Ганс Шомбургк. Дикая Африка
страница №6
...и,и заплатил по пять шиллингов за фунт. Слоновая кость в те времена была в
цене, и в Родезии бивни шли по двенадцать шиллингов за фунт, а то и больше,
в зависимости от качества. Но Шиндлер отлично понимал, что я, собираясь в
новое большое путешествие, не захочу тащить с собой через всю Африку два
тяжеленных бивня.
На следующий день нас удостоила своим посещением престарелая королева
Ньякаторо. Она пришла посмотреть на фургоны, а заодно полюбопытствовать, как
выглядит белый охотник на слонов. Мой возраст и безбородое лицо ошеломили ее
чернокожее величество, и она в недоумении обратилась к преподобному
Шиндлеру, спрашивая, неужели этот ребенок действительно убивает больших
слонов? Я преподнес королеве громадную связку сушеного мяса, и мой дар был
благосклонно принят. Дело в том, что бесконтрольная торговля оружием и
боеприпасами в португальских владениях привела к полному истреблению дичи.
За несколько десятилетий местные охотники выбили все подчистую, и теперь
даже земляная крыса становится предметом рьяного преследования.
В прежние годы королева Ньякаторо проводила весьма активную и жесткую
политику, постепенно расширяя владения своего племени. основными соперниками
были ва'лунда. После ряда сражений воины Ньякаторо захватили и сожгли
вражескую столицу, убив верховного вождя ва'лунда - предшественника Чипавы.
Любопытно, что советники убитого не только остались в живых, но даже вошли -
по желанию королевы - в состав ее "государственного совета". Впрочем,
нынешнее влияние повелительницы валовале на когда-то побежденное племя очень
невелико и касается лишь тех ва'лунда, которые живут в непосредственной
близости от Нана-Кандундо; Чипава и его люди не подчиняются ей ни в коей
мере.
Земля здесь очень плодородная, и валовале прилежно занимаются
садоводством. Отсутствие слонов - равно как и других диких животных - дает
возможность разводить обширные банановые рощи, не боясь потерять весь урожай
в течение одной ночи. Но желудки большинства охотников не перестают
тосковать по мясной пище, и валовале, хотя и не признаются в этом, тайком
отлавливают и едят собак.
Сделав минимум необходимых закупок (цены, назначенные преподобным
Шиндлером, не позволяли особенно развернуться), я посвятил два дня отдыху,
воспоминаниям и умеренной выпивке среди друзей-родезийцев, под гостеприимным
кровом лейтенанта Линдо.
Глава X
От Нана-Кандундо к озеру Бангвеоло
Как ни хотелось мне отдохнуть еще несколько дней в дружеском кругу,
нужно было продолжать путь - в лагере ждал Хэмминг.
Простившись с гостеприимными хозяевами, я покинул крепость. Незадолго
до этого Вест и Кинг закупили большую партию маниоковой муки. Продавцов
оказался. конечно, преподобный Шиндлер, предоставивший муку по цене 4 пенса
за фунт - разумеется, только из любезности. За день до этого туземцы
предлагали мне муку по пенсу за фунт в количестве, достаточном, чтобы
нагрузить три фургона.
Когда образованный человек, да еще в миссионерском облачении,
становится торговцем - дело дрянь! Любая покупка обойдется вам втридорога, и
к тому же под маской дружеской услуги. Этот нехитрый прием действует
безотказно. Покупатель с вымученной улыбкой благодарит за оказанное
благодеяние и мечтает лишь об одном - убраться подальше, в края, где
торговцы менее культурны и не столь богобоязненны.
Всего в одном переходе от Нана-Кандундо я имел возможность увидеть в
действии - вернее, в бездействии - колониальную политику португальцев.
Жители одной из деревень подвергались нападению соседей, а теперь собирались
нанести им ответный визит и за все расквитаться. Они обратились ко мне с
просьбой о военной помощи и очень огорчились, получив отказ. Я
поинтересовался, почему бы им не сообщить о случившемся в крепость, чтобы
португальские власти сами наказали виновных. Мне коротко ответили, что это
бесполезно. Уже впоследствии я узнал, что по существующим правилам,
комендант Нана-Кандундо, прежде чем вмешиваться в туземный конфликт, должен
сперва известить свое начальство в Мохико, в трехстах милях к западу, и
запросить соответствующее разрешение. Переписка тянулась бы не меньше
полутора месяцев, а за это время необходимость срочных мер исчезнет сама
собой. В общем, неповоротливость и равнодушие португальской бюрократической
машины достойны удивления. Насколько я могу судить, В Африке португальцы
добились ощутимых успехов лишь в торговле оружием и рабами.
На ночь караван остановился возле большой деревни, рядом с миссией
Калунда-Хилл. Раньше я уже бывал в этих местах, но сейчас потребовался
проводник, чтобы обойти гору кратчайшим путем. Можно было ожидать, что
здешние ва'лунда, успев привыкнуть к обществу белых людей, поведут себя
более дружелюбно, чем лесные жители. Ничего подобного! Наутро, когда я
обратился к старейшине деревни с просьбой о проводнике, он привел не меньше
дюжины взаимно исключавших друг друга причин, по которым не может
удовлетворить мою просьбу. Все это показалось мне каким-то нахальным
идиотизмом, и я, потеряв терпение, схватил за шиворот - точнее говоря, за
ужо - какого-то парнишку, выглядевшего посмышленее прочих, и приказал своим
людям трогаться в путь.
В густом подлеске на склоне горы было много ярких, крупных, очень
красивых попугаев, и я взял с собой дробовик. ему, однако, нашлось довольно
неожиданное применение, не связанное с птицами. Тропинка петляла меж кустов,
и на одном из поворотов наш проводник, вроде бы вполне смирившийся со своей
участью, внезапно прыгнул в сторону и бросился наутек. Это было уже слишком!
Выхватив у боя ружье, я дал беглецу удалиться на полсотни метров и разрядил
один из стволов в наиболее выпуклую часть его тела. Расстояние было
великовато, но несколько дробинок, очевидно, все же достигли цели:
схватившись обеими руками за пораженное место, парень завопил и с удвоенной
скоростью помчался к родной деревне. В это время я услыхал за спиной
какие-то странные, всхлипывающие звуки, оглянулся и увидел, что носильщики,
побросав грузы, валяются на земле, задыхаясь от смеха. Поскольку дальнейший
путь был уже более или менее известен, мы сочли инцидент исчерпанным.
