Александр Жигарев. Анна Герман
страница №8
...вием споет ее. Ну а пока...Она вышла на сцену и сначала спела "Костыль". При всей близости
польского и русского языков она была не совсем уверена, что польская
аудитория сумеет глубоко понять смысл песни, поэтому вначале сделала свой
короткий перевод...
Нет, она не пела со сцены. Она трогательно и страстно рассказывала о
судьбе русского солдата - воина-освободителя. Анне показалось, что она
увидела слезы на глазах пожилой женщины в третьем ряду. Она украдкой
посмотрела в ее сторону еще раз и убедилась, что не ошиблась: женщина
вытирала платком глаза.
Потом была "Песня". Когда раздались аплодисменты и зал дружно
потребовал "биса", Анна почувствовала, что выложилась до конца и спеть еще
раз уже не в силах. Словно она сама была среди этих юных бойцов на поле боя,
где оборвалась их жизнь...
Так уж случилось, что из всех артистов - гостей фестиваля - цветы
преподнесли только Анне. Когда она возвращалась за кулисы, усталая,
измученная и все-таки счастливая, к ней подошла певица, с которой они раньше
были в добрых отношениях. На сей раз певица С. была не в духе и не скрывала
этого. Она так громко обратилась к Анне, что все присутствующие за кулисами
обернулись в их сторону:
- И сколько же ты заплатила за эти прекрасные цветы? Знаешь, милочка,
так ведь и разориться недолго, если будешь делать себе такие дорогие подарки
после каждого концерта!
Анна едва сдержалась, чтобы не расплакаться. Сколько труда положили
хирурги, чтобы вернуть ее, обреченную, к жизни! Сколько мужества и силы воли
потребовалось ей, чтобы вновь выйти на сцену! И как легко несколькими
бестактными и злобными словами горько обидеть своего товарища...
В Варшаве Анна позвонила в Министерство культуры и сказала сотруднику,
занимавшемуся организацией ее гастролей в СССР, что, к сожалению, по
состоянию здоровья она пока не осилит сольный концерт, что хорошо было бы
подключить к ней еще нескольких артистов. Сотрудник ответил, что в этом нет
проблемы и что дня через два он назовет ей других участников программы. Анна
искренне обрадовалась и танцевальной группе, которая включалась в программу,
и молодому способному певцу Анджею Домбровскому, с которым раньше не была
знакома, а только видела его по телевидению. В моднейших темных очках, с
хрипловатым голосом, быстрый и подвижный, Анджей представлял актерскую
манеру пения, он разыгрывал музыкально-сценические миниатюры в песне, и это
очень нравилось Анне. У Домбровского был и свой шлягер - песня композитора
Антони Копфа "До закоханья еден крок" ("До любви один лишь шаг"). Он, что
называется, быстро шел в гору, и ему прочили большое будущее.
В общении Домбровский оказался милым, деликатным человеком, немного
замкнутым, без тени самомнения и самолюбования. В концертах он проходил
хорошо, свои шесть песен исполнял с полной отдачей, радовался успеху, но
понимал, что главное в программе - Анна Герман.
Анну в те осенние дни Москва принимала восторженно. Любовь к певице,
восхищение ее мастерством и талантом, сострадание к ее мукам - все эти
чувства как бы смешались воедино, и их невозможно было разделить. Только
теперь Анна поняла, как она соскучилась по Москве! В ее душе вновь проснулся
"зов родины". Она возвращалась в свое детство. Во время встречи с Качалиной
и ее близкими были и объятия, и поцелуи, и слезы, и ласковые, утешительные
слова:
Ты совсем не изменилась! Все такая же, Анечка!
- И ты такая же, Анюта!
Еще во время первого приезда в Москву Анна познакомилась с симпатичным,
застенчивым юношей. Он старался быть полезным Анне, стремясь предупредить
каждое ее движение. От этого ей становилось неловко. Однажды они
разговорились, и Боря (так звали молодого человека) оказался превосходным
знатоком современной эстрады. Его познания удивили Анну, от него она сама
узнала много интересного и полезного для себя. Он работал продавцом в
маленьком магазине грампластинок на улице Герцена, недалеко от студии
звукозаписи фирмы "Мелодия".
