Гарет Паттерсон. Последние из свободных
страница №3
...был потрясен. Этобыла старинная наука - то, чему он теперь учил меня, перешло к нему от
одного из членов бушменского племени, в котором он прожил несколько
лет. Бушмены, оказывается, отличные токсикологи и пропитывают ядом
скорпионов наконечники стрел. Эти яды, в том числе и такие, как у
скорпиона Parabuthus, способны вывести из строя даже такого крупного
зверя, как жираф; а уж потом эти маленькие охотники подходят к нему и
закалывают копьями до смерти. От таких бушменских ядов ни человека, ни
животных не спасает ни одно противоядие.
Вскоре после того, как Джулия встретилась с Фишем в Понт-Дрифте, я
встретился с ним, когда он направлялся в сторону границы. Одетый в
шикарную униформу гида по заповедникам, он вел машину, полную
туристов, ехавших на сафари. После долгих трех лет разлуки мы были
несказанно взволнованны, увидев друг друга. Я был рад, что он получил
повышение - после того, как я оставил работу в частном заповеднике,
его перевели на мою должность и сделали гидом. Сегодня он самый
опытный гид в этом частном заповеднике.
Когда я после этой мимолетной встречи снова увидел Фиша, я
рассказал ему, что пытаюсь сделать для львят, которых зовут Батиан,
Рафики и Фьюрейя. Я пригласил его к себе в лагерь, и вскоре он у нас
появился. Однажды вечером я представил ему львов, когда они после
прогулки возвращались к себе в загон. Похоже, что Фиш львам
понравился, - когда мы сидели возле загона, они подходили, обнюхивали
и смотрели любопытными глазами через загородку. В тот вечер я
предложил Фишу составить мне компанию в походе вместе со львами - чего
я не предлагал даже Джулии. Фиш согласился без колебаний.
И вот ранним утром мы выходим из лагеря, и я открываю ворота
львиного загона. Львы ринулись наружу и с любопытством подошли к Фишу.
Затем, охваченные природным юным задором, они выступили впереди нас.
Мы с Фишем провели восхитительное утро в компании львов, и было видно,
что они приняли его как родного. Ему, в свою очередь, не внушала
опасения прогулка в обществе львиного семейства. Этот день стал для
меня кульминацией нашего совместного с Фишем сотрудничества. Я
запечатлел его на снимке, сделанном в это утро, - Фиш стоит как ни в
чем не бывало между двух львов, а третий взирает на него с большой
ветки дерева. Этот день ни у меня, ни у Фиша никогда не изгладится из
памяти. Мое доверие ко львам, как и их ко мне, передалось и моему
другу.
Единственное, что омрачало этот день, - сознание того, что он
никогда больше не повторится. Существенным моментом для достижения
успеха программы подготовки львов к жизни в родной стихии является
отчуждение их от человека. Я думал о том, не попытаться ли привлечь
Фиша к своей работе - более того, был бы готов на все, если бы он
согласился, - но после некоторых размышлений пришел к выводу, что
лишнего человека лучше в это дело не впутывать. И то сказать - у него
была неплохая работа, и притом заслуженная нелегким трудом; он
пользовался должным уважением как опытный гид по заповеднику. К тому
же я не смог бы предложить ему ту же зарплату, которую он имел там,
так что, когда после его визита ко мне в лагерь я повез его обратно, я
ничего не поведал ему о своих размышлениях. Сказать по правде, мне был
нужен помощник, чтобы ходить со львами на прогулки по дикой саванне, -
если со мной что-нибудь случится, кто тогда будет продолжать начатое
дело? К счастью, на всей стадии подготовки львов к возвращению в дикую
природу со мной ничего не стряслось.
Прошло время, но до нынешнего дня, когда я пишу эти строки, мне еще
не представилась возможность кому-то передать из рук в руки свой опыт
по подготовке львов к жизни в родной стихии. Я собираюсь принять
участие в написании работы по физическому и поведенческому развитию
львов в процессе подготовки - но опять-таки желательно передать этот
опыт на практике. Джулии ведома теоретическая сторона дела, но она не
участвовала в практических занятиях - походах со львами по бушу. Фиш
представлялся мне наиболее подходящим кандидатом благодаря своему
глубокому знанию животных и благодаря его дружбе со мной. Было бы
прекрасно, если бы Фиш мог усвоить накопленные мной знания. Это было
бы ему прекрасной платой за все полученное мной от него.
Глава четвертая. ЛЬВИНАЯ ЖИЗНЬ
Самые жаркие месяцы в Тули приходятся на начало и конец года. В дни
рождественских праздников ртутный столбик поднимается до 49Ь С в тени,
а на солнце еще жарче. Когда наступило наше первое в Тули Рождество в
компании львов, последним было по семнадцать месяцев. Рафики и Фьюрейя
весили по семьдесят-восемьдесят килограммов, а Батиан, пожалуй, на
пятнадцать килограммов тяжелее. На этой стадии у Фьюрейи заметно
развилась преданность своему брату - когда они отдыхали, то всегда
лежали рядом. Что касается Рафики, то уютнее всего она чувствовала
себя в моем обществе. Когда мы устраивали привал в густой тени
большого дерева, Батиан и Фьюрейя ложились вместе, а Рафики - рядом со
мной. Эта привязанность сохранилась, не ослабевая, до сегодняшних
дней.
Наши прогулки обычно начинались между полпятого и пятью утра. К
десяти часам жара притупляла энтузиазм львов, и тогда мы устраивались
на отдых в тени, пока жара не спадет.
В это время я стал замечать, что львы стали показывать признаки
своего владычества над данной территорией. Львиное сообщество
разделяется на оседлые львиные стаи (прайды), имеющие твердо
закрепленную за собой (хотя и изменяющуюся в зависимости от времени
года) территорию, и кочующие стаи, в которых нет четкого состава и
которые движутся с места на место, причем одни львы к ним прибиваются,
а другие уходят. Обычно костяк стабильного, оседлого прайда составляют
связанные родственными узами львицы: сестры, тетушки и т. д. Постоянно
живущие в прайде самцы обеспечивают безопасность его членам, в
частности детенышам, но затем, по прошествии некоторого времени,
изгоняются кочующими самцами, которые также живут в прайде в течение
определенного времени, и так цикл продолжается. Львы могут разными
способами оповещать себе подобных, что территория занята, - могут
"зовом", могут ревом, который извещает о присутствии на данной
территории особи или прайда за много километров, или же оставляют
метки о своем посещении данной территории, когда странствуют. Взрослые
самцы обильно поливают кустарники струей мочи, содержащей пахучий
секрет анальных желез. Львицы могут поступать так же, но, как правило,
помочившись, тут же скребут лапой землю - это служит у них средством
передачи информации и оповещения странствующих сородичей, если те
слишком сильно углубятся на территорию, занятую прайдом.