Дорога проходила через селение вождя Лумбвы, отношения с которым
оставались весьма натянутыми. Приблизившись, мы услышали дробь барабанов.
Деревня оказалась пустой - все население собралось неподалеку, на опушке
леса, где происходили устрашающие военные танцы. Признаюсь, я без особого
удовольствия думал о том, как мы будем идти мимо многих десятков враждебно
настроенных вооруженных людей, разгоряченных пивом и пляской. Но страхи
оказались напрасными. Увидев караван, отважные воины бросились врассыпную,
как кролики, и остановились только на почтительном расстоянии. Оставаясь под
прикрытием деревьев, они храбро обстреливали нас из ружей. Эти выстрелы не
могли причинить нам вреда, и я велел людям не обращать внимания и идти
дальше. Приводить в чувство ораву хмельных вояк у меня не было ни времени,
ни желания.
К вечеру, когда мы остановились на ночлег, я нашел следы и навоз
слонов. Следы были старыми - это подтверждалось и тем, что жуки-навозники
успели почти полностью ликвидировать обильные отходы слоновьего пищеварения.
Африканские жуки примерно в три раза крупнее своих европейских
собратьев. Наблюдать за их работой очень интересно. Они появляются сразу же
после ухода слоновьего стада и, не мешкая, принимаются за дело. Закопавшись
с головой в навозную кучу, каждый жук отрывает себе кусочек в соответствии
со своим вкусом и аппетитом. Оттащив добычу в сторону, он принимается катать
ее по земле задними лапками, и катает до тех пор, пока не получится идеально
круглый навозный шарик около полудюйма в диаметре. Все это время жук стоит
вниз головой и двигается задом наперед. Наконец, когда желанная форма
достигнута, он переворачивается, встает на задние лапки и катит шарик, как
бочку, к своему убежищу где-нибудь под корнями дерева.
Четвертого июня караван достиг лагеря, где меня приветствовал здоровый
и невредимый Хэмминг. Теперь предстояло покинуть негостеприимный край
ва'лунда. Правда, для этого нам пришлось пойти на большие жертвы. Мы
надеялись нанять носильщиков из племени валовале, но еще в Нана-Кандундо
выяснилось, что это безнадежная затея: никто из местных жителей не хотел
идти на восток. Сердце обливалось кровью, но ничего не поделаешь -
приходилось бросить почти все охотничьи трофеи, равно как и интереснейшие
этнографические коллекции, собранные в этой совсем неисследованной стране.
Моим честолюбивым надеждам доставить их в Европу не суждено было сбыться. И
все же двенадцать носильщиков были очень перегружены. Чтобы как-то
воодушевить людей, мы роздали им большую часть нашей одежды и разного
мелкого скарба, а также неимоверное количество искусственного жемчуга,
взятого в свое время в расчете на торговлю с ва'лунда. Ошалев от радости,
они немедленно украсились множеством ожерелий. Побросав в реку ружья,
конфискованные у ва'лунда, мы тронулись в путь в лучах утреннего солнца наш
маленький караван сверкал и переливался всеми цветами радуги.
Перейдя Макондо, мы пошли знакомой дорогой в сторону селения Махангвы.
По пути нам встретился старый знакомый - Чангонго. Он продолжал вести
светскую жизнь, расхаживая по гостям. Чангонго шествовал гордо, как и
подобает члену королевского дома баротсе. Браслет из слоновой кости на левой
руке напоминал всем о его высоком происхождении.
На переправе через Кабомпо нас догнал гонец с радостной вестью:
старшему бою, посланному в Луапуле в слабой надежде завербовать новых
носильщиков, удалось нанять людей, и они выступили навстречу. Мы уже
раскаивались, что так поспешно выбросили свое добро, но когда на следующий
день прибыли новобранцы, выяснилось, что их всего одиннадцать человек, из
которых один - повар, двое - юные поварята и трое - слуги. Все же это было
лучше, чем ничего, и теперь перегрузка людей, хотя и оставалась
значительной, но уже не внушала опасений за будущее.
Увеличившийся караван следовало обеспечить мясом. Заметив свежие следы
бородавочника, я вооружился малокалиберным винчестером и пошел на охоту. У
же по пути мне пришло в голову, что это ружье, хотя и удобное, легкое и
скорострельное, все-таки слишком сужает выбор доступной дичи. На равнине,
среди обильных стад, всегда есть возможность подстрелить несколько дукеров
или водяного козла. В лесу обзор невелик, и разумнее было бы прихватить
более универсально оружие. А вдруг попадется канна или большая лесная
свинья? Занятый этими мыслями, я продолжал идти по следу. Вскоре он привел
меня к дереву, за которым поблескивала обширная лужа - самое подходящее
место для бородавочника. Еще несколько шагов; тут раздалось громкое
хрюканье, и из-за дерева выскочил... взрослый носорог. Нас разделяло не
более двадцати шагов, и мы смотрели друг на друга одинаково пристально.
Разница заключалась в том, что у меня тряслись колени, а носорога нет.
толстокожий колосс дернул ужами и опустил голову. бежать не имело смысла -
прежде чем я достигну ближайшего дерева и вскарабкаюсь на ветку, он подденет
меня рогом. Мелькнула мысль: "Как жалко, что вместо малокалиберки я не
захватил с собой камеру!" Освещение прекрасное, расстояние - в самый раз;
прежде чем он добежит до меня, я успел бы сделать великолепный снимок и
отбросить аппарат в сторону. А какие будут заголовки в газетах: "Погибший
охотник сфотографировал своего убийцу!" Надо полагать, что при всей
нелепости эти размышления спасли мне жизнь - окаменев от растерянности и
страха, я не сделал ни одного резкого движения. А попытка вскинуть ружье или
отступить в сторону стала бы моим смертным приговором.
Наконец носорог рассмотрел меня во всех подробностях и пришел к выводу,
что опасности нет. Он хрюкнул еще разок и удалился, победоносно помахивая
хвостиком, а я перевел дыхание и опустился на землю. Ноги стали какими-то
ватными, и прошло некоторое время, прежде чем мне удалось собраться с силами
и вернуться в лагерь.
Следующие два дня мы шли по долине Луфупа. Здесь собралось такое
множество дичи, что трудно было понять, как все эти бесчисленные зебры, гну,
импалы и другие копытные животные находят достаточно корма. Создавалось
впечатление какого-то огромного естественного зоопарка. Хищные звери были
представлены в основном леопардами и гиенами; львиных следов почти не
встречалось.