И Анна искренне привязалась к нему. Она понимала, что и его
привязанность к ней не имеет ничего общего со слепым преклонением перед
кумиром. Он относился к Анне с огромной нежностью и заботой. Казалось, что
он предугадывает все ее желания, причем делает это тактично и ненавязчиво.
Он часто сопровождал Анну в ее прогулках по Москве, и Анне казалось, что они
знакомы долгие годы. И вот теперь - новая встреча. Борис покраснел, от
волнения поначалу не мог вымолвить ни слова, только смотрел на Анну
восхищенным взглядом. Вместе с Качалиной они отправились в Летний театр.
Если можно концерт назвать праздником, то таким праздником стал ее
первый концерт в Москве. Анна вышла на сцену и почувствовала огромное
расположение к себе всех собравшихся в Летнем театре сада "Эрмитаж". Стояла
такая тишина, что было слышно, как муха пролетит. Но эта тишина не
сковывала, а ободряла и вот-вот была готова прерваться громом
аплодисментов... Они раздались после первых же приветственных слов на сцене,
после первой песни, которую спела Анна. Эти аплодисменты перекатывались от
песни к песне.
Анна спела несколько лирических польских песен, среди них "Человеческую
судьбу", которую здесь уже хорошо знали, и на первых же тактах раздались
аплодисменты. Спела "Костыль", "Песню". И еще несколько своих песен: "Это,
наверное, май", мягкую, лирическую, и ту, на стихи Станислава Рышарда
Добровольского, - о любви человека к родному дому, которую она уже однажды
спела в Польше.
Закончила она концерт старинным русским романсом "Гори, гори, моя
звезда". Когда Качалина до концерта узнала, что Анна собирается исполнить
этот романс, то несколько удивилась.
- Как, ведь он же мужской, у нас привыкли к мужскому исполнению!
- Теперь уж ничего не поделаешь, - улыбнулась Анна. - Придется
выслушать и женщину.
Откровенно говоря, Качалина, которая очень высоко ценила дарование
Анны, ее способность находить самые неожиданные повороты во время исполнения
традиционных песен, ее находки на "проторенных дорожках", и та была приятно
удивлена новой трактовкой знаменитого романса. Анна пела его с затаенной
страстью и в то же время с такой нежностью, сердечностью и такой щемящей
надеждой на счастье.
После концерта Анна не чувствовала особой усталости и потому охотно
согласилась поехать к Качалиной домой, чтобы в узком кругу друзей и знакомых
отметить начало гастролей и поговорить о предстоящих записях. Однако
совершенно неожиданно в этот вечер она услышала и несколько не совсем
приятных слов. Ведь песня ленинградского композитора, которую она спела в
концерте (причем спела "здорово", друзья так и говорили - именно
"здорово"!), сама по себе была примитивна и по музыке, и по оркестровке, и
по тексту - традиционной мелкотемной любовной лирике.
- Такие песни сейчас не поют, - говорили Анне. - Они никого не трогают.
Конечно, твое исполнение может вытянуть любую дребедень...
- Но позвольте, - пыталась защищаться Анна, - мне для программы очень
нужна такая песня. Она легкая, слушатель отдыхает. А то у меня все номера
какие-то мрачные: люди хмурятся, даже плачут. Вот, скажут, какая она - Анна
Герман! Пришли на концерт развлечься, а уходим со слезами...
И тут же начала хвалить селедочку и пироги с капустой, которые в Польше
часто вспоминала. Потом перешли к самому главному - предстоящим записям на
фирме "Мелодия".
Там, на улице Станкевича, Анна впервые увидела композитора Александру
Пахмутову и поэта Николая Добронравова. Она и раньше слышала много песен
Пахмутовой и Добронравова. Они нравились ей своим светлым оптимизмом,
бодрым, жизнерадостным настроением, высокой профессиональной отточенностью.
