Михаил Хейфец. Путешествие из Дубровлага в Ермак
страница №2
...дом?).В Китае осталась семья дочери Али-хана с родившимся там же сыном -
нашим Бабуром. После смерти супруги отец Бабура, коммерсант, решил покинуть
Китай, уехать в Турцию. А 17-летний Бабур, по завету матери, обожавшей деда,
своего отца, отправился совсем в другую сторону, в СССР - отыскивать
знаменитого родственника. С компанией однолеток перешел границу, был
задержан и предстал перед "судом". Прокурор громыхал: "Наши границы
священны, каждый, кто переступает их без должного разрешения, -
преступник!", адвокат же просил суд "пощадить несчастных жертв маоистского
режима". Юнцы солгали, якобы бежали в СССР от ужасов маоизма... Суд
"оправдал" их и распределил по совхозам.. В итоге Бабур разыскал в Ташкенте
дядю, начальника Главснаба (его дом с бассейном казался Бабуру символом
неисчислимого богатства). Родные приняли "китайца" с почетом, по-восточному.
Вскоре выяснилось: учившийся в Китае в медресе Бабур казался
сверстникам в деисламизированном Узбекистане светочем национальной
образованности. Интерес к исламскому прошлому в республике был огромен.
Бабур, внук национального лидера, знавший Коран и арабский язык,
филологически одаренный необыкновенно (к моменту нашей встречи говорил на
всех тюркских наречиях Союза, пассивно владел английским, немецким,
французским - активное владение в зоне невозможно по определению, а вот
по-русски он говорил безупречно) произвел на культурный слой молодых
земляков немалое впечатление. Он создал и возглавил некую организацию
тюрок-"культурников", а в 1968 году был наконец посажен на 12 лет как
организатор знаменитого антирусского погрома на стадионе "Пахтакор" (по его
словам, они думали использовать рупоры стадиона лишь для пропаганды, и
стихийно возникшие хулиганские страсти ошеломили и потрясли самих
организаторов беспорядков).
Для меня Бабур служил своего рода моделью для познания психологии
восточного человека (я-то собирался в Израиль!). Конечно, в принципе
по-восточному скрытен (и честолюбив), но ведь в совместной работе и борьбе
долго скрытничать невозможно... А в зоне мы вынужденно стояли плечом к плечу
против общего для нас противника.
Кое-какие типовые черточки его характера я отмечу пунктиром, хотя
допускаю что экстраполирую слишком решительно...
Первое бросающееся в глаза отличие восточного человека от современного
европейца состоит в понимании проблем права. На Западе право есть свод
установлений, охраняющий границы бытия каждого - в том числе, существа,
неприятного, даже враждебного европейцу. Для незападного - право есть
доставление преимуществ мне и людям мне близким. То есть по отношению к
врагам или просто чужим употребляются совсем иные законы поведения, чем к
друзьям или своим. Люди Запада называют такой подход "готтентотским" ("Я
тебя ем - это хорошо, ты меня ешь - это плохо"). Общение с Бабуром научило
меня спокойнее относиться к подобной социальной практике.
Прежде всего: это все же система морали, а не аморальности. В отношении
к "своим" незападный человек может оказаться более серьезным, чистым,
преданным, чем европеец. Просто для незападного человека право и мораль не
безличны и всеобщи, как, исходя из своего исторического опыта, склонны
считать люди Запада, а напротив - конкретны. Право есть привилегия не
всякого, но только достойного! Если достоин - пользуешься преимуществами
права, если нет - нет.
Вот почему палестинцы имеют право на родину, а такие же мусульмане -
курды - нет. И евреи не имеют такого права... Потому что палестинцы свои. А
евреи нет. Надо быть не правым, а своим.
Это не коварство, фальшивость, лживость восточного мира, как склонны
судить люди для него чужие. Я бы определил это скорее как - детство нации.
Она всегда начинается с принципа кровной близости, с племени. А, взрослея,
сплачивается на идеях государственного права. Пока идея кровного союза своих
еще выше идей государственного права - перед нами нация-ребенок, с присущим
детям своеволием, безрассудством, упрямством и агрессивностью - согласен! -
но все же не с аморальностью.
Скажем, сойдясь с Бабуром, я узнал, что резня арабов евреями в
Дир-Ясине есть фашизм и беспримерное злодейство, а резня евреев арабами в
Гуш-э-Ционе - "на то это война, а как на войне иначе". Он искренен в обоих
случаях, возмутится, если кто-то обвинит его в двуличии - ничего подобного.
Если бы евреи получали оружие от Кремля, то они "подлая кремлевская
агентура", если это делают арабы - "что же нам делать, выхода-то нет!"
Повторяю, это не лживость - это логика ребенка (к слову, евреев с такой
логикой - миллионы... ). Когда имеешь дело с незападными людьми, надо всегда
держать в уме эту их особенность.
Другая особенность ребенка известна всякому, кто помнит хотя бы
собственное детство, - это культ силы. Сильный у детей выглядит правым.
...В курилке спорят Михаил Коренблит с Бабуром Шакировым. "Евреи -
чуждый элемент в нашем регионе, - декларирует Бабур. - Вы принесли к нам
европейскую цивилизацию, а мы в этом не нуждаемся. У нас своя вековая
культура". По правде признаться, Коренблит возражал не более убедительно.
Наконец, Бабур не выдержал: "Мы вас перережем!" и сделал выразительный жест
ладонью по горлу. Нос Коренблита вытянулся по-петушиному: "А мы на вас
сбросим атомную бомбу!" Это был поразительный пейзаж: из Бабура будто воздух
выпустили! В эту секунду он осознал, что уничтожить Израиль можно, только
уничтожив весь мусульманский регион...
Я подумал, что в подобном споре никогда бы не додумался до такого
аргумента, как сделал Коренблит. А он-то, оказывается, и есть самый
убедительный?
И тот же Шакиров говорит: "Израильтяне пробудили наш мир, наш регион.
Без них мы бы и до сих пор спали в этом блаженном климате..." И совершенно
искренно.
Мне с ним интересно, вдобавок он на все руки мастер - умеет из ничего
сделать лагерный пиршественный стол. Чай у него вкусный, как вино!
18 апреля он состоял при "запасах": по указанию местного ГБ к нему на
свидание явился знаменитый дядя из Главснаба. На встрече родственников
присутствовал мощный, с головой барсука на толстых плечах майор ГБ
Трясоумов. Щедрые восточные люди поставили в комнате свиданий совершенно
запрещенный коньяк и невозможную закусь, которую бедный мордовский гебист не
видел, наверно, глазами лет пять. Майор присел за стол, провел
воспитательную беседу с Бабуром, как нужно жить в зоне, чтоб отсюда выйти
досрочно, и - сделал ходку внутрь зоны с двумя сумками ташкентских
продуктов. Запрятал их в нужном месте (к слову: такая ходка - вполне
законная, в компетенции ГБ).