Дойдя до очередной деревни, мы решили дать людям день отдыха, поскольку
дальше предстоял большой переход до фактории Ульманна на Кафуэ. Этот отрезок
пути нам хотелось пройти без остановок.
По выражению одного английского путешественника, "исследование Африки
состоит в том, что вы ковыляете по невообразимой дороге от одной грязной
деревушки к другой, еще более грязной". Спорить с этим мнением трудно, но
все же мои дорожные впечатления оказывались, как правило, богаче.
В ночь перед выступлением к нам забралась большая гиена. Со
свойственным этим зверям нахальством она тихонько направилась прямо к
лагерной "кухне", где лежали большие куски мяса (на утренней охоте я
подстрелил гну). Сожрав все, что попалось ей на глаза, ненасытная тварь
обратила внимания на большой чугунный горшок, в котором были остатки нашего
ужина. решив отведать на десерт человеческой пищи, гиена сунула морду в
горшок, и это оказалось большой ошибкой: вылезти обратно она не могла,
угодив, как волк в сказке, в неожиданную ловушку. тут началась невероятная
суматоха и крик. Гиена, невзвидев света, в ужасе кинулась бежать с горшком
на морде и налетела на спавших у огня носильщиков. Те спросонок решили, что
к ним пожаловал голодный лев, и повели себя соответственно. Разбуженные
воплями, мы с Хэммингом выскочили из палаток и долго не могли понять, кто на
нас напал и есть ли раненые. Особенно странным казался доносившийся из леса
беспорядочный звон - это гиена, не разбирая дороги, улепетывала прочь,
натыкаясь горшком на деревья. Мы зажгли факелы и, осмотрев следы, постепенно
восстановили ход событий. Страх носильщиков сменился весельем, и скоро все
улеглись спать. Утром мы предприняли исследование ночной гостьи, но не нашли
ни гиены, ни горшка. быть может, она до сих пор бегает в чугунном
наморднике, звеня и завывая, словно четвероногий призрак.
Во всяком случае, если кому-то из читателей, охотясь на африканских
равнинах, посчастливится подстрелить эту гиену, то я прошу переслать мне
горшок. Он займет почетное место среди моих охотничьих трофеев.
Десятого июня мы достигли берега Кафуэ и вскоре подошли к фактории. Это
было очень кстати - одежда наша совсем износилась, а запасы провианта также
подходили к концу. кроме того, меня здесь ждал подарок - ирландский терьер,
сучка по имени Бобзи. Брат владельца фактории, уезжая в Европу, оставил ее
мне, вспомнив, видимо, о моем пристрастии к собакам. Особенно ценным
качеством Бобзи была невосприимчивость к сонной болезни - проведя уже
полтора года в царстве мухи цеце, она не обнаружила никаких симптомов
заболевания.
Идя вдоль Кафуэ, через несколько дней мы остановились возле туземной
школы, организованной преподобными Филипсом и Мастерсом. Это своеобразная
школа входит в систему "Духовно-промышленной миссии Ньясаленда" и вполне
заслуживает подробного описания.
Должен признаться, большинство африканских миссий вызывает у меня
двойственной отношение. Отдавая дань мужеству и терпению самих миссионеров,
я в то же время считаю, что их деятельность приносит вред. Причина кроется в
незнании святыми отцами психологии местных жителей.
Как правило, негры, независимо от племенной принадлежности - отчаянный
лгуны, если не по убеждению, то по натуре. Установить мотивы вранья бывает
нелегко - сплошь и рядом приходится сталкиваться в совершенно бескорыстной
ложью, не сулящей автору никакой выгоды. Понятно, что в таких условиях
общение с туземцами было бы крайне затруднено, не будь они так наивны.
Нелепость их выдумок бросается в глаза, и это помогает выделить из потока
небылиц несколько крупинок правды.
Все сказанное относится лишь тем, кто еще сохранил первобытное
простодушие своего племени. В условиях миссионерской школы картина меняется
- туземцы привыкают лгать ради выгоды и очень скоро достигают в этом
искусстве больших высот. Принадлежность к христианской церкви связана со
многими льготами: новообращенные освобождаются от всех государственных
повинностей, получают бесплатную еду и одежду и т.д. В результате крестик на
шее рассматривается ими как могущественный амулет, обладание которым сильно
облегчает жизнь. Взамен миссионеры требуют соблюдения определенных
формальностей, в простоте душевной предполагая наличие у своей паствы и
соответствующих чувств. В действительности негры остаются теми же
язычниками, что и прежде, но приобретают вкус и привычку к лицемерию. И если
раньше их можно было считать просто детьми, то теперь это испорченные дети.
Чтобы убедиться в справедливости такого взгляда, достаточно понаблюдать
за ходом каких-нибудь работ, порученных миссионером своим беспечным духовным
чадам. Сначала они хором поют псалмы, и делают это с большим увлечением -
почти все негры очень музыкальны. Затем растроганный священник читает
проповедь. Слушатели переговариваются, обмениваются шутками, а временами
затевают короткие молчаливые потасовки, ухитряясь при этом сохранить
серьезное и внимательное выражение лиц. Так проходят утренние часы. Солнце
поднялось уже высоко, и работа идет вяло; лишь когда миссионер оказывается
поблизости, люди принимаются усердно копать огород и забивать колья ограды,
не забывая громко кряхтеть и постанывать от непосильного напряжения. Скоро
приходит время обеда, затем отдых, пение, еще часок-другой имитации тяжелого
труда - и рабочий день закончен.
Однажды я поделился своими впечатлениями с неким миссионером. "Жизнь
коротка, - с глубоким вздохом ответил святой отец, - и мы должны постараться
хотя бы спасти их души, а все остальное приходится предоставить Божьему
промыслу." Ну что тут скажешь...
По моему глубокому убеждению, христианином может быть лишь человек,
привыкший к ответственности за себя и свое дело. И такого же взгляда
придерживается руководство "Духовно-промышленной миссии". Все здесь
поставлено на разумную основу. Не гонясь за количество новообращенных,
Филипс и Мастерс установили незыблемое правило: каждый, кто хочет быть
принят в школу при миссии, должен овладеть каким-нибудь ремеслом. Сами они
умели делать все на свете, а потому могли предложить желающим обучение по
любому профилю, от кузнечного дела до садоводства. тех, кто оказывался ленив
или тупоумен, отчисляли из школы, равно как и показавших слишком низкий
нравственный уровень. Я уверен, что именно подобные заведения принесут - и
уже приносят - наибольшую пользу диким племенам Африки.