Но Анне казалось, что это не ее песни. Она считала себя певицей глубоко
личной, доверительной лирики.
Песня "Надежда", клавир которой она прочла еще в Польше, опрокинула эти
представления. "Надежда" сразу же показалась ей ее собственной песней, как
бы написанной лично для нее: тут, словно в капле воды, отразились ее
переживания и надежды. Почему-то она подумала о геологах, о том, кем бы она
могла стать, но не стала. Сейчас Анна слушала "Надежду" в авторском
исполнении. И видела не только безусловно выдающегося композитора, но еще и
очень доброжелательного, мягкого, умного человека. Пахмутова называла
польскую певицу "Анечкой" и, показывая песню, не пыталась навязать свое
мнение, а как бы советовалась с Анной, в свою очередь полностью доверяя ей.
На записи "Надежду" Анна спела быстро и легко, почти "без голоса", как
сказала потом Качалина. Записала песни Оскара Фельцмана "Ты, мама" и Романа
Майорова "Незабытый мотив", несколько польских песен в переводе Асара
Эппеля. И тут, так же как в Варшаве, в комнате звукорежиссера толпились
почти все, кто находился на "Мелодии" по делам или работал на студии.
Пан Станислав слонялся без дела. В Польше от него требовалось искусство
дипломата, чтобы уговаривать хорошо зарабатывающих музыкантов отправиться из
столицы в провинцию, организовывать концерты на лучших площадках. Впрочем,
администраторы филармоний и так имели все основания надеяться получить от
выступлений Анны хорошие доходы, поэтому они предоставляли в ее распоряжение
лучшее, что имели. Здесь же, в Москве, какая-то огромная волна вырвала
подопечную из его рук. Он "потерял управление" и теперь с недовольным лицом
сопровождал Анну на концерты и с концертов, на "Мелодию" (там он сидел,
приткнувшись в уголке).
Пан Станислав оживлялся только во время беспрестанных атак на Анну
журналистов. По просьбе певицы он всячески "оберегал" ее от интервью, бесед,
пресс-конференций. Вообще Анна не жаловала журналистов, точнее, не любила
отвечать на вопросы. Она справедливо считала, что лучшее интервью - это
работа, песня, которая говорит сама за себя. Что же касается Станислава, то
перепалки с журналистами стали для него отдушиной среди безделья. К тому же
импресарио без конца обижался на Анну за то, что она отказывалась
присутствовать на банкетах, приемах, обедах в ее честь. Приглашения сыпались
как из рога изобилия. Но она их неизменно отклоняла. Она трезво отдавала
себе отчет в том, что ее физических сил едва хватает на выступление в
концерте и на работу над новыми песнями. А это в ее жизни было самым важным
и необходимым. Она ехала на студию грамзаписи "Мелодия", часами могла сидеть
у пульта, внимательно наблюдая за тем, как настраивается оркестр, слушая,
как звучат скрипки, трубы, ударные. В эти часы певица жила в мире, где
властвует, рождается и звучит музыка, где люди объясняются между собой не на
привычном языке, а музыкальными фразами.
По радио передали "Надежду", и Анна начала получать в концертах большое
количество записок с просьбой спеть эту песню. За короткий срок она
отрепетировала "Надежду" со своим ансамблем и теперь, к огромной радости
зрителей, исполняла ее под конец программы,
Когда они поехали по стране, пана Станислава стали буквально разрывать
на части администраторы филармоний. Они предлагали по пять, шесть концертов
в день с короткой программой. При этом назывались такие цифры, что у
Станислава начинала кружиться голова. Он приходил к Анне кроткий как овечка,
сладкий как мед, извивался, льстил, нежно уговаривал принять предложения.