- А если еще ходку, начальник?
- Не наглей! - огрызнулся Трясоумов.
И теперь каждый наш праздник в зоне напоминает восточный пир! Однажды
надзиратели застукали-таки нас за бабуровым угощением - как у них затвердели
мышцы на щеках! На столе - колбаса!!! Надзиратели видели ее только в
московских магазинах, когда кто-то из них ездил в столицу "отовариться"...
Да, честолюбив наш лихой Бабурчик!
Кто еще, кроме него, за моим прощальным столом?
На "больничке" лежат Владимир Осипов, редактор русского
"патриотического органа "Вече", американский десантник Юрий Храмцов,
руководитель Украинской Хельсинкской группы Микола Руденко, британский
инженер и "изменник -невозвращенец" Николай Будулак-Шарыгин. Остальной
лагерный "верх" здесь. Сергей Солдатов и Борис Пэнсон, и несгибаемый боец
Украинской повстанческой армии Петро Саранчук (12 лет каторги при Сталине и
8 лет особого режима при Брежневе) - к нам на строгий его перевели всего за
полгода до окончания срока. Солдатов и Саранчук проводили в эти сутки
очередную голодовку протеста, но по просьбе товарищей согласились посидеть
за общим столом без еды, попить несладкого чая (это разрешено голодовочным
уставом).
Среди ветеранов выделялись сроками (27-28 лет в зоне!) двое. Первый -
пан Николай Кончаковский, мощный, кряжистый зэк, в прошлом один из
сотрудников СБ ("Службы безпеки") УПА. В украинскую армию он вступил в 1939
году, после разгрома первой армии в его жизни- Польской. "Потом тягались с
немцами, - рассказывал он- , наших двенадцать тысяч активистов ОУН посадили
в Заксенхаузен..." Пришла Советская армия, и основной корпус УПА прорвался
через Чехословакию на Запад. А партизаны, в их числе Кончаковский, воевали
еще несколько лет. Пана Николая схватили в 1951 году. Приговор - смертная
казнь. В камере смертников он спал... в гробу. Такие были у гебистов
театральные придумки! Потом в тюрьме появился хромоногий еврей-адвокат,
написал кассационную жалобу, и Кончаковскому заменили "вышку" 25-ю годами
(примечание 1987 года: поразительно, но я встретил этого адвоката... в
Израиле! Опознал по хромоте... - М. Х.). На тринадцатом году срока ему
добавили два лагерных года - "за спекуляцию чаем". Чай в зону,
действительно, подбрасывали двум бытовичкам. Попавшийся с поличным при
передаче "вольняшка" назвал получателем Кончаковского... По чьей
рекомендации? Главным доказательством преступления служило как раз
отсутствие улик, т, е. то, что чая у Кончаковского вовсе не нашли. Раз нет
чаю, значит - что? Правильно, успел продать. По спекулятивной цене. А в
нашем пане под этакой медлительностью высверкивает взрывной темперамент
Тараса Бульбы: он-таки плюнул в лицо лжесвидетелю на допросе. Срок
соответственно увеличился с 25 до 27лет! "Что я могу для тебя сделать! - не
выдержал укора старика земляк-прокурор. - Мне приказали..." Свои 27 лет
Кончаковский кончит через полгода после меня. Сидит он за моим столом, пьет
за мое здоровье чай, и никому не ведомо, что вернется он в родную Рудню на
Львовщине ("как Моисей, - напишет мне в ссылку Саранчук, - 40 лет шел на
Родину"), и на 13-й день увезут его в больницу, а через 18 дней после
освобождения станет он, как Мартин Лютер Кинг, "свободен, свободен,
наконец-то свободен".
- Як жити пан Михаил, - спрашивает. - Бо в зони я чоловик вильный, а
там може хто брехать на меня начнет... Где украинцу вильнее жити - в табори
але в Украини?
Смеется, шутит, а, вижу, боится. Боится освобождения.
...На десять минут заскочил к столу с дежурства статный, величаво
красивый пан Константин Скрипчук. Месяц назад у него кончились первые 25 лет
срока, осталась добавка - еще четыре. Когда-то за рост, красоту и отвагу
взяли гуцульского паренька в гвардию румынского короля! Потом он воевал в
УПА, "был лихим пулеметчиком", как рассказывал мне тот же Саранчук, после
ухода армии на Запад вернулся в село, женился, родилось трое детей
(четвертая дочка родилась уже после ареста), крестьянствовал на земле, а в
1953-м году вспомнили и про него. Получил бандеровский мужской стандарт - 25
лет... Через три года Хрущев объявил амнистию: тех, кто воевал рядом со
Скрипчуком и успел уже отсидеть 10 лет, их отпустили по домам, а его
отправили добивать присужденный "четвертак" полностью - в Джезказганские
рудники. Жена прислал туда письмо с просьбой - разрешить вторично выйти
замуж, и он ей разрешил: "Где ж ей с четырьмя детьми ждать такой сумасшедший
срок!", но я вижу - и сегодня, через 20 лет он унижен разводом до живой
боли! Тогда и "принял веру" - вступил в Общину свидетелей Иеговы. Вопросов
веры не касаюсь (не моя, как говорится, парафия), но по-человечески
обращение - это более чем естественный акт: он получил братьев взамен
утерянных... И заплатил по счету. В 1958 году ЦК КПСС сделал новый прыжок на
верующих, а уж где удобнее творить процессы над "религиозниками", как не в
зонах? С "оперданными" просто, и задержание не составляет труда, и
оформление на срок элементарно. Обыскали. Нашли в тумбочке переписанную от
руки статью из "Башни стражи" (органа иеговистов) и добавили к 25 годам еще
четыре. Итого сроку у Скрипчука - 29 лет. Как "рецидивиста" его водворили в
камеры "особого режима": это высосало даже и его железное здоровье. Почки...
Все равно обязан "вкалывать" в кочегарке, однако как инвалид II группы
получил право раз в год полечиться на "больничке".
x x x
Через три месяца, в ссылке я услышал западные радиоголоса. Например,
как французская коммунистка Жанетта Вермерш на вопрос телекорреспондента о
судьбах диссидентов ответила: "Но у них, в России, такие законы".
