слабовольного героя, и трагедия не могла бы иметь у них
успеха". Принц наделен крепким характером, просто он страдает меланхолией,
"типичной для шекспировской эпохи". В те времена, как полагает Столл,
"меланхолия нисколько не походила на сентиментальную расслабленность;
наоборот, она проявлялась в резкой, нервной возбудимости и демонстративном
поведении". Американцев вообще почему-то сильно смущала бесхарактерность
Гамлета, которого они называли "сверхчувствительным елизаветинцем". Гораздо
проще к этому делу подошли французы. По свидетельству Джойса, когда в одном
провинциальном городке во Франции давали "Гамлета", на афишах, расклеенных
на улицах, было бесхитростно написано: "HAMLET, ou le Distrait. Piиce de
Shakespeare" ("Гамлет, или Рассеянный. Пьеса Шекспира").
Но обратимся к современности. Несколькими строками ниже в том же
"Улиссе" сказано: "Гамлеты в хаки стреляют без колебаний". Если бы Джойс
знал, каким пророческим окажется его наблюдение! В столице Непала Катманду
произошла история, очень похожая на сюжет Шекспира, только с более
динамичной развязкой. В Непале правил король Бирендра, довольно п...