Я заметил, что Батиан также стал метить кусты. Сначала он терся
головой о нижние ветки и листья, а затем поворачивался к ним задом и
поднимал хвост. Иногда он при этом скреб землю задними лапами. Фьюрейя
и Рафики тоже скреблись, и из солидарности с моими юными подопечными я
тоже орошал африканскую землю - хотя и без того "ритуального"
значения, как у львов. Порой, когда я еще только расстегивал ширинку,
мои действия вдохновляли львов скрести землю и метить территорию - эти
жесты стали частью моего единения с ними, так что потом все это
делалось автоматически.
Я искренне желал, чтобы львы как можно быстрее почувствовали себя
хозяевами на территории вокруг "Таваны", а затем все расширяли ее.
Если бы им не привилось чувство, что здесь они находятся в
безопасности, им грозило бы в будущем стать странствующими,
кочевниками. А это таит в себе большую опасность того, что, привыкнув
охотиться на всех без разбору, они доберутся до скотоводческих
районов, примыкающих к западным и восточным границам Тули, и начнут
резать там скот - а за это им гарантирована верная пуля.
Мое стремление привить львам чувство безопасности в регионе вокруг
"Таваны" и наши с каждым часом укреплявшиеся взаимосвязь и взаимные
чувства служили усилению в них ощущения того, что они - хозяева на
данной территории. Здесь они не встречали особой конкуренции, хотя
стычки с пришлыми львами все же порой имели место. Я выбрал для
размещения лагеря "Тавана" долины Питсани именно потому, что не
наблюдал здесь диких львов, которые могли бы составить конкуренцию
моим. Имевшееся ранее браконьерство привело к образованию здесь
"безльвиного вакуума", который не был заполнен другими оседлыми
львами, как я понял, из-за нестабильности ситуации: то одни кочующие
львы здесь побывают, то другие. Львы, которых выпускал Джордж Адамсон,
занимали место обитавших здесь в прошлом оседлых львов и истребленных
браконьерами, - им в наследство доставалась удобная и незанятая
территория.
В ходе наших походов я не раз наталкивался на остатки браконьерских
капканов, которые удалось поломать попавшим в них зверям-бедолагам.
Встречались и целые капканы; при мысли о том, что и мои львята могут
угодить в такую западню, меня бросало в дрожь. Эти заброшенные
капканы, а также отсутствие признаков обитания здесь оседлых львов
навели меня на мысль, что за три с половиной года, что я не был в
Тули, здешнее поголовье львов не увеличилось. Но понадобились еще
месяцы, чтобы я в полной мере убедился в том, что последствия
браконьерства сказываются до сих пор.
x x x
Прожив со львами столько времени, я не раз становился свидетелем
необычных встреч между ними и другими животными, населяющими Тули.
Самая опасная из этих встреч произошла в первые дни нового года.
Участвовали ваш покорный слуга, львы и молодой леопард.
Но в последние недели 1989 года мне довелось наблюдать и иные
встречи львов с другими обитателями здешних мест. Возле львов часто
отираются шакалы - особенно когда стае повезло в охоте. Иногда шакалы
просто увязываются за львиной стаей с расчетом, что когда те настигнут
добычу и насытятся, кое-чем можно будет поживиться и им.
В ходе наших прогулок вблизи холма, который я назвал Холмом львят и
с которого открывался вид на широкую долину, мы часто наблюдали за
парой шакалов. Поначалу, пугаясь моего присутствия, они держались от
нас на почтительном расстоянии, но затем осмелели, если не сказать
обнаглели. Нередко, когда я устраивался на отдых со львами, шакалы
околачивались вокруг нас, сверкая жадными глазами. Они явно ждали, что
мы отправимся на охоту и нам повезет. Когда мы трогались в путь, они
нередко обнюхивали место нашего привала, а затем увязывались за нами.
К сожалению, отношения между нами и шакалами имели драматический
финал. Однажды ветреным утром после привала, покинув Холм львят и взяв
курс на юг, мы обнаружили отсутствие знакомой парочки. Войдя в рощицу
низкорослых, чахлых деревьев мопана, я услышал впереди себя шорох. В
прошедшие недели всякий раз, когда во время прогулок со львами я
засекал животное, я тут же останавливался и садился на корточки,
показывая своим подопечным, что возможная добыча рядом. Инстинктивно
подав такой знак и на этот раз, я увидел знакомую парочку, поедавшую
какую-то пищу. Пока я сообразил, кто передо мной, Рафики и Фьюрейя
немедленно бросились действовать по моему сигналу: остановившись и
всмотревшись вперед, они заметили шакалов, и Рафики поползла вперед,
двигаясь полукругами. Фьюрейя, шаг за шагом, также поползла вперед, а
затем бросилась в атаку. Я встал и принялся наблюдать, как оба шакала
бросились наутек, выписывая восьмерки, чтобы сбить с толку Фьюрейю -
они не видели, что Рафики была ближе к цели, и вот уже она впилась в
позвоночник самцу, как когда-то варану, а самке удалось улизнуть.
Зажав в зубах добычу, отчаянно мотавшую мордой и конвульсивно
дрыгавшую передними ногами, львица принялась носиться с ней по кустам
и "играть". Через десять минут все было кончено.
Львы получили хороший урок охоты, я ощутил, с одной стороны,
гордость за моих питомцев, с другой - печаль. В эту ночь, лежа в своей
палатке, я больше не услышал "дуэта" шакалов со стороны Холма львят.
Только странный, жалобный вой овдовевшей самки...
В течение нескольких недель я наблюдал самку, бродившую в
одиночестве подле Холма львят, - такой она казалась мне покинутой...
Впрочем, как говорится, природа боится пустоты - когда однажды утром я
увидел ее в сопровождении другого спутника, я обрадовался.
В походах со львами меня часто сопровождал еще один хищник, и явно
тоже с намерением поживиться; впрочем, поймать его у львов были лапы
коротки. Это был орел-скоморох(*3), которого я прозвал Бэтти. Он
кружил над нами, чертя в голубом небе все более и более широкие круги.