Проблема в том, что и советские законы в СССР не исполнялись. Судьба
Скрипчука - тому живой пример. СССР подписал (и ратифицировал) Пакт о
гражданских правах, согласно которому в Союзе считалась действующей такая
элементарная норма: если после совершения правонарушения принят закон, по
которому предусматривается меньшая норма наказания, чем раньше, то приговор
пересматривается по новому закону. Логика простая и понятная - даже
коммунистке: вот мы вдвоем совершили правонарушение, я попал в руки
правосудия и получаю срок, скажем, десять лет (по моей статье 58-10), а мой
подельник скрылся от правосудия и его достали только после 1958 года, когда
за то же деяние (по статье 70-й) дают не более семи лет чистой зоны...
Неужели подельнику положен приз в три года срока по сравнению со мной за то,
что он скрывался от правосудия? А ведь в казусе тех же Кончаковского и
Скрипчука (после 1958 года максимальный срок наказание в СССР считался 15
лет) разница достигала целых десяти лет!
Я несколько раз писал про них обоих во всевозможные инстанции, г-жа
Вермерш. И - никакого ответа.
Или вот - чемпион мира по боксу Мохаммед Али, целовавшийся с главным
патроном наших зон, с Леонидом Брежневым. Он посмел сказать, что наблюдал
"свободу совести" в церквах Москвы, он, отказавшийся идти на фронт во
Вьетнам по религиозным соображениям (что бы с ним сделали за это в Союзе!).
А я в это время вспоминал старушек-"религиозниц", и "истинно православных
Надю Усоеву и Таню Соколову (пять лет за веру), и, конечно, Скрипчука, при
мне кончавшего свой 27-й год заключения, господин Мохаммед Али, кончавшего
их в кочегарке жилой зоны ЖХ 385-19.
Шпионы
Отдельно за столом сидели шпионы. Их у нас немного.
Первый - это капитан-лейтенант Виталий Лысенко, штурман
разведывательного корабля. О сути дела знаю немного - Виталий осторожен на
язык, как и подобает профессионалу спецслужбы. Родом он с Полтавы, сын
погибшего на фронте солдата. Собственно, в зону Виталий попал не за шпионаж,
а, как сам выразился, - "по дружбе". Его приятель, тоже капитан-лейтенант,
Константиновский ("если бы вы знали, ребята, в каком месте он служил!")
задумал стать агентом "Интеллидженс сервис" (этой детали я не знал в зоне,
рассказали в Израиле товарищи, знавшие в тюрьме этого Константиновского - М.
Х.) и поделился идеей с Лысенко. Тот отказался. Через некоторое время
Константиновский попал под арест (как именно провалился, Виталий сам не
знал). На допросе дал показания, что Виталий отказался работать в паре с
ним. Лысенко был немедленно арестован по статье "недонесение" (до трех лет).
Далее разворачивался обычный сюжет с использованием паразитирования на
юридической безграмотности обвиняемого... "Вы говорите, что не соглашались
шпионить, да? Почему?" - " Я сказал: подумай о жене и детях. Если тебя
возьмут, что с ними будет!" - "А он?" - "Он ответил: ты-то хоть позаботишься
тогда о них". - "А вы?" - "Я ответил нормально: ты мой друг, конечно, я
твоих не оставлю". Статью переквалифицировали по статье "укрывательство" (до
пяти лет. "Если бы вы не обещали позаботиться о его семье, может, он бы не
пошел на измену родине"...). "Но неужели вы не пробовали его отговорить?" -
"Конечно, пробовал. Я ему сказал: вот ты собираешься связаться с резидентом
через машину с дипломатическим номером. Ты сумасшедший, тебя ж сразу
схватят". Обвинение переквалифицировали по статье "соучастие в шпионаже" (до
десяти лет: "Вы дали ему совет, как не надо ошибочно действовать"). Наш
Виталик получил меньше наименьшего - всего восемь лет зоны строгого
режима... Жена его оставила ("Как ты мог ничего мне о своих делах не
рассказывать!"). От него я, кстати, довольно много узнал об украинских
проблемах - информация оказалась ценной, поскольку исходила не от
националиста, напротив, от человека, полностью руссифицированного... "В
детстве мы с ребятами договаривались: с сегодняшнего дня ни слова не говорим
по-украински. Так я и позабыл родной язык". Недавно вдруг сказал мне:
"Сегодня ночью мне сон приснился на украинском языке. Значит, язык
вспомнил..."
Еще шпион, Миша Конкин. Этот заслуживает уже не абзаца, а целого этюда.
Лет ему 30 с гаком, роста выше среднего. Черняв, смугл, черноглаз,
широкий лоб, впалые, будто втянутые в полость рта щеки, между ними
вырвавшийся вперед нос с горбинкой. Бытовички на зоне уверены, что Миша -
еврей, "похож очень" (я и сам так же поначалу думал, но сам Миша упорно
отрицал, уверяя меня, что он чистокровный русак. Может быть...). Товаровед
по образованию, инспектор какого-то торга, потом попал на работу по
специальности в Министерство обороны СССР. Курировал снабжение крупного
оптического завода. Работником был отличным, не сомневаюсь. Но кормил Мишу
не маршал Гречко: при Мишиных-то привычках это было бы непросто и министру
обороны. Ибо помимо основной семьи, о которой будущий шпион заботился со
вкусом, размахом и удовольствием (детали в его рассказах: какие обои сумел
для кухни достать, как коридор покрасил, какой редкостный сервиз из
конфиската сумел для дома раздобыть), он заимел еще холостую квартирку - с
какой-то "сирийской" (?), по его словам, мебелью, с баром, забитым
импортными бутылками ("больше всего я любил коктейль "Мартини"), и гнездо
посещала некая красотка-стюардесса, украшенная алмазным колье и прочими
подобными Мишиными дарами. Иногда они путешествовали, снимая по дороге
номера в "Интуристе" ("каждую минуту у меня в кармане лежало не меньше
двухсот рублей": среднемесячная зарплата по стране составляла тогда примерно
150 рублей брутто).
Свои тысячи Миша добывал подпольным бизнесом: его сферой считался
антиквариат. С ориентацией, видимо, на иностранных покупателей.
...Сейчас модны стоны в российских масс-медиа про "утрату наших
национальных ценностей" из-за Конкиных: ".Мы все стали беднее после продажи
за рубеж произведений нашей старины и искусства". Но ведь Конкины были
блохами в шерсти русского медведя - верховного хозяина всех этих стонущих
газет. Казна, прежде всего, торговала награбленными в церквах иконами и
иными конфискованными (и "реституированными", т. е. награбленными в чужих
музеях) произведениями искусства, выручала за них валютные резервы и
оплачивала ими гебистских затейников в ста пятидесяти странах! Естественно,
громадная мафиозная монополия была недовольна, что в ногах путаются мелкие
конкуренты-конкины, сбивая цены, и потому обличала их мощью "Человека и
закона". Но эту несчастную жертву подпольного бизнеса пусть жалеет более
доверчивый литератор...