С особой благодарностью я вспоминаю преподобного Мастерса - он с
виртуозной ловкостью починил одно из ружей, которое мы уже собирались
отправиться на ремонт в Европу.
Простившись с энергичными миссионерами, мы двинулись дальше и вскоре
пересекли границу Государства Конго. Здесь со мной произошел небольшой
эпизод, который я теперь вспоминаю с удовольствием, но тогда повергший меня
в ярость.
Тропинка, хотя и узкая, была ровно и прямой, так что появилась
возможность прокатиться на велосипеде. Вскочив в седло, я нажал на педали и
в сопровождении Бобзи неторопливо поехал вперед. Мысли были заняты недавно
полученным письмом их Германии, и все привычные инстинкты африканского
охотника отступили на второй план. Их приятной задумчивость меня вывело
тихое ворчание, перемежавшееся поскуливанием и визгом. Глянув вниз, я
увидел, что Бобзи прыгает у колес, всячески стараясь привлечь мое внимание.
Умная собачка старалась не зря: в нескольких десятках метров впереди через
тропу неторопливо шествовало стадо слонов.
Осторожно притормозив, я соскочил с велосипеда и тут вспомнил, что
ружье осталось в караване. В это время справа зашевелились кусты, и два
длинных бивня сверкнули на фоне густой зелени. Вслед за первым самцом
появился второй; перейдя тропу, они присоединились к стаду.
Ветра не было, и животные пока не обнаружили присутствия врага. Слоны
спокойно паслись. Оба самца отошли в сторону и принялись посыпать спины
песком. Закончив свой песчаный душ, они во внезапном порыве дружеских чувств
переплелись хоботами и теперь стояли рядом, покачиваясь из стороны в сторон
и тихонько бурча.
Меня охватило бешенство - оказаться безоружным чуть ли не посреди
слоновьего стада, рядом с двумя великолепнейшими самцами! как ни
удивительно, в тот миг мысль о собственной беззащитности даже не пришла мне
в голову - слоны давно уже стали для меня прежде всего желанной дичью. Я
сошел с тропы, и сухая ветка громко хрустнула под ногой. Бурчание разом
смолкло, а хоботы поднялись вверх. Видимо, толстокожие почуяли мой запах,
но, не видя человека, не очень встревожились. После минутного замешательства
старый слон возглавил движение, и все стадо бесшумно и неторопливо скрылось
в зарослях.
Успокоившись, я понял, что отсутствие винтовки сослужило мне в данном
случае хорошую службу. Мы еще не успели получить разрешение на охоту на
территории Государства Конго, и убитый слон мог обернуться штрафом и
конфискацией оружия. А будь ружье у меня в руках, я наверняка не сумел бы
избежать искушения.
Через день караван достиг Луапулы, которая по справедливости должна
была бы считаться второй по длине - после Нила - рекой на Земле. Здесь
требуется пояснение. недалеко от озера Танганьика среди болот находят истоки
небольшой реки, известной под именем Чамбеши. Вбирая в себя множество ручьев
и постепенно расширяясь, она впадает в озеро Бангвеоло и вытекает из него
уже под другим названием - Луапула. Становясь все больше и больше, река
достигает озера Мверу и опять-таки вытекает из него. Отсюда она несет воды к
Атлантике, получив свое третье, всемирно знаменитое имя - Конго.
Переправившись через Луапулу - здесь она уже достигает двухсот
пятидесяти метров ширины, и потребовалась целая флотилия каноэ, чтобы
перевезти караван - мы решили разделиться. На следующий день Хэмминг с
несколькими людьми отправился в форт Розберри, чтобы получить разрешение на
охоту для нас обоих, а я с остальными пошел, не торопясь,. к озеру
Бангвеоло, где мы собирались устроить лагерь.
Этот отрезок пути доставил мне и моему велосипеду немалые трудности.
Местность вокруг была заболочена, и в период дождей слоны обычно
пользовались той же дорогой, по которой шел караван. не исключено, что
именно толстокожие и проложили ее сотни лет назад - многие караванные пути в
Африке идут по старым слоновьим тропам. как бы то ни было, вся дорога
представляла собой сплошную цепь ям, и в них одинаково хорошо застревали как
ноги носильщиков, так и колеса велосипеда.
Глава XI
На озерах Центральной Африки
Мы достигли Бангвеоло 31 июля 1907 года. Это было первое из великих
центральноафриканских озер, увиденных мною.
В последний день пути дорога с каждым часом становилась все хуже -
местность была заболоченной, и мы то и дело увязали в грязи. Люди уже совсем
выбились из сил, когда впереди замаячила гряда холмов. Болота кончились. Мы
прибавили шагу, и вот с вершины холмистой гряды перед нами открылась
сверкающая гладь Бангвеоло. Все вздохнули с облегчением, и хотя солнце
палило, как прежде, нам показалось, будто от огромного водяного зеркала веет
прохладой.
Я подумал о Ливингстоне - как должно было забиться его сердце, когда
полвека назад, преодолев бесчисленные опасности, он вышел в эти края,
получив наконец доказательство того, что через Центральную Африку
протянулась цепь непересыхающих больших озер.
На берегу виднелась деревня, хижины которой отражались в сверкающей
спокойно воде. Караван направился к ней. Нас встретил Казома, местный вождь
- или, как он себя именовал, султан - представительный мужчина около
пятидесяти лет. Он держался спокойно и доброжелательно. Место для лагеря
сейчас же нашлось - большая хижина, сооруженная на холме в пяти минутах
ходьбы от деревни и служившая местом ночлега путешественникам, выходившим на
берег в районе деревни.
Людям требовался отдых после трудного перехода, и несколько дней мы
провели в лагере. За это время мы вычистили и починили хижину, построили
неподалеку еще одну - для Хэмминга, которого я ждал со дня на день, и
завязали первые знакомства. По моей просьбе Казома разослал несколько
молодых людей для сбора сведений о слонах. Судя по старым следам, они
нередко бродили по берегам озера.
Тем временем я занялся тщательным осмотром своего оружия. После того,
как всего ружья были вычищены и смазаны, мне показалось, что боек у 600-го
калибра немного стерся. На это можно было бы не обращать внимания, но еще со
времен службы в Горной полиции я привык содержать винтовку в идеальном
состоянии, а потому заменил боек новым. Увы! Лучшее - враг хорошего, и мне
предстояло лишний раз убедиться в справедливости этой поговорки.