Орлы-скоморохи, пожалуй, самые большие мастера высшего пилотажа из
всех хищных птиц Африки. Едва взмахивая крыльями, они без усилий
скользят ввысь по восходящим воздушным потокам. При этом
орлы-скоморохи охотно питаются падалью - нередко они находят поживу
еще до того, как ее обнаружат грифы, и выклевывают самое вкусное -
глазные яблоки павшего животного - еще до того, как его обнаружат
более сильные хищники. Орлы-скоморохи - одни из немногих птиц, которые
могут поживиться и от добычи леопарда, которую тот затаскивает на
ветви деревьев, чтобы уберечь от гиен и шакалов. Крупные и неуклюжие
грифы не могут, подобно орлу-скомороху, нырнуть под крону дерева, где
на ветках могут быть развешаны остатки добычи леопарда. Наблюдения за
всеми этими необычными взаимосвязями в дикой природе проясняли мне,
какую специфическую и важную роль играет каждый вид в этом хитроумном
механизме природы.
Орел-фигляр олицетворял собою истинную свободу, паря в воздухе,
скользя ввысь на воздушных потоках, наблюдая свысока за странной
процессией, состоящей из человека и трех львов, бредущих по
раскаленной земле в поисках тени. Иногда я даже звал его. Раз, когда
мы со львами расположились на отдых под Деревом пастухов, я услышал
шорох крыльев и увидел, как какая-то птица садится на голые ветви
стоявшего рядом мертвого дерева. Я взглянул и увидел, что и львы стали
просыпаться, привлеченные необычным гостем, - это был Бэтти. Он сидел
всего в нескольких метрах от нас и, по-видимому, проверял, нет ли чем
поживиться на ветках тенистого дерева, где мы отдыхали. Несколько
минут спустя, удовлетворив свое любопытство, он взмыл ввысь, и мы все
четверо подняли головы, наблюдая, как он возвращается в свои голубые
бескрайние владения.
x x x
В то время, как мои львы осваивали территорию вокруг "Таваны" и в
долинах Питсани, произошел случай, заставивший их на время прекратить
оставлять свои метки. В "Тавану", угрожающе рыча и явно в агрессивном
настроении, явился почтенный лев из прайда Нижнего Маджале. Я встречал
этого зверя шесть лет назад и назвал Дарки, что значит "темный" - по
великолепной черной гриве и сланцево-серой шкуре.
Ранним утром, за две недели до Рождества, когда мои львы еще
находились в загоне, мы с Джулией проснулись от жуткого львиного
рычания, раздававшегося как раз из-под ограды лагеря. Было по-прежнему
темно, хоть глаза выколи; я поспешил за факелом и посветил сквозь
решетку в загоне. Бедняжки были до смерти напуганы присутствием грозно
рычавшего дикого льва и жались в ближайшем к моей палатке углу. Я
позвал их тихим голосом, чтобы успокоить, а затем посветил факелом в
направлении ограды - так и есть, это Темный! Он стоял, высвеченный
огнем факела, величавый и свирепый, и взирал на меня и на троих
детенышей. Затем он прошествовал вдоль забора к загону, где
содержались львята, и справа от него я увидел нескольких львиц и
единственного львенка.
Хотя я знал и любил Темного в течение нескольких лет, сейчас во мне
взыграла ярость - стремление защитить моих львят взяло верх. Я
подскочил к ограде, заорав на Темного и его свиту. К моему удивлению,
старина не только не обратился в бегство, но и зарычал в ответ в ярко
выраженной львиной манере. Я снова поднял крик и направил свет факела
в сторону свиты моего гостя - и снова в ответ только угрожающее
рычание. Только через некоторое время свита Темного ушла в чахлые
кусты; сам же Темный, однако, остался, а мои три крошки дрожали,
сжавшись в желто-коричневый комок. Повернувшись задом к кустам, Темный
пустил мощную струю и по-хозяйски поскреб землю могучими задними
лапами,
Я не оставлял попыток припугнуть непрошеного гостя. Пока я орал на
него, львята, видимо, чуть осмелели, и комок распался. Фьюрейя
подскочила к ограде, за которой находился Темный, и тут же,
потрясенная, с ворчанием отскочила назад. Однако, к моему изумлению,
Батиан тотчас же кинулся в направлении Темного, явно горя желанием
защитить свою сестренку. Да, это был подвиг для 17-месячного львенка,
в котором весу-то было едва ли половина от веса ветерана!
Когда Темный наконец-то затопал восвояси, я отправился к моим
львятам. Рафики, перепуганная больше всех, часто и отрывисто дышала,
икая при этом. Я оставался с ними до самого восхода солнца. Затем,
гораздо позднее обычного, я вышел из лагеря один и выследил Темного в
десяти километрах к югу от лагеря, в глубине Нижнего Маджале -
территории, занятой его племенем.
К счастью, подобные визиты Темного были редкостью, а через
несколько месяцев, когда Батиан подрос и научился рычать как взрослый,
Темный вообще перестал выходить за пределы своей южной территории. Это
удивило меня, принимая во внимание как разницу в возрасте, так и
по-прежнему сохранявшееся различие в весовых категориях. Но, прямо
скажем, это был приятный сюрприз.
Тем не менее еще в течение многих дней после визита Темного Батиан
и его сестры боялись оставлять свои пахучие метки, а когда все же
снова принялись это делать, то поначалу не слишком явно.
Но за всем этим я как-то подзабыл рассказать о самом госте. Темный
был весьма почтенным львом, живой легендой Тули. За многие годы его
видели тысячи и тысячи гостей и туристов. В популяции львов, где
нормально сложился баланс между самцами и самками, такой лев, как
Темный, процарствовал бы каких-нибудь три-четыре года, после чего был
бы изгнан другими львами. В этих случаях изгнанники обычно исчезают и
редко переживают восьмидесятилетний возраст.
Когда приключился описанный выше случай, Темному было примерно
четырнадцать-шестнадцать лет - возраст для льва исключительный. Когда
я впервые познакомился с ним в 1983 году, он уже тогда был признанным
вожаком прайда Нижнего Маджале и контролировал территорию от
семидесяти до ста квадратных километров. Однако судьба его сложилась
драматично - его верный товарищ Кгоси, другой вожак прайда, многие из
его жен, сыновей и дочерей пали жертвой проволочных капканов
браконьеров и пуль южноафриканских фермеров. Сам же Темный странным
образом выжил - вот когда подтверждается поговорка о том, что у кошки
девять жизней! Но и Темный не раз попадал в опасные передряги: однажды
он явился в лагерь с браконьерской петлей из толстой проволоки,
охватившей его шею и гриву. Преисполненный воли к свободе, Темный
перегрыз проволоку, но при этом острый металл впился в него сверху и
снизу. Моему другу, ветеринару Эндрю Мак-Кензи, все же удалось
успокоить льва и освободить его от проволоки, но шок, который испытал
Темный, когда петля сдавила ему шею, по всей видимости, был
значительным.