Миша Конкин мне нравился. Прежде всего, поразительным трудолюбием. В
зоне у станка давал 170-180% нормы (ему полагалось выплачивать казне
огромный иск), а любую свободную минуту тратил на "хобби" - на
художественную резьбу по дереву. Я был изначально уверен, что он
профессионал - и изумился, узнав что рисовать он впервые в жизни попробовал
в тюрьме, а делать скульптуры из дерева - только в зоне. У него был и вкус,
и самоотверженная любовь к тому, что он делал.
Лагерное начальство брало себе за бесценок (простая обслуга, та просто
крала у него по ночам, когда зэков выводили в жилую зону) Мишины статуэтки,
горельефы, шахматные фигурки. Платили ему в лучшем случае пачкой-другой чая,
но чаще - административной поблажкой. Например, "разрешением на
"неположенную" посылку из дому (право на первую продуктовую
пятикилограммовую посылку зэк получает после полсрока: для Конкина это
означало - через пять лет после посадки). Ему завидовали в зоне! Ведь
отдавая свои чашки, кружки, фигурки ментам, он получал соизволение, чтоб
семья, оставшаяся без кормильца, получила право потратить на него часть
своих заработков. Экая милость!
По натуре Миша человек мягкий и деликатный. Эти качества, видно,
помогали ему устанавливать на воле контакты с клиентурой, где его надежность
и порядочность в делах ценились. Он - преуспевал.
Как его взяло "под колпак" ГБ? Что ж, люди бизнеса сравнительно легко
колются на допросах - Бог им судья. Видимо, кто-то назвал... Когда
выяснилось, что "большие обороты" крутит не рядовой фарцовцщик, а уважаемый
сотрудник Министерства обороны, у ГБ возник нормальный соблазн: не
ограничиться "спекуляцией", но прокрутить дело по 64-й статье ("измена
родине"). Это сулило конторе хороший дивиденд.
Операцию "Конкин" разработали Большие Интеллектуалы Контрразведки!
Сначала Мише поступило предложение - купить картину одного из учеников
Леонардо (небось, из "реституций"?). Цена - 13 тысяч рублей. А параллельно
появился покупатель-иностранец, готовый выложить за нее 50 тысяч! За один
оборот Мишин оборотный капитал учетверялся. Он пустил его в дело. Но когда
"иностранец" пришел с паролем в условленный сквер, он вдруг объявил:
"Картина нужна, мы ее возьмем - позже (представляю, с какой злорадной
иронией это говорилось! Кино - и только), но сначала мы должны купить у вас
некие служебные данные". Его взяли, говоря шахматным языком, в "вилку":
отказав, оставался без денег и с картиной школы Леонардо в утешение. Слабое
для Миши утешение! Он капитулировал. Какие сведения представил - не знаю,
сам Миша считал их важными (по-моему, самым важным было расположение
бомбоубежища Министерства обороны). К слову: важность передаваемых врагу
сведений не обязательно учитывалась в деле, следователь объяснял Мише: "Если
даже вы передали информацию только о количестве мест в кинотеатре "Россия",
это уже считается шпионажем. Раз эту информацию у вас запросили, значит ,
она кому-то нужна. Хотя не засекречена!". Когда Конкин явился на новую
встречу - последовал арест, "иностранец" оказался оперативником, словом, все
по киносхеме. Орлы-соколы-контрразведчики сами себе шпиона придумали, сами
его обезвредили, сами себя наградили - и надеюсь, прославят в нужном фильме!
Забавно, однако, что в итоге на суде что-то выиграл сам Конкин... Дела по
нелегальному бизнесу подпадают под такие кровавые статьи закона, что он мог
если и не расстрел получить, то, по крайней мере, лет 13-15! А шпионаж ему
вынуждены были сформулировать так: "Приготовления к покушению на шпионаж"
(он ведь в этой ситуации с настоящим иностранцем в обычный, не то что в
шпионский контакт не вступал) - и это потянуло на минимум по 64-й, на десять
лет строгого режима.
Правда, в его приговоре было три года "дополнительной меры" - ссылки,
но тут ГБ не было виновато: прокурор ссылки не просил. Ее добавила по
собственной бабьей сути судья, просто надрывавшаяся от зависти при виде
вещественных доказательств преступления - драгоценностей, которые Миша дарил
своей стюардессе. Что поделаешь! Когда имеем карателя в колготках (этому
праву наших женщин завидуют феминистки на пяти материках), приходится
мириться с общественными убытками: пылкость, страсть приятны мужчинам, но не
за судейским столом, где требуется наоборот объективное спокойствие.
А все-таки как точно рассчитали гебисты "вилку" для сотрудника
Минобороны... Нет, мы, зэки, их мастерство недооцениваем. С людьми советской
массы они отлично умеют работать. Как высказался Виталий Лысенко:
"Правильно, что они глаз с посольств не спускают, не то офицеры все окна
забросают информацией".
Беглецы за границу
Рядом со шпионами усадили беглецов за границу.
Недавно прибыл в зону 18-летний Саша Загирняк. Вместе со своим
24-летним "подельником" Геной Шелудько он угонял летом 1977 года самолет
"Аэрофлота" в Стокгольм. Компаньоны-угонщики угрожали экипажу учебной, т. е.
просверленной гранатой (дыру в ней залили асфальтом). Летчики оказались
хитрее воздушных пиратов: приземлились не в Стокгольме, а в Хельсинки,
откуда беглецов выдают обратно в Союз. На аэродроме пилоты
забаррикадировались в кабине и.. уползли через нижний люк, оставив
пассажиров на произвол "захватчиков". Не герои... Хорошо хоть пираты вообще
оружия не имели, да и в принципе оказались славными от природы парнями.
Обыкновенные молодые искатели приключений, наш Саша, если и имел о политике
понятие чуть больше овцы, но не намного. Бежал от скуки обыденной жизни и
работы. Как делают "хиппи" на Западе. Получил всего восемь лет зоны и уж так
был благодарен доброму дяде-следователю... А его неосторожный напарник Гена
Шелудько схлопотал себе почти вдвое больше (15 лет), потому что когда
прокурор Пономарев, уважаемый "Шкаф" (не шутка по Чехову, настоящее
зэковское прозвище), редкостный, по правде сказать, болван, завопил на
процессе: "Советская власть дала им все. Она уничтожила безработицу" - Гена
неосторожно "венькнул": "Ну и что? Гитлер тоже уничтожил безработицу".