Потом терял терпение, истерично бил себя в грудь, угрожал, но всякий раз
уходил ни с чем, столкнувшись с железной волей певицы и актрисы, пожалуй,
больше всего уважавшей ту самую публику, перед которой ее призывали
выступить и обмануть ожидания которой она не могла. Петь в полную силу она
была в состоянии, давая лишь один концерт в день.
В поездке Анна почувствовала себя совсем плохо: нестерпимо болели руки
и ноги, голова теперь уже постоянно была как будто скована железным обручем.
Каждое выступление казалось последним. Выйти на сцену еще и завтра? У нее
просто не хватит сил! Вероятно, придется отменить гастроли... Никто вокруг
ее не понимал и не жалел. Качалина с Борей остались в Москве. Станислав
ходил злой и раздраженный. Анну жалели случайные знакомые - поклонники,
неизвестно каким чудом пробившиеся к ней, уборщицы в гостиницах, дежурные на
этажах... Они читали в газетах, слышали по радио о катастрофе на дороге в
Италии, видели Анну вблизи, уставшую, с измученными, больными глазами...
А Станислав и музыканты? Они видели Анну на сцене - веселую, вроде бы
вполне здоровую, полную энергии, улыбающуюся, готовую петь на бис, неохотно
оставляющую сцену для танцевального номера и Анджея Домбровского, И почти
никто не отдавал себе отчета, что на сцене - мужественный человек, великая
певица, только на время концерта забывающая болезни и страдания. Разрыв со
Станиславом стал неизбежен. Анна прекрасно это понимала. И в душе жалела об
этом. Как импресарио его можно было понять. Формально он заботился о ее
заработке и благополучии, это ведь его профессия, и в этом смысле он
безупречен, но как человек...
xxx
Какой мерой можно измерить искреннюю любовь тысяч зрителей к ней, Анне
Герман, - певице, которая преданно служит искусству, отдавая всю себя без
остатка, черпая в этой любви новые силы? Если кто-нибудь просто спросил бы
ее: "Как дела, Анна, ты счастлива?" - она, пожалуй, ответила бы, что
счастлива. Потому что то, к чему она стремилась все эти долгие, вычеркнутые
из жизни пять лет, вернулось, и она по-прежнему в форме, любима и желанна,
поет и будет петь, пока бьется сердце...
Анна вернулась в Москву измученная. Наверное, такое длительное, почти
двухмесячное турне было бы не по силам и здоровому человеку - переезды,
перемены климата, огромное эмоциональное напряжение, На аэродроме ее уже
встречал редактор с телевидения.
Надо снять для "Голубого огонька" "Надежду".
- Может быть, в другой раз? - просит Анна. - Поверьте, я просто не в
состоянии двигаться.
- Пожалуйста, Анна, ответьте на просьбу миллионов! "Надежда" - самая
популярная у нас песня, и зрители хотят видеть вас на экране.
- Ну, хорошо, - соглашается она. - Я буду петь со своим ансамблем
"живьем".
- Что вы, что вы! - машет руками редактор. - Наша студия просто не
приспособлена для этого! Существует ведь превосходная фонограмма...
Как Анна не любит телевидение из-за этих вечных фонограмм, из-за
неприспособленности современных студий для честного искусства. Фонограмма -
убеждена Анна - это всегда обман, даже если она, как говорит редактор, и
превосходна. Ничто не заменит живого исполнения и естественного общения,
даже если технически оно будет выполнено хуже. Но что тут поделаешь?
фонограмма так фонограмма...
Прощальный ужин у Качалиной. Людмила Ивановна, Боря, еще несколько
друзей. Можно расслабиться. Выпить глоток шампанского, первый глоток вина за
много лет. Слегка кружится голова, но мыслям легко. Как здорово, что вот на
земле есть такие люди - искренние, верные, бессребреники. Наверное, им тоже
приходится в жизни нелегко. Но они умеют по-настоящему радоваться, дружить,
сочувствовать, отвергать. Они вне постоянной погони за материальными
благами, которые в состоянии дать современная цивилизация. И трудно сказать,
кто где приобретает, а где теряет. Вернее, сказать можно. И сейчас Анне было
просто очень хорошо.