Когда я начал изучать жизнь львов в Тули в 1983 году, Темный стал
одним из первых львов, которых я хорошо узнал. Он поведал мне многие
секреты своего племени и стал для меня едва ли не тотемом. В то время,
менее чем через час после той волшебной встречи с Темным, когда
странная близость между мной и зверем достигла высшей степени, я
написал такие строки:
"Солнце еще не взошло, когда утренний бриз донес до меня его
зовущий рев. Он шагал уверенной походкой на юг вдоль высохшего русла
реки Маджале, но шаги его заглушались мягкой коричневой почвой. Он
снова позвал меня издалека, и я приблизился. Его зов пробудил антилоп,
спавших в ожидании восхода солнца, и по всей холмистой равнине на
много миль вокруг звери тут же повернули головы туда, откуда
раздавалась его призывная песня.
Я отыскал его след, который казался очень большим на шелковой пыли;
его еще не успели запятнать многочисленные, занятые своими делами
голуби, вытаптывающие на свежей утренней земле диковинные круговые
узоры. Отпечатки его лап лежали передо мной, как череда сломанных
цветов, его растопыренные пальцы окружали глубоко впечатавшуюся в
землю подушечку. Я отправился туда же, куда пошел он - навстречу
утреннему свету. Я вдыхал его запах, который кружился в воздухе,
несомый порывами ветра мне навстречу. Я направил свои стопы туда, где
он залег. Я коснулся веток куста и почувствовал у себя на ладонях его
теплую мочу, словно утреннюю росу, - она разбрызгалась на безжалостно
сухой под зимним солнцем земле, и от нее остались только темные бурые
пятна.
Я ощутил его присутствие явственно и близко. Впереди меня лежал
обрушившийся берег, и в нескольких шагах от меня раздавалось жалобное
завывание шакала.
Антилопы куду, лежавшие полосатым пятном на травяном ковре,
внезапно сорвались с места с шумом, который они издают только при
близости льва. Я пошел по его следам и понял, что он, подстерегая
куду, вымазался грязью для маскировки.
Я вошел в кустарник. Он наблюдал с близкого расстояния и знал, что
я это знаю. Затем он повернул ко мне свою косматую голову и уставился
на мою приближающуюся фигуру. Он двинулся вправо и, прежде чем
укрыться в кустах, растущих кругом, остановился и посмотрел на меня
своими янтарными глазами - с одной стороны, он. желал спрятаться, с
другой - его разбирало любопытство. Я не видел его целиком, но мне это
и не нужно было - я ощутил силу его глаз. Я хорошо знал Темного, и,
как ни странно, хотя я знал, что он рядом и наблюдает за мной, я не
испытывал чувства страха - только первобытное чувство благоговения,
вызванное его присутствием.
Я потерял его следы в переплетении листьев и ветвей и медленным
шагом вернулся, туда, где в последний раз их видел. Смотрю, а Темный
уже там - высокий, массивный, отливающий серым, стоит и наблюдает. Я
присмотрелся к своим оставленным до того следам - и точно, как раз
поверх отпечатков моих ботинок легли следы его могучих лап. Я
инстинктивно двинулся к более безопасному, более открытому
пространству; он же, скрытый за кустарниками, продолжал наблюдать с
расстояния в несколько шагов. Я ущея инстинктивно и бессознательно,
точно первобытный человек, в безопасные открытые равнины, подальше от
темных кустов, которые были его владением.
Темный ничем не потревожил меня. Он видел мое присутствие, но не
напал. Он не был агрессивен и отдавал себе отчет в своих действиях.
Из кратковременного путешествия в мир чувств первобытного человека
я вернулся в настоящее время. Я пошел к своей машине, а он отправился
в свой мир - впрочем, по-моему, он никогда и не покидал его".
Однако в 1986 году, как раз перед тем, как я собирался покинуть
Тули и засесть за книжку "Плач по львам", чтобы поведать миру о
печальной судьбе Темного и всех львов Тули, необъяснимо как, но
неблагодарная тварь все же попыталась на меня напасть.
Случилось это так. Когда я шел пешком по его следам, он напал из
своего укрытия, находившегося на расстоянии свыше полутораста метров.
Когда он меня атаковал, я находился к нему спиной и двигался в
противоположную от него сторону, а увидел я его лишь тогда, когда
расстояние между нами сократилось до трех десятков метров. Я вынужден
был произвести выстрел у него над головой и только этим обратил его в
бегство.
Инцидент произошел в самом центре его исконных владений; хорошо
зная Темного в течение стольких лет, я понимаю его действия только
так, что он хотел вытурить меня из своих владений. По-видимому, у
льва, который поведал мне столько секретов своей львиной жизни, были
какие-то весомые причины изгнать меня из своих владений. Может
показаться несуразным, но я это понимаю так: почтенный царь зверей
прогонял меня, как прогнал бы своего подросшего сына искать себе новую
жизнь. И странно выглядит, что я через три года, словно молодой лев
после стадии кочевья - взросления, учения, странствий вне
фиксированных границ, - вернулся в Тули, чтобы основать здесь, где
рождалось мое понимание львиной жизни, мой собственный прайд.
Пришло время, и Батиан вырос в доброго самца, достойного быть
защитником прайда; меня же он рассматривал как своего товарища -
такого же самца. И не случайно Батиан - третье мое плечо - позже едва
не стал новым племенным львом в прайде Нижнего Маджале, где правил
Темный.
Во львах и леопардах самой природой заложена тяга к соперничеству.
Если представляется возможность, львы нападают на леопардов (а также
гепардов) и убивают их. В свою очередь, леопарды убивают оставленных
без присмотра львят; рассказывают, что они убивают и съедают детенышей
гепардов.
Стремление льва нападать на леопарда носит, как я понял,
инстинктивный характер, а вовсе не передается при обучении матерью
детеныша. Это очень сильная страсть и, возможно, служит утверждению
природного баланса между крупными представителями семейства кошачьих.
Это поведение львов отнюдь не объясняется голодом: убив леопарда, лев
редко поедает его.