Приумножая знания, приумножаешь скорбь свою, Гена!
Забавные детали из рассказов Загирняка. По его словам, пассажиры были
довольны приключением: за границей побывали, кока-колу попили...
Протестовали двое. Одна - симпатичная девушка с комсомольским значком
внушала Саше: "Зачем ты глупостями занимаешься? Пойдем лучше вдвоем вон в
тот лесок" (самолет уже стоял на полосе в Хельсинки). Правда, ее решимость
пожертвовать своей женской честью ради спасения его комсомольской души
снизилась, когда он предложил вместо лесочка использовать свободный отсек в
этом же самолете... Вторым героем оказался пожилой человек, кричавший на
"угонщиков": "Я не позволю собой распоряжаться. Я - офицер-десантник". Саша
удовлетворенно вспоминал, как усмиряла офицера молодежь с авиалайнера:
"Папаша, заткни пасть! Ты уже жизнью попользовался, а мы еще жить хотим!"
Кончилось пререкание грустно. Чтобы пассажиры не страдали от духоты,
угонщики открыли задний люк, и герой-десантник выпрыгнул в него и, видимо,
сломал или вывихнул ногу.
"Хожу я возле самолета с гранатой, а он в пяти шагах от меня еле
отползает, старый пердун! А если б у меня на самом деле было оружие?.."
Саша Загирняк высок, светловолос, голубоглаз - типичный славянин,
только нос с горбинкой. Когда я обратил на эту деталь, он пояснил:
- В милиции сломали. Я приехал к сестре в Ленинград - в ПТУ поступил.
Хлопцы из класса попросили: Сашко, подержи на квартире магнитофон, в общаге
держать не положено. А на самом деле они маг у какого-то пьяницы
позаимствовали на бульваре. Он сделал заявление. Вызвали меня в отделение,
завели в пустую комнату вчетвером, стали "пятый угол" показывать. Я упал -
они ж здоровущие, мент саданул меня ногой по лицу, вот нос и сломался. Потом
на следствии выяснили, что я ни в чем не виноват, отпустили без никаких, -
вдруг оживился. - Когда нас из Хельсинки этапировали, я думал, в ГБ-то уж
насмерть забьют... Если, думаю, выйду живым - все расскажу, про нас уж
наслушался в Финляндии по радио: "Скандал вокруг учебной гранаты"... Только
б выжить! Следователь сразу спрашивает: "Вы чего такой напряженный?" Как
понял - захохотал: мы, говорит, не ваша е....я милиция, в ГБ правду и без
побоев узнают.
Второй "беглец за границу" за "отвальным" столом - Майгонис Равиньш.
Ему примерно 23 года... Рассеянный, полуглухой, с большим прямым носом и
мечтательными серыми глазами, упрятанными за большими очками, этот латыш
похож на интеллигента из старинного водевиля. На самом деле, он вполне
пролетарского происхождения, к тому ж - увы! - предки Майга воевали в
печально известных полках красных латышских стрелков, лейб-гвардии Ленина и
Троцкого. Но Майг по секрету делится, что его бабушка согрешила с хозяином
имения, бароном Корфом, и, возможно, крестьянин Равиньш только прикрыл
баронские шалости. С одной стороны, Майг огорчен, ибо в качестве
правоверного латышского националиста он - пылкий германофоб. С другой, иметь
Корфов в родословной - тоже не баран чихнул. Юношей, работая на заводе,
прикрепил к заводскому стенду "Наши лучшие люди" портрет погибшего в
заключении президента независимой Литвы Ульманиса (это рассказывал Бабуру
гебист). Возможно, но все равно этот поступок был типично мальчишеским
озорством: до посадки не было у него политических взглядов. Никаких. За
границу решил сбежать не из-за политики, а "чтобы мир посмотреть и себя
показать". Планом поделился с дневником, забросил его в сумку и отправился в
Карелию. Идея была - завербоваться на лесозаготовки и заодно присмотреть
дыру в границе. В вагоне к нему подошел погранпост: "Погранзона - ваш
пропуск". Майг не слышал никогда о существовании погранзоны! Отвели его на
заставу, изъяли дневник, прочитали "задумки" и отправили в Ленинград. А
здесь, естественно, предпочли пустить по статье не "за незаконный переход
границы" (до 3 лет), а по "измене Родине" (до расстрела включительно) - т.
е. припаяв Равиньшу "политику".
- У меня голова ломалась. Спрашивают, а я не понимаю - о чем? Думаю,
думаю. Все ночи в камере над политикой думал. Чтоб умное им ответить. Книги
стал читать, чтоб понять, о чем они говорят...
Неполитическая суть мышления Майга была настолько ясной даже
Ленгорсуду, что дело окончилось невероятным парадоксом: судьи оставили
квалификацию дела по "измене", но приговорили всего к 5 годам лагерного
срока (вдвое "меньше наименьшего" по этой статье и всего вдвое больше, чем
по правильной квалификации - "незаконный переход границы через покушение").
Для Равиньша заключение стало в какой-то степени благом: многому
научился. Но кое-чему этот молодой и наивный латыш научил меня самого.
Вот пример. Как-то я рассказал В. Осипову, как после убийства летом
1918 года в Петрограде комиссара по делам печати Володарского плебейские
массы возжелали по "парижскому образцу 1792 года" на улицах линчевать
"всякую контру". Петроградские лидеры большевиков остановили преступников
(решающую роль, видимо, сыграл руководитель ПетроЧК Урицкий, сам, кстати,
скоро убитый террористом). И тогда в город на Неве пришла телеграмма из
Кремля, от великого гуманиста: "Это невозможно! Инициатива рабочих
совершенно правильная..." и далее нечто насчет необходимости развязать
массовидный террор (так и сказано! Новое в словаре живого великорусского
языка!)
...Майгонис, оказывается, услышал наш разговор с Осиповым и решил меня
проверить. Достал в библиотеке томик Ленина, нашел цитату...
- Миша, мы осуждаем: на спецу Валентин Мороз ругается с товарищами!
Мороз, однако, сидит второй срок, с администрацией вел себя прынципиально.
Но за резкие слова к товарищам мы его осуждаем. Но кто такой Мороз по
сравнению с этим эвропейцем! - он ткнул крепким пальцем в текст. - Вы
читали?