- Ну, Анечка, приеду сейчас в Польшу, - говорила Анна своей тезке, -
лягу в кровать и буду отсыпаться, никакими калачами меня из кровати не
вытащишь.
- А я вот хочу нагрузить тебя клавирами, - весело отвечала Качалина. -
Столько у нас композиторов! И, представь себе, все хотят, чтобы именно ты
пела их песни.
Анна взяла с собой в Польшу все клавиры, которые ей собрала Качалина,
пообещав через несколько месяцев их просмотреть и написать свое мнение. Но
просмотрела их раньше - через две недели.
Она действительно улеглась в кровать: наступила разрядка, после
двухмесячного напряжения тяжелые травмы дали себя знать. Збышек заботливо
ухаживал за ней, оберегал ее сон. Врачи рекомендовали как можно больше
спать. Но всего через четыре дня Анна решила, что лежать больше не имеет
смысла - это значит сдаться болезни. И Анна занялась кулинарией. Она с
удовольствием делала салаты, варила борщ и даже попыталась приготовить
спагетти - излюбленное итальянское блюдо. Збышек хвалил спагетти, но она все
же усомнилась в его искренности...
Через неделю Анна затосковала по сцене и зрителям. Еще совсем недавно
она мечтала только о покое. Но пришел долгожданный отдых, а ей неймется
снова окунуться в работу.
Им наконец установили телефон. И в скором времени она об этом очень
пожалела. Телефон звонил не умолкая, в любое время суток. Звонки начинались
с семи утра и кончались поздно ночью. Звонили из филармоний, с телевидения и
радио, из фирмы грампластинок. Звонили композиторы (в основном молодые),
авторы текстов, музыканты, старые и новые знакомые. Сначала она охотно
отвечала на телефонные звонки. Потом стала уставать. А еще через несколько
дней смотрела на телефон с неприязнью: от него только и жди подвоха... В
конце концов было решено отключать телефон на ночь, а включать не раньше
десяти утра,
Анна решила в ближайшее время возобновить концерты, но скоро в который
раз убедилась, как трудно совмещать в себе талант певицы с талантом
администратора. Собственно говоря, таланта администратора у нее никогда и не
было. Она это понимала и не скрывала. Попыталась было возобновить переговоры
о "своем" музыкальном ансамбле, но встретила резкий отказ: "Пока у нас нет
возможности, нужны дополнительные штатные единицы".
Как же быть?!
- Поступайте, как все, - отвечали ей, - приглашайте музыкантов,
договаривайтесь об оплате. И в путь!
Легко сказать: "приглашайте музыкантов"... Вот где бы пригодились
организаторские таланты пана Станислава! Но он как в воду канул. Анна
попробовала найти другого импресарио. В основном это были пожилые люди, в
прошлом работники театров и оркестров, ныне пенсионеры, которые искали себе
удобное место, без выездов из Варшавы и желательно без особых хлопот. А с
Анной хлопот было предостаточно! Самое главное - надо было создать
музыкальный коллектив. Она позвонила Кшивке. Тот чудом оказался дома, узнал
ее сразу, искренне обрадовался и обещал помочь. Дня через два он
действительно позвонил: во Вроцлаве есть, пока что еще самодеятельный,
вокально-инструментальный ансамбль, но ребята играют очень здорово, так что
некоторые профессионалы могут позавидовать. Кроме того, они все без гроша в
кармане, хотят заработать, поэтому с удовольствием будут выступать с Анной,
вот телефон... Анна позвонила руководителю ансамбля и уже через десять дней
выехала во Вроцлав, забрав партитуры, чтобы тут же приступить к репетициям.
На месте все оказалось не так-то просто, хотя музыканты действительно
были превосходные. Прежде всего они хотели петь в концерте свои песни, в
основном написанные под влиянием модных американских коллективов. Эти песни
были полной противоположностью тому, что делала Анна, и в одном концерте два
разных репертуара явно не сочетались, Во-вторых, ребята отвергли
оркестровки, которые привезла Анна, и сели писать свои, превратив
традиционные песни в модные (но и сразу же пародийные) шлягеры.