В первые дни нового года, когда моим львятам исполнилось
восемнадцать месяцев и они, по критериям науки, считались хотя и
подросшими, но все же детенышами, произошла их первая и самая
драматичная встреча с леопардом. В то время Рафики и Фьюрейя весили
порядка семидесяти килограммов, а Батиан тянул килограммов на
пятнадцать тяжелее каждой из своих сестричек.
Однажды утром, гуляя со львами к востоку от Холма львят, я
наткнулся на свежие следы крупного леопарда-самца. Когда я нагнулся,
чтобы исследовать эти следы, Батиан подошел поближе и обнюхал все
вокруг следов, впечатавшихся в мягкую красную почву. Я с любопытством
наблюдал, как чуть позже вся троица направилась туда, куда вели следы.
Поскольку они вели к тенистым деревьям, где мы нередко отдыхали во
время наших прогулок, я решил, что львятам просто хочется в тень. Но,
проскочив участок, заросший этими деревьями, они пошли дальше на
поиски леопарда - не только по следу, но и по запаху.
Я последовал за ними и, едва дойдя до высохшего русла, услышал
громкое ворчание, а затем грубое рычание. Подняв глаза, я увидел, что
Батиан и Фьюрейя собираются влезть на Дерево пастухов, на вершине
которого находился леопард. Увидев, что львы не собираются оставлять
его в покое, он спрыгнул приблизительно с высоты в четыре метра и дал
стрекача. Преследуемый львами, леопард пробежал метров семьдесят и
запрыгнул на небольшое деревце мопана, всего каких-нибудь пять метров
высотой.
Спрятавшись в кустах, я наблюдал, как львы возобновили свою атаку
на леопарда, стоя на задних лапах, грозно ворча и намереваясь влезть
на дерево и скинуть врага оттуда. Рев стоял такой, что его наверняка
было слышно за многие километры - глубокие, угрожающие звуки
отдавались эхом по всей ближайшей долине.
Отчаянно защищаясь, леопард со страху обгадил своих противников,
отчего морды у них из рыжевато-коричневых сделались черными. Сцена,
свидетелем которой я был, была наполнена борьбой за жизнь, борьбой со
смертью - и была исполнена насилия, неотъемлемого компонента жизни
дикой природы Африки...
Примерно после двадцати минут борьбы леопард спрыгнул с шатающегося
дерева, без особого усилия перескочил через львов, стараясь улететь
как можно дальше; приземление его было неуклюжим, но тем не менее он
как-то исхитрился вскочить на ноги и рванулся в направлении
пересохшего русла. К тому времени, как я туда добежал, леопард,
спрятавшийся в низкорослом кустарнике, уже был осажден львами. Жара
становилась невыносимой, и вместе с ней накалялся жар сражения. Я
видел, как леопард, видимо, исчерпав все прочие средства борьбы,
отражал атаки львов, хватая их зубами и молотя лапами. Я решил, что
леопард смертельно изранен - особенно после того, как львы, один за
другим, оставили его и отправились отдохнуть под тень ближайшего
дерева.
Бедняга леопард лежал, едва шевелясь, на дне пересохшего русла. Я
присоединился к тяжело дышавшим и окровавленным львам, распластавшимся
в тени. К моему удивлению, как только я уселся в тень, леопард
перевернулся, встал на ноги и с опущенной головой робко поплелся
прочь. Это не ускользнуло от львов, которые тут же вскочили и с новой
силой бросились на противника.
Вновь попав в окружение, леопард снова лег на спину. Батиан
подскочил к нему спереди и тут же был встречен двумя мощными ударами
лап леопарда. Раненый Батиан отплатил обидчику с такой яростью, какой
я никогда не замечал за ним прежде, - выпустив когти, он нанес
леопарду по голове череду могучих, тяжелых ударов - левой, правой,
левой, правой...
После атаки Батиан вновь отступил, оставив противника в явном
ошеломлении - его движения были лишены координации, глаза бегали из
стороны в сторону. Потом лев улегся в тени, оставив сестер наблюдать
за леопардом. Сила, с которой он наносил леопарду удары, была
порождена чистой яростью, вызванной раной. Мне представился редкий
случай наблюдать, как Батиан демонстрирует свою силу.
Битва приобрела судорожный характер. Фьюрейе тоже досталось от
острых когтей леопарда. Он разорвал ей черную мягкую кожу вокруг
пасти, и кровь каплями потекла ей на подбородок и белую грудь. Оставив
леопарда Рафики, Фьюрейя отправилась зализывать раны.
Ну а я наблюдал за всем происходящим, спрятавшись в кустах,
растущих на берегу высохшего русла. Увидев кровь вокруг пасти и на
подбородке Фьюрейи, я тихим голосом подозвал ее из своего укрытия.
Фьюрейя обернулась и бросилась ко мне, а затем уселась рядом, глядя в
ту сторону, где лежал леопард. Вынув из походного мешка флягу, я
набрал воды в ладонь. Фьюрейя, несмотря на то, что была изранена и
изнывала от жары, позволила себя погладить, промыть ей раны и
осмотреть ссадины и разрывы вокруг своей пасти. Потом она попила воды
из моих сложенных чашкой ладоней, которые я наполнял несколько раз.
В это время леопард лежал практически без движения на дне высохшего
русла, накалившегося словно печь. Я подумал, что он умирает - ведь он
был искусан во многих местах, даже в живот. Но вскоре я убедился, что
ошибался.
Стоило мне встать и присесть на корточки, чтобы запихнуть флягу
обратно в мешок, как леопард, находившийся в тридцати метрах от меня,
в первый раз заметил мое присутствие. Фьюрейя, сидевшая рядом,
наблюдала за леопардом с берега.
Без предупреждения, одним прыжком, леопард вскочил на ноги и
бросился на меня. Я инстинктивно прицелился и вскочил. Леопард уже
достиг прыжком берега и был всего в трех метрах от меня, когда
Фьюрейя, сверкнув золотом на солнце, бросилась противнику наперерез,
опрокинула его на спину и оттащила к берегу.
Я отскочил на три-четыре шага назад, бросив мешок, но держа ружье
наперевес. Готовясь в любой момент спустить курок, я продолжал
отходить; Фьюрейя и леопард были уже вне поля моего зрения, но я
слышал жуткое рычание, доносившееся до меня со дна пересохшего русла.
Потом я увидел, как Рафики и Батиан метнулись туда, где схватились
Фьюрейя и леопард.
Отдалившись на безопасное расстояние, я увидел, что леопард снова
лежит на спине, окруженный всей троицей львов. Я отправился в лагерь
за фотоаппаратом, а затем, чуть позже, вернулся к месту схватки.