Я-то, конечно, читал... Про "иудушку" Троцкого и "интригана и подлеца"
Радека, про "старую бабу" Позерна и "дуру петую, махровую" Чужака и уж
конечно - про "штрейкбрехеров революции" Зиновьева и Каменева. И, признаюсь,
нисколько это меня не задевало. Во-1-х, наверно, жуткие прохвосты собрались
возле т. Ленина, и радовало, что хотя бы он сам знал им цену. А, во-2-х, по
сталинским меркам уже и то казалось гуманным, что за руганью не следовал
немедленный застенок...
...В романе дю Гара "Семья Тибо" кто-то говорит: "Ленин - диссидент".
Так вот, поварившись в диссидентском котле, уверенно могу сказать: о
товарищах так выражаются в этой среде уж самые последние прохвосты. Майгонис
Равиньш, не окончивший среднюю школу, учил меня чувствовать новые оттенки в
истории революции.
"Отвальный пир"
Напряженно радостен был тот вечер. Даже надзиратели, подойдя к нашему
столу, улыбались. Для порядка буркнули: "Не задерживайтесь" - и ушли. Тоже
люди, да и наряд хороший. Днем вот дежурили другие, и верзила Лоскутов,
дебил, алкаш и мечтательный сладострастник, конвоируя меня в ларек (купить
продукты на дорогу), интересовался:
- Вернешься к нам, Хейфец?
- Нет, мне сюда дороги больше нет. Только на особый режим...
(Рецидивистов-"политиков" сажают на особый, на "спец").
Лоскутов медленно переварил сказанное и одобрительно гыкнул:
- Я же говорю: вернешься. У тебя морда такая.
Какой комплимент, а?!
Как говорится в анекдоте - еще один пустячок, а приятно... Зиненко
распорядился продать мне продуктов на дорогу вдвое меньше, чем принято по
норме (в общем итоге вышло потом по 10 копеек на день!). Я кайфовал: видать,
в печенках засел у гражданина капитана! А ведь личных конфликтов у нас
никогда не было - "даже совсем наоборот", как выражались в таких казусах В.
Ленин и И. Сталин. Как-то я сунул "в подарок" пану капитану пачку импортных
лезвий, изъятых из посылки (зачем они мне в зоне-то?) и все остальное
получил нетронутым. А все ж интуитивно, нутром, не любил меня начальник - и
за дело, признаю, не любил, за дело!
Тосты, тосты чаем... Рыдает друг, старый бандеровец Алексей Свиридович
Степанюк: "Зовсим я один остався. Хведю Дроня увэзли, Артэма Юскевича
проводил, теперь вот Михася... Мы сусиди вже десять роцив". Ребята
улыбаются: я в этой зоне меньше двух лет, совсем потерял дед память за 23
лагерных года. Степанюк тихо рыдает. Передаю заботу о нем Сергею Солдатову.
Конкин произносит старый грузинский тост: "Чтоб ты умер в 150 лет, и
чтоб ты не умер, а чтоб тебя зарезали, и чтоб зарезали из ревности".
Серьезен Пэнсон: "Чтобы ты уехал в Израиль!" Тревожится друг-сионист, как бы
я не свернул в Штаты... Не боись, Боря!
Вдруг лагерное радио гремит:
- Осужденный (ударение - на первом слоге!) Хейфец - срочно в штаб.
На всякий случай до штаба меня провожает новичок, необычный гость за
нашим лагерным столом -"бытовик-политик" Борис Цимбал. Он-то и заменил меня
за станком в цеху. В лагерный верх его допустили благодаря рекомендации
Саранчука: "Пан Эдик Кузнецов держал его на спецу среди своих". Но все ж...
Сложность в том, что в кармане у меня записка, тайно вытащенная
Равиньшем из карцера (он только что кончил "сутки" и угодил за стол прямо из
карцерного барака). А вдруг меня зовут на внезапный обыск, а Цимбал
провожает, чтоб я по дороге ничего не спрятал?
Все-таки при входе в здание штаба я сумел незаметно для провожатого
опустить эту записку в урну для мусора. Вызвали, оказывается, чтоб я
присутствовал при обыске моего тряпья. Я отказался - "смотрите сами..."
Ничего они смотреть не будут: начальство ихнее уже ушло. Выходя, незаметно
извлек записку обратно. Полезный, не раз испытанный мною в зоне
краткосрочный тайник - стоящая на виду у всех мусорная урна.
Отступление о бытовике-политике
В тот вечер рассказал мне Боря Цимбал свою историю - весьма типичную,
как я понял потом, потолкавшись по бытовым тюрьмам и этапам.
- Рано пошел работать: мама парализованная, денег всегда не хватало. А
тут вызывают в военкомат, предлагают идти учиться на шофера III класса. Я
уперся: работаю подсобником на стройке, помогаю семье кормиться, деньги
очень нужны... Военком объясняет: курсы эти - не по твоему выбору, а по
нашему направлению, армии это нужно, значит, прежняя работа будет тебе
платить 75% заработка. Это другой коленкор: конечно, на самом-то деле я
хотел получить специальность. Пошел учиться. Прихожу на прежнюю работу за
получкой -нет ничего: "Бухгалтерия не начислила". Я - к военкому. Он
позвонил, выяснил: помесячных выплат не будет, бухгалтерия сразу начислит
зарплату за пять месяцев по окончании курсов. Ладно... Курсы кончились -
денег опять не платят. Иду к военкому. Он опять звонит. Со стройки ему
отвечают: Цимбал у нас не работал, направления из военкомата на него мы не
получали, в отделе кадров про него ничего нет. Я обратился в суд. На суде
все свидетели с работы говорят - такой не работал. Суд в иске отказал. Я
обиделся и пошел воровать.
Последний глагол Борис вытолкнул из себя смущенно. Значит, вор не
совсем натуральный. Он высок, строен, в плечах широк, лицо чистое,
симпатичное, карие глаза - с мыслью. Мало похож на "кадрового вора". А ведь
за воровство сидел на "особом"! Это значит - уже имел как минимум три-четыре
приговора. Мне он понравился еще тем, что хорошо работал у станка, что не
слишком свойственно вору, и главное - что не матерился (я скверно переношу
мат, и в этом ракурсе - плохой сокамерник).
В день, когда его этапировали к нам со спеца, я как раз вышел с вахты,
с последнего свидания с женой. Зиненко лично явился понаблюдать, не выпадет
ли чего из моего заднего прохода. (Жена в это время полчаса стояла голая,
пока надзирательница, толстая Машка, прощупывала каждый шов в ее белье.
Завершила Машка осмотр, приподняв жене груди, сначала правую, потом левую -
не подклеено ли что-нибудь снизу.) После чего начальник режима пригласил
побеседовать, "почему вы не посещаете политзанятия..." В принципе тема
начисто не должна интересовать зону, которую я покидаю через две недели.