"Ребятам не хватает вкуса! - с грустью думала Анна. - Такие виртуозы,
так здорово поют и играют! И такая самовлюбленность и самоуверенность..."
Анна попыталась им объяснить, что нельзя сочетать старое платье с новой
модной шляпой: это просто смешно. Но юные гении только рассердились в ответ.
- В общем, ребята думают так, - твердо заявил однажды руководитель
ансамбля, невысокий, чисто выбритый крепыш Марек Зелинский, - лучше
голодать, ничего не зарабатывая, чем изменить себе. Ну, предположим, мы
заработаем сейчас с вами несколько злотых. Но мы ведь не собираемся всю
жизнь аккомпанировать вам. А если мы будем играть так, как хотите вы, то,
чего доброго, про нас скажут - "нафталин", потом от этого прозвища уже не
отделаешься!
Время было потеряно. Анна возвращалась в Варшаву расстроенная и
раздосадованная. "Музыкантов нельзя ни в чем упрекнуть: они единомышленники,
отчаянно отстаивают свои, пусть и совершенно чуждые мне, взгляды. Они
называют таких исполнителей, как я, "нафталин". А что же будет через два-три
года? Может быть, попытаться петь, как они? Я ведь наверняка сумею..."
Как-то в США Анна на одном из приемов спародировала Эллу Фицджералд,
удачно скопировав манеру знаменитой джазовой звезды. Присутствовавшие на
банкете американцы были в восторге.
- Раз вы шаржируете, значит, и сами так умеете, - говорил седовласый
пожилой янки с сигарой в руке. - Не хотите поехать выступить в Лас-Вегас?
Докажем, что белые могут все!
В Лас-Вегас она, конечно, не поехала. И сейчас, возвращаясь ночным
экспрессом из Вроцлава, мучительно раздумывала, как же быть дальше. Смешно в
ее возрасте начинать все сначала, пытаясь угнаться за семнадцатилетними,
лишь бы продлить свое существование на эстраде. Нет, это не выход. Лучше уж
уйти вовремя. А как жить дальше?.. Нет, вряд ли она в состоянии заниматься
чем-нибудь еще, кроме пения. Так что пока надо работать. А завтра?! Ну, до
завтра еще надо дожить...
После многочисленных переговоров, при содействии друзей ей наконец
удалось собрать маленький ансамбль. Музыканты от сорока до пятидесяти,
побывавшие за многие годы своей артистической жизни во многих коллективах,
по тем или иным причинам вынужденные с ними расстаться, безразлично
относились к тому, что играть, где играть и кому аккомпанировать. Но играли
они вполне профессионально, хотя из зрительного зала смотрелись неважно. И
хотя мастерства им было не занимать, их равнодушие коробило Анну.
Неискушенные зрители не смогли бы уловить этого, но певица чувствовала это
равнодушие и не могла с ним примириться. На репетициях она пела в полный
голос, как на концерте. Ей хотелось вырвать у них хоть искру страсти,
порыва, увидеть отблеск огонька в глазах. Но все безрезультатно. Лица
музыкантов не менялись ни когда зал сотрясался от аплодисментов, ни когда
зрители неистово кричали "браво", ни когда пожилые люди утирали слезы и
засыпали Анну цветами. Все решилось само собой. Наступил сильный болевой
приступ - врачи советовали немедленно лечь в больницу. Анну колотило от
одной мысли, что ей опять придется дышать запахом лекарств и видеть шприцы,
бинты и гипсы. Она буквально вымолила разрешение лежать дома. Несколько
концертов пришлось отменить, и когда она через две недели вновь попыталась
собрать ансамбль, оказалось, что музыканты исчезли, словно их и не было.