Остановившись в сотне метров, я прислушался, на никаких звуков битвы
до меня не долетало. Жив леопард или мертв? Желая выяснить, что со
зверем, я подозвал Батиана, считая, что если я спущусь на дно
пересохшего русла в компании с ним, так будет безопаснее.
Тут же явился Батиан, а с ним и Рафики; оба с энтузиазмом
приветствовали меня. Я почувствовал, что они поняли, чего я хочу.
Когда я стал спускаться в русло, Батиан шел бок о бок со мной. Потом
он двинулся вперед и повел меня в направлении густых кустов. Там он
остановился и принялся скрести землю.
В кустах лежал леопард с широко раскрытыми, но невидящими глазами.
Он был мертв. Я стал вытаскивать леопарда из кустов на открытую
поляну. Батиан мешал мне, вцепившись когтями в шкуру и принявшись
оттаскивать зверя назад.
Рассмотрев леопарда поближе, я понял, что он был в самом расцвете
сил - более двух метров в длину и весом не менее шестидесяти
килограммов. Смертельным оказался укус в заднюю часть шеи - вероятнее
всего, нанесенный зубами Батиана.
Всласть погонявшись и подравшись с леопардом и в конце концов убив
его, Батиан, Рафики и Фьюрейя вдоволь утолили свою львиную страсть -
рискуя быть изувеченными, они доказали-таки твое превосходство над
леопардом! Да, необычная была встреча, тем более что, насколько я
знаю, это был один из первых леопардов, который попался им на пути.
...Когда солнце стало клониться к закату, мы отправились назад в
лагерь, оставив леопарда на месте. Когда моя исцарапанная и
окровавленная троица жадно лакала из мисок воду в своем загоне, на
небе вспыхнул солнечный пожар, знаменуя собой завершение дня. И то
сказать, день оказался драматичным, но очень важным - он наглядно
продемонстрировал, как идет развитие львов.
В этот вечер Джулия в лагере отсутствовала. Я с нетерпением ждал ее
возвращения на следующий день, чтобы поведать ей об успехах моих
подопечных.
На следующее утро я, как обычно, вышел на прогулку со львами. Когда
они в положенный час улеглись отдыхать, я отправился на место
вчерашней схватки.
Вся земля оказалась испещренной следами гиен и шакалов. Я стал
искать останки леопарда, но почти все уже исчезло - лишь высохшие
пятна крови на камнях и обрывки шкуры на обломках ветвей напоминали о
вчерашней трагедии. Арена битвы, на которой четыре зверя
демонстрировали свою силу, волю к жизни и волю к победе, которая вчера
оглашалась таким страшным ревом, теперь была пуста и безмолвна. Стоя
на месте разыгравшейся накануне кровавой драмы, я думал о том, что,
если бы Фьюрейя не спасла меня, моя кровь тоже пролилась бы на этих
камнях.
Живя столь напряженной жизнью среди львиной стаи, я нередко получал
уникальную возможность заглянуть в душу льва - зверя, который, будучи
способным на чувства благородства и привязанности к членам своего
прайда, в то же время способен и на высшую степень ярости. Такие
случаи, как смерть леопарда, заставляли меня сопоставлять мою
собственную мораль с множеством граней и обличий смерти в условиях
дикой природы. Что поделаешь, ведь ты - член львиной семьи, часть
львиного прайда, ну и ставь себя на место львов!
Живя со львами, я был окружен столькими разнообразными проявлениями
жизни, но и множество раз наблюдал самые разные аспекты смерти. Это
развивало во мне чувство, что колокол может прозвонить и по мне.
Глава пятая. ВСЕ ТЕЧЕТ, ВСЕ МЕНЯЕТСЯ, В ТОМ ЧИСЛЕ ВРЕМЕНА ГОДА
Нельзя сказать, чтобы наше первое Рождество в компании львов в Тули
было сплошь радостью - к нему примешивался затаившийся в глубине души
налет печали. Конечно, мы с Джулией были счастливы, что проводим этот
праздник в столь необычной обстановке, но, по правде говоря, мы больше
праздновали успехи наших подопечных, чем сам праздник Рождества.
Рождество вызвало в каждом из нас глубоко переживаемые
воспоминания. Джулия подумала о том, как жила ее семья после смерти
отца. Она чувствовала себя виноватой, что не отправилась на Рождество
к семье, главной опорой которой теперь стала ее мать. Ей не хотелось
оставлять меня в Тули в одиночестве - вот почему она осталась здесь.
При всем том, что я был бесконечно благодарен ей за это, по зрелом
размышлении мы поняли, что было бы куда лучше, если бы она полетела на
этот праздник к семье. Теперь же ее обуревали чувство вины и горечь
воспоминаний о том, что случилось ровно год назад.
У меня в памяти тоже вставало предыдущее Рождество - то, которое я
провел в компании Джорджа Адамсона и его львят в Кора. Это был
последний сезон Джорджа, и я переживал в душе все, что случилось в
прошлом году. Как раз год назад, я собирался покинуть Кора, Джорджа и
львят. Чем ближе был час расставания, тем глубже закрадывалось
чувство, что я никогда больше не увижу Джорджа. Как в воду смотрел.
Отлично помню последнее Рождество в Кора. Особенно то, как Джордж
приготовил львятам праздничный обед, притащив для них целого козла.
Устроив львятам пир, мы сели за праздничный стол сами. Жара стояла
жуткая, мы обливались потом, но с наслаждением уплетали рождественскую
индейку, ветчину и пудинг, который приготовил старый повар Джорджа по
имени Хамиси - на прокопченной сковородке, на простенькой печурке.
Прежде чем мы сели за стол сами, Джордж позвал работников, и те
торжественно внесли козла, словно жертвенное животное. Рафики, Фьюрейя
и Батиан сидели неподвижно, глядя на жертвоприношение, - они явно были
ошеломлены и, прежде чем приступить к трапезе, с волнением набросились
на него, как бы совершая обряд заклания. Джордж стоял рядом и,
посмеиваясь, пыхтел своей трубкой. Никогда за время их короткой жизни
львятам не доставалось столько еды. Целый день и целую ночь крошки ели
так, что за ушами пищало, и последующие дни они провалялись кто на
спине, кто на боку, словно желто-коричневые детские надувные игрушки
на песке, - им явно сделалось нехорошо от обжорства.