После меня к Зиненко завели только что прибывшего с этапа новичка, этого
самого Цимбала, потом - Сергея Солдатова, тоже "поговорить о политзанятиях".
Ох, какой мастер оперативной работы наш пан капитан! Сразу ясно: новичка
позвали вербоваться, а мы с Сергеем - это "прикрытие"...
Ну, мы тоже проверили новичка...
- Тебя зачем режимник звал?
- -Он у вас что, тронутый? Я еще в барак зайти не успел, он меня
вербует...
С тех пор Борис пользовался нашим доверием.
...- Борис, а зачем прорабу и бригадиру показывать в суде, что ты у них
не работаешь?
- Комбинация такая: направление из военкомата выкинули, пять месяцев на
меня шла зарплата, ее делили, видимо, с кадровиком... Я разозлился:
подсчитал примерно, на сколько меня ограбили - и примерно на эту сумму
почистил государственный магазин. Рассчитался как бы... И попался. На суде
рассказал мою историю. Судья проверил, узнал, что я говорю правду и выдал
минимум по статье- два года. Дальше... Колония малолеток - только я прибыл,
ребятня уже в побег готовится. Все же "на слабо" идет. Пошел я, конечно.
Снова попался, а уж мне восемнадцать отбило, за побег добавили положенные
три года - и во взрослую зону.
(Борис с увлечением рассказывал, чем они в той зоне занимались, но я
подзабыл этот рассказ. По его словам, нормы установили настолько
невыполнимые, что сачковали практически все.)
-... Я решил - чего барахтаться, надо сразу садиться в ШИЗО, все равно
этим дело кончится. Меня оттуда в ПКТ перевели. Оно забито - человек
пятнадцать сидит. И один из них, старый вор, подсказал ход: мужики, бросайте
на зону антисоветские листовки! Явится ГБ, дадут вам новые сроки, кого-то на
строгий, кого-то на спец, но это будут не наши, а политические лагеря, а у
политиков в зонах - райская жизнь: не работают, только в шахматы играют. Ну,
изготовили мы листовки, кинули на "запретку", нас оформили как политиков:
кому-то шесть лет добавили, а мне вот семь почему-то. И на спец сразу!..
(А что "почему-то": на спецу начальству здорово нужны рабочие руки,
шлифовать хрустальные подвески для люстр.)
Взяли его из дому в 17 лет, вернется в 29. Вряд ли раньше.
...На память он подарил мне красивую кожаную сумку: "На воле может
пригодиться". Ее отобрал на последнем шмоне надзиратель - как сам признал,
"по личному указанию режимника".
Катынский лесник
В последний вечер в зоне я жадно метался от человечка к человечку -
прихватывал информацию, которую не успел добрать для своих книг за четыре
прошедших года. Расскажи, расскажи... Гимпутас, литовец, отбывавший 32-й год
в зоне (за партизанское движение и постоянные побеги), рассказал, как
написал письмо Брежневу - кровью из вены. Клялся в нем, что никогда не
отречется от независимой Литвы и католической веры! Успел прочитать текст на
собрании заключенных в клубе, пока начальство не успело сообразить, что
происходит, и посадить его в карцер. После Гимпутаса отыскал толстомордого и
плечистого экс-полицая Олексу Макогона.
- Олекса, есть дело. Не помнишь, как была фамилия у лесника из Катыни?
- Не помню. Надо наших, с Владимира которые, спросить.
...Года три назад мой первый лагерный друг, Дмитро Квецко ("Украинский
национальный фронт", Иваново-Франковщина), рассказал: когда сидел во
Владимирской тюрьме, там был отделенный от всех таинственный старик. "Никто
из зэков не знал его имени. Бывало, раз в году увидят на прогулке"...
Информация про "старика" мне запомнилась. Однажды я рассказал про него
Артему Юскевичу (Эстонское демократическое движение), и вдруг в беседу
вмешался бригадир, бывший, по его собственному признанию,
фельдфебелем-эсэсовцем, Шеститко.
- Тоже мне тайна. Знаю я этого старика. Его потом не так уж и стерегли,
срок-то кончался... Нас с ним один раз вместе в баню запустили. Это лесник
из Катыни...
(Далее в этом месте рукописи следовало изложение различных версий
"катынского преступления", и рассматривались варианты убийства польских
офицеров в 1941 году - либо по общей директиве об уничтожении зэков в
тюрьмах, если их не успевали эвакуировать от наступающего вермахта - старики
рассказывали, что в том году от западной границы до Москвы лежали в тюрьмах
целые гетакомбы поспешно расстрелянных зэков, даже подследственных, т. е.
формально считавшихся вообще невиновными. Старики видели их своими глазами -
на уничтожение трупов у НКВД не хватало времени, и немцы, придя в тот или
иной город, устраивали показательные выставки. "Так что, если это было в
41-м, - писал я, - то история была обычная советская, и вмешиваться в наши
внутренние дела мы никому не позволим. Но вот из-за некстати подвернувшихся
поляков начались неприятности". Все это цитировать в книге сегодня, когда
известны протоколы Политбюро ЦК ВКП (б) бессмысленно. Разбиралась,
естественно, и версия, оказавшаяся позже верной: о расстреле поляков в 1940
году. Вот по этому поводу я сочинил некое рассуждение, которое, пожалуй, все
же стоит процитировать:
"Существует почти каноническая версия об отличии советских лагерей от
гитлеровских. Советские были трудовыми, люди там гибли массам, но не столько
от казней, сколько от голода и страданий. Поскольку начальство было
заинтересовано в получении продукции от лагерных предприятий, у зэков
оставался шанс выжить. А в гитлеровских лагерях смерти узников только
убивали - таково было их назначение. Ergo, в ССР было немного, но получше!
Но ведь свидетели преступлений ГУЛАГа все вышли только из трудовых
лагерей! Таких и у Гитлера приходилось по 10-15 на каждый лагерь смерти...
А из советских лагпунктов смертников не мог никто вырваться - так они
были задуманы. Это была тайна высшей категории секретности. Даже в Германии,
даже евреи не верили, что устроены специальные места, где их умышленно, без
всякого повода, уничтожают. Как сказал будущий нобелевский лауреат Эли
Визель своему отцу, когда им, свежим этапникам в Освенцим, кто-то из
надзирателей объяснил назначение дымящих на их глазах крематориев: "Папа,
этого не может быть. Мы живем в XX веке". Если бы Германия не проиграла
войну, про существование Майданека, Треблинки, Штутгофа никто б не узнал!