Анна с удовольствием приняла приглашение военного оркестра выступить с
ним на сборных концертах, и на этих концертах она не только пела, но и
отдыхала душой. Пусть оркестр еще далек от идеала и не так современен, но
она знает, что там, за спиной, на сцене сидят люди с живыми сердцами,
горящими душами, живо реагирующие на каждый порыв певицы.
В конце декабря 1972 года, накануне рождества, ей позвонили из
Министерства культуры и предложили, нет, скорее, сообщили как о вопросе
решенном: в составе большой группы польских артистов она направляется с
концертами в Соединенные Штаты.
С одной стороны, она обрадовалась этому известию: может быть, за время
ее отсутствия наконец-то решится вопрос с оркестром. Откровенно говоря, ее
гастрольная жизнь на родине представлялась довольно смутно: военный оркестр
принимался за длительные репетиции новой программы, так что предстояло опять
искать безработных музыкантов. С другой - первая поездка в Америку оставила
в ее душе неприятный осадок: атмосфера постоянной спешки и напряжения,
равнодушия и делячества подавляла и угнетала. Но выбора не было - надо было
работать...
В Нью-Йорке, когда они прилетели, стояли трескучие январские морозы.
Если в Варшаве снег неожиданно растаял в самом начале января, то Нью-Йорк с
высоты напоминал огромный сугроб, весь исчерченный сплошными линиями улиц и
автострад. Их, как и в прошлый раз, поселили в третьесортную гостиницу,
плохо отапливаемую, и, как в прошлый раз, с самого начала был задан бешеный
темп, которому тем не менее надо было подчиняться. Больше всего Анна боялась
болевого приступа; ей казалось, что, заболей она здесь, через нее
переступят, забудут, раздавят.
Правда, импресарио был другой - моложавый человек с живыми черными
глазами, эмигрант из Польши. Он без умолку неуклюже и примитивно острил. Сам
громко хохотал над собственными нелепыми шутками и нисколько не смущался
абсолютного безразличия окружающих. Снова американские поляки до отказа
заполняли помещения, где они выступали. Снова Анна видела слезы на глазах
пожилых людей. Снова их приглашали на семейные ужины с надеждой услышать о
том, что происходит на бывшей родине. У Анны не было ни сил, ни желания
вести разговоры. Она ссылалась на плохое самочувствие (впрочем, это была
правда - на сей раз резко понизилось давление и непрестанно болела правая
рука). Однажды после концерта к ней подошел маленький рыжий человек в очках.
- По-русски понимаете? - поинтересовался он.
- Немножко, - ответила Анна.
- Я устраиваю сейчас русскую программу, - объяснил он. - И такая
певица, как вы, мне бы пригодилась. У нас прекрасные условия. - Он назвал
цифры. - Чтобы заработать такие деньги в Польше, надо надрываться пятнадцать
лет, а здесь - за полгода...
- Условия у вас действительно заманчивые, - холодно улыбнулась Анна и
заговорила на чистейшем русском языке. - Но я предпочитаю "надрываться"
дома. - Ею овладела настоящая злость. - Да я бы отдала все на свете, лишь бы
завтра же оказаться дома!
Человек раскрыл рот от удивления и, с трудом подбирая слова, начал
робкое наступление:
- Ага, я ошибся, вы подосланы из польского ГПУ... Пропагандой
занимаетесь? Поберегитесь!
Но Анна уже не слушала его, она резко повернулась и хлопнула дверью
артистической.
Что нравилось Анне в Америке, так это погода - она стояла необыкновенно
ровная, морозная, с неба падали большие хлопья снега. Анна жалела, что
практически нет времени пойти в театр или даже в кино, что опять она видит
Америку из окна автобуса.
Из Нью-Йорка она возвращалась в плохом настроении. Последние дни в
Америке тянулись особенно нудно.
На аэродроме Окенче в Варшаве ее встречал необычно веселый и счастливый
Збышек.
- Что случилось? - немного удивилась Анна. - Тебя повысили по службе
или ты выиграл в лотерею?
- Нет, - загадочно ответил Збышек, - я женюсь...