В свое последнее Рождество Джордж накормил до отвала и других
членов своей семьи - птиц, белок, обезьян и лори, выдав им праздничный
двойной паек. После рождественского обеда мы насыпали семян цесаркам,
орешков птицам-носорогам и белкам. Обезьянки верветки сами поспешили
за ним, чтобы получить свой гостинец. Никогда не забуду, как детеныши
обезьянки, уплетая угощение с открытой ладони Джорджа, доверчиво
покусывали ему пальцы.
По мере приближения кануна Нового года Джордж все больше и больше
уходил в себя. Близилась девятая годовщина убийства его верной
сподвижницы Джой. К тому же львы, в прошлом выпестованные Джорджем, -
Грей, Одноглазый и другие - не показывались в "Львином лагере" уже
почти месяц, что заметно усугубляло его меланхолическое настроение.
Был ряд причин, почему он желал вновь увидеть своих львов, но главной
была та, что львы подбадривали, в чем он как раз сейчас очень
нуждался. Так всегда бывает - люди на склоне лет всякий раз с
приближением Рождества задумываются, доведется ли им праздновать этот
праздник и на следующий год. Впрочем, эта мысль приходит в голову не
только старым людям - этим нездоровым (с точки зрения других) мыслям и
я предаюсь каждое Рождество. Возможно, Джордж, оставаясь наедине с
самим собой, предавался таким раздумьям, помышляя о собственном
бессмертии; но факт остается фактом - его желание увидеть своих львов
было недвусмысленным и неприкрытым.
В новогоднюю ночь у нас с Джорджем было трое молодых посетителей.
Весело болтая, мы ждали Нового года. И тут, за десять минут до того,
как в старом радиоприемнике Джорджа, настроенном на Лондон, раздался
звон Биг-Бена, произошло нечто волшебное и волнующее. Мы с Джорджем
почувствовали - еще не видя и не слыша - присутствие льва. Джордж
зажег факел и поднес к ограде. Так и есть - за оградой в ночи стояла
почтенная львица Грови, спокойно глядя на нас.
В эти предновогодние дни Джордж особенно нуждался в ней. В мыслях
он звал ее... и вот она была наяву. Поприветствовав почтенную царицу
зверей, Джордж дал ей мяса. Пока она ела, из далекого Лондона донесся
бой курантов. С шумом вылетела пробка, и мы все нестройным хором
затянули "Старую новогоднюю". Все слова знал только Джордж.
Празднество в обществе Джорджа - ставшее для него последним - было
окончено. Грови скрылась в ночной тьме, но ее присутствие ощущалось
почти физически. Джордж поднялся с места. Отвернувшись в попытках
скрыть слезы, он затем сердечно пожелал нам покойной ночи, а Грови,
уходившей во тьму, счастливого нового года.
Джорджу необходимо было побыть наедине с самим собой. Эмоции,
которые он только что испытал, были из тех, разделить которые можно
только с самим собой. Последнее в жизни Джорджа Рождество, как и
другие важнейшие события в его жизни, получило львиное благословение.
Для человека, который посвятил всего себя львам, это благословение
означало все.
Вот какие воспоминания нахлынули на меня год спустя, когда я в ночь
под Рождество сидел в компании львов с Тули и при этом думал - где же
теперь Грови?..
x x x
Рождение и возрождение - вот каким смыслом наполнен драматичный
сезон летних дождей в заросших кустарником землях Ботсваны. Это -
время контрастов и удивления. Перед наступлением сезона дождей земля
Тули высыхает настолько, что лишенные листвы деревья выглядят как
мертвые, и ветер носит тучи пыли по голой земле. У животных, в
частности антилоп, появляется вялость; на некогда лоснившихся боках
начинают проглядывать ребра. Дождей не выпадает по пять месяцев и
более - вот почему с таким нетерпением ждут здесь летних гроз.
Как только с юга наступают серые и белые тучи и доносится ворчание
грома, животный мир Тули охватывает волнение. Чувствуя приближение
дождя, звери начинают скакать и прыгать с такой энергией, какую
несколько недель назад в них никто не подозревал бы. Но вот наконец
наступает долгожданный миг.
Сначала капля, затем другая, а через какие-нибудь минуты
бесчисленные мириады их сыплются на землю во все ускоряющемся темпе.
Почва насыщается водой, наполняются небольшие овражки, и вода
пробивает себе путь к пересохшим до времени руслам. Она поднимается
все выше и, кружа, несется к югу, к великой реке Лимпопо, наполняя ее
и возвращая ей отблески былой славы.
В ожидании первых за время нашего пребывания в Тули дождей мы с
Джулией тоже пребывали в радостном волнении и с первыми каплями
выскочили Наружу, чтобы промокнуть до нитки. Ветер обвевал наши
взмокшие тела, и мы бросались в палатку, в первый раз за все время -
торжественно и бодро - стуча зубами от холода. Милосердные дожди
начались!
В эту пору земля напитывалась водой и становилась темной, и в
какие-нибудь несколько дней все вокруг зеленело. Если дождей выпадало
достаточно, долины Пит-сани сначала покрывались легким оттенком
зеленого цвета, и лишь спустя несколько дней распускались тысячи
мелких желтых цветов, прозванных "дьяволятами", и еще . недавно дикий,
лунный пейзаж долин, покрывался роскошным желто-зеленым ковром,
расцвеченным исключительно лютиками.
Животворная дождевая влага пробуждала новые формы жизни - раскрытие
цветка, появление молодого листочка, насиживание яиц и вылупление
цыплят, рождение множества детенышей млекопитающих. На золотых долинах
резвились щенки шакалов, желтыми цветами лакомились детеныши павианов,
терпеливо и с наслаждением съедая их по одному.
Мои львы тоже пришли в возбуждение от первых дождей. Помню, как-то
раз, когда посыпался град, львы носились вокруг, прыгали друг на друга
и, вывалявшись в грязи, становились из желтых темно-коричневыми. Они
продолжали свои веселые игры, пока с небес не посыпались крупные
льдышки. Как только крупные градины больно ударили по головам и телам,
они тут же прекратили возню и дружно полезли в одну из клеток, в
которых их три месяца назад перевезли из Кении. Мы с Джулией
рассмеялись, наблюдая за тем, как вся троица набивается в клетку,
предназначенную для одного льва, и притом на три месяца моложе. Из
клетки торчали хвосты и лапы, но тем не менее она оказалась надежным
убежищем от града.