Юноши, посланные на разведку, вернулись к вечеру с обнадеживающими
известиями, и наутро мы выступили из лагеря. В казанном месте на земле были
видны свежие следы крупного слона-самца. Ночью он приходил на водопой к
озеру, а перед восходом солнца ушел в заросли.
Уже в дороге я вспомнил, что сегодня пятница. Как и многие другие
охотники, я верю в приметы - можно называть это суеверием; во всяком случае,
дела, начатые именно в этот день недели, обычно приносили мне одни лишь
неприятности. Но возвращаться тоже не хотелось, а увидев следы, я, конечно,
позабыл обо все на свете, кроме слонов.
Через полчаса мы оказались в местности, столько же подходящей для
охоты, как болото - для верховой езды. Здесь начинались заросли
десятифутовой слоновой травы.Велев носильщикам оставаться на месте, мы вошли
в узкий проход между зелеными стенами - я, проводник и недавно поступивший
ко мне на службу старый охотник по имени Монгоза, из племени авемба.
Видимость упала до полуметра, и приходилось рассчитывать больше на
слух, чем на зрение. К счастью, вскоре мы набрели на термитник. Наверное, во
всей Африке охотники - белые и черные - бессчетное число раз поминали добром
этих трудолюбивых насекомых, сумевших создать такие удобные наблюдательные
вышки. Они есть в любом уголке, в саванне и в джунглях, и всегда оказываются
кстати.
Взобравшись на термитник, мы увидели слона - до него было около
полутора сотен метров. Над травяным морем поднималась лишь спина и голова
животного; я оценил его рост примерно в двенадцать футов.
Запомнив направление, мы осторожно двинулись вперед, по ка не
подобрались к нему шагов на тридцать. Трава здесь немного реже, и сквозь нее
уже смутно виднелись очертания огромного тела. Но в подобных условиях игра
света и тени создают такую причудливую картину, что нередко куст или скала
выглядят живым существом.
Я сделал еще несколько шагов. Хруст сухих стеблей под ногами казался
громче пистолетных выстрелов. Видимо, слон почувствовал что-то
подозрительное: хобот быстро поднялся, ловя ветер, и характерное бурчание -
признак того, что животное продолжает пастись и ничем не обеспокоено -
смолкло. Ждать не имело смысла, и хотя точно прицелиться было невозможно, я
рискнул выстрелить. Слон с шумом пустился в бегство: бросившись вперед, я
успел разрядить в него второй ствол. Как выяснилось позднее, мной была
допущена ошибка, очень частая при стрельбе в высокой траве - охотник
непроизвольно поднимает дуло ружья, и пуля уходит выше, чем следует.
Перезарядив винтовку, около десяти минут я шел по следам. крови на
земле не было, но участившиеся шаги слона показывали, что он тяжело ранен.
Мне не хотелось слишком затягивать охоту в высокой траве, и теперь
требовалось сделать верный убойный выстрел. Когда впереди мелькнул огромный
темный силуэт, я замер, пытаясь определить направление, которое избрал слон.
Хруст и шорох прекратились - он стоял на месте. Стараясь двигаться бесшумно,
я для верности описал полукруг и подкрался поближе. От животного меня
отделяло не более двадцати шагов, и я надеялся, что выйду к нему с фланга.
Здесь была небольшая прогалинка. еще шаг - и слон передо мной, стоит
именно так, как требуется. Внимательно прицелившись, я плавно нажал на
спуск.
Послышался резкий металлический щелчок. Осечка! В ту же секунду слон
неуловимым мгновенным движением развернулся ко мне: огромные уши определили
направление звука с точностью до градуса. хобот взмыл вверх, яростный
трубный крик прорезал воздух, и он бросился в сокрушительную атаку.
Выражение "трубный крик" не слишком точно описывает голос разъяренного
слона. единственный похожий звук - тот, который издает тяжелый автомобиль,
мчавшийся с большой скоростью и резко затормозивший на мокром асфальте. Уже
вернувшись в Европу, я не раз по привычке шарахался в сторону, услышав на
улице столь знакомый протяжный "громовой визг", чем очень смешил моих
знакомых.
Толстые трехметровые стебли на пути слона стлались по земле, как трава
под порывом урагана. Два сверкающих белых тарана бивней мчались прямо на
меня, и земля дрожала под тяжестью исполинских ног. Выбора не оставалось -
вскинув ружье, я выстрелил ему в лоб из второго ствола и отпрыгнул в
сторону. Удар силой в восемь с половиной тысяч фунтов не остановил слона, а
лишь слегка затормозил его атаку. Не знаю, задел ли он меня ногой или
хоботом - скорее всего, нет. Последняя мысль, мелькнувшая в моей голове уже
во время падения, была довольно странной: вот так, наверное, чувствует себя
человек, попавший под паровоз. Вскочив, я уже не увидел слона, а проследив
взглядом за медленно выпрямляющимися стеблями примятой травы, понял, что он
свернул вбок. Это означало, что правила игры изменились - из преследователя
я стал преследуемым. Описав круг, слон повторит атаку: тонкий слух и
прекрасное обоняние помогут ему точно установить, где находится враг. А я не
смогу ничего предпринять, пока не увижу, как двух-трех метрах трава со
свистом разойдется в стороны и передо мной, закрывая полнеба, вырастет
разъяренный колосс. А что, если слон окажется сзади? Успею ли повернуться и
выстрелить?
Размышляя над этим любопытным вопросом, я стал перезаряжать ружье - и
тут почувствовал, как меня заливает холодная волна страха. В поясе оставался
только один патрон.
Удивительное дело! В эту минуту я внезапно осознал, что совершенно не
интересуюсь слонами, сыт ими по горло и мечтаю лишь об одном: никогда больше
не видеть ни одного толстокожего. Я прямо-таки горел желанием подарить этому
слону жизнь. Африка велика - разойдемся каждый своей дорогой, залечивай
раны, приятель, и пасись на свободе. Но, похоже, приступ миролюбия охватил
меня слишком поздно, и одному из нас не выйти живым из травяных зарослей.
Неподалеку возвышался большой и толстый пень, вселивший в меня
некоторый надежды. Этот пень можно использовать в качестве естественного
укрепления, и если не отходить от него дальше чем на десять шагов, то я
успею добежать и спрятаться за ним, с какой бы стороны не появился слон. Как
знать - может быть, даже удастся сделать убойный выстрел.