Был бы просто статистика: в концлагерях погибло столько-то миллионов...
Так вот, по аналогии - а где те пункты в СССР, куда точно так же
свозили зэков исключительно на истребление? Те, кто получил "десять лет без
права переписки"... Где те массовые захоронения, подобные Катыни, в которых
захоронены не поляки, а свои граждане, расстрелянные по тому же самому
стандарту и образцу?")
... Катынский лагерь был расположен не слишком удачно: в населенной
местности. И нашелся свидетель, который видел, кто уничтожал польских
офицеров, - местный лесник. Наверно, рассказал об увиденном жене - почему
арестовали ее, Шеститко не знал. Почему их не расстреляли, тоже непонятно,
их просто изолировали друг от друга, от детей и от остального мира, включая
в него политзаключенных Владимирской крытой тюрьмы.
- Старик жаловался, - рассказывал Шеститко, - хоть бы про детей кто
сказал, живые ли. А про жену ему сказали: умерла в камере.
...Наутро я нашел Олексу Макогона: старый полицай занимался самым
предосудительным для зэка ремеслом в зоне - "боронил запретку", сторожевую
полосу вдоль лагерного забора. Увидев меня, остановился, подтер пот ладонью
с покатого лба:
- Не-е-е, Михаил. Никто не помнит лесниковой фамилии, Ни к чему нам
было. Да и умер он.
- Точно умер?
- Ага. За две недели, говорят, до конца срока, - он сделал жест толстым
кривым пальцем книзу и добавил: - Может, его того?
(Уже в Израиле я прочитал в "Русской мысли"фамилию "катынского лесника"
- Андреев.)
x x x
Радио объявляет отбой. Последнее - подхожу к Сергею Солдатову.
- Все запомнил? - спрашивает не без командирской суровости. - Смотри.
- Все. Меня знаешь.
- Ну, хоть ты не христианин, а позволь на всякий случай перекрестить на
прощанье.
Крестит.
- Это подарок, - протягивает эстонскую авторучку. - Чтоб на воле лучше
писалось.
"Лучшие их худших", как сказал Александр II о писателях.
Рукопись делается в ссылке, в городе Ермаке на севере Казахстана.
Параллельно с писанием тянется обычная жизнь: служба, чтение, прослушивание
иностранных и советских передач. Лагерное прошлое и ссыльное настоящее
естественно подверстываются и монтируются в голове.
Как раз в день, когда я писал о судьбе Бори Цимбала, прослушал передачу
"Голоса Америки". Инкор беседовал с каким-то московским судьей и оповестил о
неизвестном феномене советской жизни: "Мы в Америке наблюдаем постоянно
нарушение юридического правопорядка в делах диссидентов. Но рядом с ними
существует огромная сфера уголовного права, где в годы правления Брежнева
происходил прогресс и укреплялось право."
И мне захотелось поговорить немного как раз не о нас, о диссидентах или
о КГБ, а напротив - об обычном правопорядке и о работе простого советского
МВД и нормальном, а не политическом судилище.
Западным людям труднее всего, по-моему, дается понимание нормального
факта, что люди другой культуры хотят для себя абсолютно того же, что любой
европеец: мира: достаточно сытой жизни; справедливости и законности; короче
- прав человека. А ведут эти люди себя часто не по-европейски, потому что
"мировая деревня" находится, как ей историческим развитием и положено, на
низшей ступени культуры, но не на принципиально иной, а на низшей, и все
европейские народы прошли эту "восточную" стадию, и, кстати, не так уж
давно. Вот неопровержимый пример.
В сюжетном узле романа Р. Стивенсона "Катриона" преступление, что было
совершено лишь 200 лет назад в самой "продвинутой" стране тогдашнего мира -
в Британском королевстве. Убит террористом в Шотландии чиновник,
принадлежащий к могущественному клану Кэмпбеллов. По обвинению в убийстве
арестован член соперничающего клана Стюартов. К прокурору, расследующему
дело, явился персонаж (главный герой романа), который совершено случайно
видел подлинного убийцу, не имеющего к Стюартам отношения. Что делает
честный, подчеркиваю, прокурор, положительный персонаж? Он изо всех сил
пытается спасти от судебного убийства... свидетеля. И роман завершается
победой добра: свидетеля удалось вытащить из петли! А обвиняемого повесили,
насчет его судьбы сомнений ни у кого не возникало, кроме этого свидетеля:
ведь он был из клана врагов. Причем все знают, что он невиновен в убийстве..
Но даже его собственные родственники не сомневаются: его повесят. А как же?
Ведь он - из враждебного клана...
Вот эту ситуацию в собственном прошлом начисто забыли на Западе, хотя,
напоминаю, даже в Великобритании, родине современного либерализма, еще не
прошло с той поры двух веков. Исход любого дела, вовсе не только
политического, решают в судах многие факторы: социальные, хозяйственные,
родственные, национально-клановые... Только истина по делу в перечень не
входит - как не входила она в него два века назад в Великобритании.
И, пожалуйста, не придавайте преувеличенного значения профессиональной
и личной морали судейских персон: профессиональная добросовестность есть
личное достоинство юриста, но она имеет лишь косвенное отношение к его
принципам судопроизводства. К слову, судья в "Катрионе" изображен
Стивенсоном безупречно честным человеком. Да что "Катриона"? Вот вам рассказ
Паруйра Айрикяна, секретаря Национальной Объединенной партии Армении. "Я, по
правде, боялся, что приговорят к вышаку. Гебисты предупредили: "Будешь
"выступать" на суде - поменяем "семидесятку" на 64-ю, на "измену Родине" - и
расстрел!" Но решился - и сказал последнее слово по-нашему. И вот выходят
судьи из совещательной комнаты... Судья-женщина плачет, второй судья бледен,
как мел. Председатель начинает читать приговор, запинаясь, почти по слогам.
Понимаю. - смертный приговор!" А они - сбросили ему три года со срока,
запрошенного от ГБ. Сделали для Паруйра все, что могли! Но как мало могли -
плача, осудили его на десять лет.
Поймите ход моих мыслей правильно - и не преувеличивайте. Истина по
делу вовсе не исключается из судебных процессов в Союзе. Она только не
определяет исход процесса. Если достижению поставленной властями цели истина
поможет, ее несомненно используют - так бывает, и часто. Гебисты вообще
профессионально совсем не худо подготовленные юристы. Все определяется
глубинной связью между подлинной целью дела и истиной.
Вот пример. В зоне нередко обсуждали дело Петера Ментена, в прошлом
нидерла...