Когда первые дожди наполнили водой ближайшее к лагерю сухое русло,
львы с любопытством наблюдали за поднимавшейся водой, очевидно, видя в
пенящемся потоке живое существо. Первым, кто осмелился подойти к
бурлящей воде, оказался Батиан. Он осторожно вытянул переднюю лапу, а
затем потрогал воду. Его сестрички остались наблюдать и только тогда
рискнули подойти к потоку, когда Батиан уже вовсю резвился в нем.
Признаюсь, это я вдохновил его, первым войдя в воду и позвав
последовать за мной. Потом уже все трое принялись резвиться в воде,
бегать по тем местам, где она была по колено, гоняясь друг за другом и
наслаждаясь плеском, производимым их лапами, когда они били по воде.
Тогда-то я вспомнил, как однажды в Кора Джордж рассказывал мне, что
ему забавно было смотреть, с какой аккуратностью его львы избегали
луж. Если же все-таки кто-то из них промочил лапы, то потом тщательно
их отряхивал, словно домашняя кошка. Но при всем этом они, не
колеблясь, плавали в реке Тана, иногда переплывая на противоположный
берег.
Батиан очень любил бурные потоки и наполненные водой впадины.
Очевидно, он считал, что бурлящая вода бросает ему вызов. Как бы в
ответ, он снова и снова переплывал поток, вылезал на берег и, прежде
чем пуститься в обратный путь, пробовал лапой воду. Да, радостное
время принесли всем троим первые дожди!
По берегам речек, ще особенно быстро произрастала молодая поросль,
часто можно было видеть детенышей импалы, еще нетвердо державшихся на
тонких ножках. Они часто прятались здесь в кустах, пока их матери
уходили кормиться. Появление во множестве этих юных антилоп резко
увеличило возможности развития охотничьих навыков у моих львов, и я
как сейчас помню одну из первых убитых ими импал.
Сперва львы всем скопом выгнали импалу из густых кустов мопана, а
затем Рафики схватила и зарезала ее. Присутствие брата и сестры явно
раздражало Рафики, и она больше часу носилась кругами со своей
добычей, пока скрепя сердце не. смирилась с тем, что брат и сестра
находились рядом, и не уселась за трапезу. Но при этом она громко
ворчала, и если кто-нибудь из двоих осмеливался подойти слишком
близко, бросалась на того. Пока она терзала импалу, Батиан и Фьюрейя
смотрели ей в пасть, ожидая возможности присоединиться.
Вообще же у Рафики была самая странная манера кормления. Обычно
львы начинают с мягких частей туши, как, например, живот. Рафики же
начинала с того, что откусывала ухо и, слопав его, принималась за
голову, затем переходила к шее, груди и так далее. Так расправляется с
добычей обычно питон, но никак не лев.
Когда от импалы остались только две задние ноги, Рафики неожиданно
отпрыгнула в сторону, а Батиан и Фьюрейя тут же подскочили к жалким
остаткам добычи. Явно оскорбленный тем, что сестрица оставила ему так
мало, Батиан погнался за Рафики и, к ее очевидному неудовольствию,
надавал ей по морде передними лапами.
Вскоре после этого случая, в первые недели лета, произошло еще два
в высшей степени необычных происшествия: одно с павианом, другое со
слоном.
Инцидент с павианом произошел в прекрасное утро, когда мы со
львами, вдоволь наигравшись в ручье, продолжали путь вдоль его
берегов. Вдруг неожиданно впереди нас раздался тревожный лай стаи
павианов. Львы пустились в погоню, и вот уже молодому самцу, которому
отрезан путь вслед за удирающей стаей, ничего не остается, как влезть
на одинокое дерево. Львы полезли за ним, пытаясь схватить. Похоже,
бедняга был обречен - рядом не оказалось дерева, на которое он мог бы
перепрыгнуть. Но какое-то время ему все же удавалось удирать от
преследователей, перепрыгивая с ветки на ветку.
Устав от охоты, а может быть, от диких криков павиана, Рафики
слезла с дерева и медленно отошла в сторону. В этот момент Батиан и
Фьюрейя подобрались совсем близко к перепуганному павиану, после чего
с тем произошло нечто невообразимое: спрыгнув на самую длинную ветку,
он сделал сальто на высоте почти пять метров.
Рафики находилась как раз в той точке, куда должен был упасть
павиан, о чем она не знала, не посмотрев наверх. Сейчас я вспоминаю
этот эпизод, как если бы видел его в замедленной киносъемке: павиан
приземлился точно на макушку Рафики и выглядел словно рослый жокей на
крохотной лошадке. Рафики споткнулась, ворча от изумления и, надо
думать, от болевого шока. Не менее потрясен был и павиан - он заорал,
но как-то в суматохе ему удалось улизнуть. Но испытания бедняги на
этом не закончились - спрыгнув с дерева, Батиан и Фьюрейя устремились
в погоню. Но павиану удалось-таки спастись бегством, чему я был
несказанно рад.
А всего неделю спустя или чуть позже произошел необычный инцидент
со слоном. Если бы я не был свидетелем, никогда бы не поверил, что
такое возможно.
А случилось вот что. Мы отошли всего километра на два от лагеря,
как вдруг заметили стадо кормящихся слонов. Они паслись среди
оживленных дождем, до изумления зеленых деревьев мопана. Львы
двинулись навстречу слонам гордой походкой, я же, испытывая к этим
гигантам куда большее почтение, полез на холм, чтобы быть в
безопасности, если вдруг слоны бросятся атаковать из рощицы.
Как выяснилось, меры предосторожности оказались бесполезными: на
холме паслось другое стадо. Я схоронился под толстой веткой, горя
надеждой, что слонам не будет резона приближаться к краю обрыва.
Сверху я увидел, что стадо, находившееся внизу, почуяло приближение
моих львов и стало принюхиваться, воздев хоботы. Затем оно с трубными
звуками двинулось вперед. До меня доносились страшный хруст ветвей,
вопли и трубные звуки, звучавшие все громче. Суматоха стояла такая,
что я испугался, не раздавили ли они кого-нибудь из моих львов, и чем
больше нарастал шум, тем больше я волновался.
Несколько минут спустя все слоны как один выскочили из рощицы, в то
время как те, что были со мной на холме, начали приближаться к тому
месту, где я спрятался. Я тут же слез с холма и стал тихо подзывать
львов. Слава Богу, никого из них не раздавили! Но день преподнес
другую неожиданную находку: я обнаружил слоновый бивень с вырванным
нервным корнем. Я понял, что один из слонов, преследуемый львами,
каким-то образом потерял его. Пока я рассматривал бивень, Фьюрейя
подсела ко мне, явно претендуя на находку. Она вырвала бивень у меня
из рук...