Послышался шорох, и из травы вылез посеревший от страха Монгоза. Мы
оступили к пню, затаились и прислушались. но вокруг было тихо, слишком тихо.
Сильный шум, раздавшийся примерно в сотне метров от нашего укрытия,
заставил меня вздрогнуть. Это был топот слона. казалось, он кружится на
месте или даже валяется на земле. Я немного воспрянул духом - не исключено,
что предыдущие выстрелы оказали наконец свое действие. Напряженно
прислушивавшийся Монгоза перевел дыхание и тихо произнес: "Он умирает,
бвана".
Скоро звуки смолкли. Прошла минута, другая, вдруг старый охотник
прошептал, схватив меня за руку: "нет, он идет сюда". теперь уже и я слышал
тяжелые шаги слона. И вот в двадцати шагах кусты раздвинулись, и огромная
темная фигура двинулась прямо на нас. Слон, видимо, решил изменить тактику и
действовать наверняка. Он шел медленно, тщательно обследуя хоботом
пространство вокруг каждого деревца, встречавшегося на пути. Не было
сомнения, что через минуту один из нас будет вытащен из-за пня и превратится
в кровавое месиво под ногами животного. А тратить последнюю пулю на выстрел
в лоб - бесполезно. "Пига, бвана, пига! (Стреляй, господин, стреляй!)", -
отчаянно зашептал Монгоза, не понимая, чего я жду. Показав на ружье, я понял
один палец, Монгоза, беззвучно ахнув, прижался к пню.
Четырнадцать шагов. Исполин приближался все так же неторопливо, прямо к
нашему укрытию, не отклоняясь ни на метр ни вправо, ни влево. Вид слона с
близкого расстояния всегда потрясает - а особенно, если известно, что он
ищет именно вас.
Двадцать, десять шагов. Я чувствовал, что Монгозу рядом со мной бьет
крупная дрожь. Нас обоих уже можно считать покойниками, и на меня напало
какое-то оцепенение. Внимательно и равнодушно смотрел я на плывущий над
землей вытянутый вперед хобот, на белые бивни, запятнанные кровью, на
отвесную стену надвигающегося на нас лба.
Осталось восемь шагов. И тут огромные уши чуть дрогнули - какой-то звук
привлек внимание слона, он остановился и чуть повернул голову. В ту же
секунду, действуя как автомат, я поднял винтовку. В памяти мелькнуло: точка
прицеливания - в двух дюймах над ухом. Грянул последний выстрел, и прежде
чем отзвучало эхо, слон уже лежал на земле. Он рухнул так стремительно,
словно ему разом подрубили все четыре ноги - это значит, что прицел был
абсолютно точен и пуля поразила мозг.
Что ж, игра велась честная, и я мог гордиться победой. Но отдыхать было
некогда - с востока надвигалась стена огня. Вчера жители одной из деревень
начали выжигать сухую траву, и теперь мы оказались на пути пожара. Следовало
принимать срочные контрмеры, иначе через десять минут заросли превратятся в
сплошной костер.
Взобравшись на убитого слона, мы послали вдаль пронзительное "Коу!"
этот призывный клич одинаково понятен всем - и белым, и черным - как в
Африке, так и в Австралии. Носильщики не промедлили, и мы, быстро расчистив
большой участок вокруг туши, пустили встречный пал. Теперь я мог наконец
присесть и закурить, заново переживая события минувшего часа.
Тем временем Монгоза повел ритуальный танец. те из носильщиков, кто
принадлежал к племени авемба и в прошлом охотился на слонов, построились в
круг; остальным отводилась роль хора и оркестров. Ритмично хлопая в ладоши и
напевая, он задавали темп, а охотники, подпрыгивая, двигались вокруг слона.
Это была целая пантомима, изображавшая битву с толстокожими в те времена,
когда порох и свинец еще не сделали слонов просто "крупной дичью".
Кто-то из людей, не занятых в танце, отправился в заросли, чтобы
осмотреть кровавые следы. Через несколько минут он прибежал обратно, и
брошенные им слова остановили торжество. Все сбились в кучу, и я понял, что
произошло нечто серьезное. В этот момент Монгоза, задав окружающим несколько
вопросов, обратился ко мне и произнес: "Господин, слон убил человека". Я
знал по опыту, насколько туземцы склонны к преувеличениям, и поначалу не
очень встревожился. Но картина, открывшаяся перед нам через сотню шагов,
была поистине ужасной. На земле лежал нанятый всего лишь два дня назад
носильщик - вернее то, что от него осталось. Он нес мои постельные
принадлежности и должен был вместе со всеми остановиться у границы зарослей
и ждать, не отходя ни на шаг. Движимый любопытством, это несчастный
пренебрег приказом, бросил груз и тихонько пошел за нами. На него-то и
наткнулся слон, описав круг и выйдя на старый след. Страшный удар хобота
швырнул человека навзничь. Опустившись на колени, огромный зверь дважды
пронзил его тело бивнями. Затем наступил ему на ноги и, обхватив хоботом его
туловище, разорвал пополам, как тряпку. Этой жуткой трагедией объяснялся тот
странный шум, который мы с Монгозой приняли за агонию слона. Но до нас не
долетело ни крика, ни стона - ничего, похожего на человеческий голос.
Видимо, бедняга был убит или оглушен первым же ударом, избежав, по крайней
мере, ужаса и страданий перед смертью.
Предав земле останки несчастного, мы вернулись в лагерь, и по дороге я
не раз вспоминал, что сегодня пятница. Примета, увы, оправдалась, и самым
убедительным образом.
Следующие два дня я провел в лагере, ожесточенно ремонтируя и испытывая
двустволку, чтобы в дальнейшем уже не приходилось расплачиваться своей или
чужой жизнью за неисправный боек. на третий день мне попались свежие следы
слонов, но они снова вели в гущу травяных зарослей, а мне не хотелось
вторично испытывать судьбу. Слоновой травой заросло все побережье, поэтому я
предпринял двухдневную вылазку в сторону от озера, надеясь поохотиться в
более приемлемых условиях. мне удалось встретить слонов, но это были молодые
самцы со слабыми бивнями. Поскольку охотничья лицензия давала право на
отстрел лишь трех животных на территории округа, я ограничился наблюдением.
Слоны проводили свою обычную гигиеническую процедуру - избавлялись от кожных
паразитов. Искупавшись в речке, они выходили на сушу и щедро осыпали себя
сухой белой глиной, ловко зачерпывая ее хоботом из прослойки на береговом
обрыве. При этом глина впитывает воду с влажной кожи, схватывается и скоро
высыхает на солнце. Покрытый белым панцирем, словно только что вылупившийся
из какого-то чудовищного яйца, слон энергично трется о термитники или ствол
баобаба, и глиняная корка отваливается, унося с собой замурованных клещей.
Седьмого августа я возвратился в лагерь, где меня уже ждал Хэмминг. Он
побывал в форте Розберри и был очарован приемом, оказанным ему окружным
комиссаром Хьюзом. Слушая Хэмминга, я не немного приободрился - ведь мне
самому предстояло явиться в форт, чтобы дать объяснения по поводу гибели
носильщика. Сообщение о происшедшем несчастье я отправил в тот же день и
теперь не без тревоги ждал официального приглашения на следствие. Нервничал
я не потому, что бы виноват, а просто из-за сознания самого факта гибели
одного из моих людей - до тех пор мне удавалось обеспечивать их безопасность
в любых передрягах.
Вскоре посыльный-аскари доставил адресованную мне бумагу из форта.
Снарядив небольшой караван, я отправил его вперед, так как хотел
воспользоваться велосипедом.
дорога оказалась нескучной. местность была густо заселена, и через
каждые пять-шесть километров встречалась новая деревня. Здесь живет племя
ватузи - очень высоки, стройные люди с гордой осанкой и темно-медным цветом
кожи. Многие из них отличались красотой и благородством черт, а лица молодых
девушек были прелестны даже по европейским меркам.
Озеро Бангвеоло - район мухи цеце, и единственный вид домашнего скота,
способный здесь выжить, это овцы, невосприимчивые к сонной болезни. Ватузи
разводят только курдючных овец, а прядение шерсти им неизвестно.
Люди общительны и дружелюбны, что свидетельствует о разумном управлении
местной администрации. Пожалуй, единственной неприятной чертой этого
путешествия было ужасное состояние самой дороги - во многих местах она
проходила по заболоченным участкам, которые приходилось преодолевать ползком
на животе, толкая перед собой велосипед.
С самого начала нашего пребывания на озере меня удивляло почти полное
отсутствие бегемотов, обычно населяющих любой африканский водоем. Это
выглядело особенно странным с учетом того, что берега Бангвеоло, казалось
бы, должны удовлетворять запросы самого привередливого бегемота - песчаные
пляжи, тростники, обильные пастбища. И лишь случайно, в разговорах с
местными жителями, выяснилась причина, показавшаясь мне довольно интересной,
хотя и похожей на сказку.
Ватузи рассказали, что в озере обитает какой-то зверь. Он меньше
бегемота, но невероятно силен. Нападая на плывущих толстокожих, он разрывает
их на куски и пожирает. Таинственный зверь никогда не выходит на сушу, так
как никто не видел его следов; лишь очень немногим охотникам удавалось
заметить его в водах озера. Впоследствии, обсудим эти сведения с Карлом
Гагенбеком, я пришел к убеждению, что в Бангвеоло сохранился какой-то хищный
вид древнего ящера. Гагенбек, получивший подобные сообщения из нескольких
независимых источников, был чрезвычайно заинтригован и даже снарядил на
озеро специальную экспедицию. К сожалению, она вернулась ни с чем -
обнаружить неведомого пожирателя бегемотов не удалось.
В форт Розберри я прибыл вечером того же дня, и меня тепло встретили
комиссар Хьюз и его сестра, отважная охотница, сопровождавшая брата как в
служебных поездках, так и в походах за слонами. Хьюз был еще совсем молодым
человеком, и чувствовалось, что он смущен предстоящими ему обязанностями в
отношении меня. Впрочем,. все разрешилось уже на следующее утро. Опрос
носильщиков, бывших со мной в день той злосчастной охоты, показал, что
человек погиб по своей собственной вине. Все подозрения были сняты, и дело
закрыли. По решению Хьюза, высказанному в виде дружеского совета, я заплатил
пять фунтов вдове погибшего (для сравнения укажу, что овца стоила четыре
шиллинга). Надо заметить, что горевала она недолго и уже через три дня стала
женой одного аскари из гарнизона форта.
Вернувшись в наш лагерь у Казомы, я обнаружил, что Хэмминг отбыл на
охоту, вооружившись моим 600-м калибром. В ожидании друга и оружия я вел
мирную и деятельную жизнь - по утрам, пока было не слишком жарко,
благоустраивал и укреплял наше жилье, потом читал, дописывал дневник, а
вечером отправлялся за антилопами, чтобы люди не грустили без свежего мяса.
как всегда, половина добычи шла на пользу жителей деревни.
Хэмминг возвратился через неделю, с пустыми руками и ужасно
раздосадованный. он горел желанием повторить попытку, и мы решили, что
отправимся за слонами оба, но в разные стороны. В субботу, 17 августа, наши
караваны одновременно вышли из лагеря.
Никаких известий о слонах пока не поступало, а все встреченные следы
были многолетней давности. первая ночь застала меня у истоков Капары - одной
из впадавших в Бангвеоло рек.
как всегда во время сухого сезона, я пустился в дорогу налегке, без
палатки и кровати. Постель состояла из нескольких охапок травы и пары тонких
одеял, а сверху навешивалась противомоскитная сетка. В тот вечер я
задержался на вечерней охоте, и лагерь пришлось устраивать уже в темноте.
Расчистив кустарник, мы разожгли костры. Моя постель находилась на краю
поляны, а перед ней полукругом улеглись носильщики. После ужина все скоро
заснули.
В два часа ночи меня разбудил громкий лай Бобзи. Вскочив, я увидел, что
костер почти погас. Бобзи, вздыбив шерсть, металась от тлеющих углей к краю
поляны и обратно. Быстро растолкав спящих людей, я велел поскорее раздуть
огонь, так как не сомневался, что поблизости бродит какой-то хищник. Мы
всматривались и вслушивались в темноту, но ничего не видели, и ни один звук,
кроме стрекотания цикад, не доносился из леса.
Калулу, мой бой, проследив за действиями Бобзи, уверенно заявил: "Раз
такая маленькая собачка не боится отбегать далеко от костра, значит, зверь
не страшнее гиены". Он зевнул, обернулся, чтобы подбросить ветку в огонь, и
в ту же секунду издал душераздирающий визг - раньше я думал, что лишь свинья
в последний миг своей жизни может исторгнуть такие звуки. И было отчего:
огромный черногривый лев, одним прыжком вымахнув на поляну, очутился среди
нас. Он замер, прижав уши и оскалив клыки, ослепленный светом костра, а
бесстрашная Бобзи носилась вокруг зверя, заливаясь яростным лаем. Видимо,
лев не рассчитал прыжок, к тому же его смутили крики, лай и огонь. Прежде
чем я успел вскинуть винтовку, он звучно фыркнул, круто повернулся и исчез
во мраке.
Оглянувшись, я с изумлением обнаружил, что нахожусь в одиночестве.
Оказалось, носильщики в мгновение ока взлетели на единственное дерево,
росшее посреди лагеря, и теперь качались на ветках, как спелые сливы.
Вдоволь повосхищавшись богатым урожаем, я велел всем плодам падать на землю,
а сам сел у костра с винтовкой в руках. Просидев два часа, я не заметил
ничего подозрительного. Бобзи тоже успокоилась, и поскольку до рассвета
оставалось не больше часа, я рассудил, что новых тревог, скорее всего, не
последует, подбросил в костер несколько сучьев, залез под сетку и уснул.
Но выспаться в эту ночь не удалось. Через полчаса я снова проснулся от
сильного толчка, сбросившего меня на землю. Вокруг творилось что-то
невообразимое. Опять лай, крики, мелькание теней - и все это в сером
утреннем полумраке, на фоне пляшущих языков костра. Больше мы уже не
ложились.
Восстановить картину происшедшего удалось лишь с рассветом. Следы
показали, что к краю поляны подкралась львица. Убедившись, что кругом тихо,
она прыгнула на немня, но в тот же миг была замечена и атакована храброй
маленькой Бобзи. Видимо, это и спасло мою жизнь: чуть отклонившись в
сторону, львица не успела вонзить в меня зубы, а лишь задела лапой, сорвав
сетку и одеяло. Испуганная поднявшейся суматохой, она не решилась повторить
нападение и удрала.
Продолжать охоту в таких условиях было невозможно. Я не мог днем
разыскивать слонов, а по ночам караулить лагерь. Хуже всего было то, что
львы действовали бесшумно, не подавая голоса - это означало, что они
голодны. Раскатистый львиный рык, хотя и наводит ужас на все живое,
свидетельствует прежде всего о сытости и благодушном настроении зверя - в
той мере, а какой это возможно для льва. А глубокая тишина - всегда признак
целенаправленной охоты, и дичью в данном случае являлись мы.
С той памятной ночи все носильщики преклонялись перед Бобзи, спасшей
жизнь по крайней мере двоим - мне и Калулу. Я тоже очень гордился своей
бесстрашной собачкой, но собственные нервы на ближайшую неделю пришли в
полное расстройство. Моей впечатлительности могла бы позавидовать юная
барышня - от малейшего шороха я вздрагивал, испуганно озирался и жался к
огню. А поскольку свежих слоновьих следов мы так и не увидели, я решил
возвращаться в лагерь.
Хэмминга все еще не было. Через день он прислал весточку, где сообщал,
что с ним все благополучно и ему удалось подстрелить буйвола. Это вывело
меня из бездействия, и наутро я опять покинул лагерь, чтобы попытать счастья
в юго-западном направлении.
В этот раз успех сопутствовал мне с самого начала. Не прошло и
получаса, как я увидел в сотне метров трех канн - в предрассветной дымке они
показались мне огромными, как слоны. Соскочив с велосипеда, я снял
притороченное к раме ружье и первым же выстрелом свалил одну антилопу. Тушу
быстро разделали и, отправив половину мяса в деревню Казомы, двинулись
дальше. Мое настроение заметно улучшилось, так как первая удача всегда
предвещает успешную охоту.
Действительно, еще до полудня я увидел свежие следы крупного слона.
Вскоре они соединились со следами небольшого стада, и после недолгого
преследования мы увидели слонов. Они паслись на открытой местности не более
чем в двухстах метрах от нас. Взобравшись на дерево, я рассмотрел животных в
бинокль и убедился, что двое из них - старые самцы с большими бивнями.
Остальные восемь были еще очень молоды и не представляли интереса.
Спустившись с дерева, я в сопровождении оруженосца направился к слонам.
Прячась за кустами, мы подобрались к ним на полсотни шагов и остановились
под прикрытием большого термитника - как всегда, он подвернулся очень
кстати. Подходить ближе было опасно.
К этому времени слоны переместились, и группа молодняка заслонила
старых самцов. Оставалось только ждать. Я сел на землю. Рядом, на корточках,
примостился Кабомо. Сегодня был его дебют в высоком звании оруженосца - до
этого дня он исполнял обязанности старшего боя.
Прошло несколько минут, и вдруг из-за ближних кустов вышла слониха,
повернулась к нам и остановилась, расправив уши и высоко задрав голову.
серая колонна хобота покачивалась из стороны в сторону, но ветер дул к нам,
и слониха ничего не почуяла. Мы сохраняли полную неподвижность. Зрение у
слонов довольно слабое, и старая дама, пробуравив нас подозрительным
взглядом, удалилась обратно. Какие-то сомнения у нее, видимо, оставались,
судя по резким и возбужденным взмахам хвоста, но отсутствие запаха решило
дело в нашу пользу.
Выглянув из-за термитника, я увидел, что слоны разбрелись в стороны, и
оба старых самца пасутся невдалеке от нас. Позиция была самая выгодная, и я
быстро сделал четыре выстрела - по два в каждое животное, успев перезарядить
винтовку еще до того, как стадо охватила тревога. Один слон, убитый наповал,
рухнул сразу. Второй сделал пару шагов и остановился. Стреляя на открытой
местности, а не в зарослях, я видел, куда вошли пули, и знал, что жить ему
оставалось недолго. Между тем другие слоны, трубя, носились вокруг, как
стадо овец, потерявшее барана-вожака. В это время я случайно поглядел на
Кабомо - и вовремя. Впервые оказавшись посреди стада возбужденных слонов,
оглушенный их криками - непривычному человеку они всегда кажутся
исполненными непримиримой ярости - и до полусмерти перепуганный зрелищем
огромных животных, бедный парень потерял всякий контроль над собой. Его лицо
перекосил страх, тело напряглось, еще секунда - и он бросится наутек.
Свободной рукой я быстро отвесил ему пару пощечин, заключив их крепким
щелчком по носу. Лечение помогло: Кабомо обмяк и, глубоко вздохнув, присел
на траву. Пока что, скрываясь за терми...