- Как? - поразилась Анна. - На ком?
- Все решено! Сейчас мы едем домой, завтракаем, а потом сразу идем
подавать заявление. - И уже серьезно добавил: - Ведь мы уже все обдумали,
правда?
- Правда, - ответила Анна. И подумала: "Милый, добрый Збышек, наша
любовь была такой трудной. Еще неизвестно, как бы все повернулось, если бы
не твоя преданность и поддержка. Я так хочу, чтобы ты был счастлив со мной!
Какой она станет, наша молодая семья? Будет ли у нас продолжение? Ведь мне
уже тридцать шесть, я еще не совсем здорова. Смогу ли я родить? А так
хочется иметь сына..."
Да, трудна и противоречива жизнь эстрадной певицы, у которой рабочее
время расписано на много месяцев вперед. И практически невозможно из этого
рабочего времени хоть чуточку вырвать для себя. Особенно нелегко решиться
иметь ребенка. Ведь это значит, что ты выпадаешь из привычного ритма больше
чем на год. Удастся ли его наверстать, удастся ли снова "попасть в обойму":
отставание на год - срок значительный. А может быть, это просто
преувеличение, может быть, год и не такой большой срок, ведь было пять лет
отставания, пять тяжелейших лет в жизни - и все-таки возвращение состоялось!
Вообще отказываться от привычного всегда трудно. Вчера, позавчера были
сцена, свет юпитеров, рукоплескания, уйма друзей и поклонников. И вот -
детский крик, пеленки, бессонные ночи, стирка, кухня. "Будничность и
серость?"
А может быть, в этой будничности и заключено подлинное человеческое
счастье?
Вопрос о "ее" оркестре так и не решался. Он тянулся бесконечно: то
казалось, что вот-вот все решится, но вдруг кто-то уезжал, кто-то терял
визу, кто-то требовал еще одной; бумаги кочевали по инстанциям. А она сидела
без дела, ходила по магазинам, стирала, готовила. К концу дня она
чувствовала себя разбитой и немощной. Иногда ей предлагали участие в сборных
концертах, и она с радостью принимала эти приглашения. Ей всегда доставалось
больше всего аплодисментов, и она искренне сокрушалась, что следующий
концерт не завтра, а когда - неизвестно. Анну неизменно приглашали на все
официальные торжества, посвященные важнейшим событиям в жизни польского
государства. Она приезжала на репетиции, терпеливо ждала своей очереди.
Музыканты из оркестров под управлением Ежи Мильяна и Стефана Рахоня
встречали появление Герман на сцене шумными одобрительными аплодисментами. У
нее сразу же загорались глаза, исчезало уныние. Но репетиции кончались, и
она ехала домой на трамвае, чтобы вернуться к домашним делам.
Композиторы, которые одолевали ее со времени первых успехов на эстраде,
казалось бы, до вчерашнего дня, неожиданно, как по команде, перестали
звонить. Она уже не выключала телефон после десяти и вздрагивала при каждом
звонке, будто сейчас услышит что-то очень важное для себя.
Однажды она сама набрала номера телефонов знакомых композиторов. Один
обрадовался или сделал вид, что обрадовался, обещал на следующий же день
заехать. Но не заехал. Другой язвительно заметил:
- Ну скажи, зачем тебе песни других? Ты ведь и сама очень мило
сочиняешь...
Единственным человеком, кто поддерживал ее, кто вел с ней конкретные
деловые переговоры, была Качалина. Ее письма - это и рассказы о популярности
песен в исполнении Герман в Советском Союзе и кропотливая работа над
дальнейшим репертуаром Анны. Она советовала обратиться к русским народным
песням и романсам, прислала некоторые клавиры, в том числе "Выхожу один я на
дорогу...", "Из-за острова на стрежень", знаменитые военные песни Матвея
Блантера.
Когда Анна начинала работать, для нее переставало существовать все, она
забывала про обеды и стирку и погружалась в мир страстей и человеческой
мудрости. Порой ее сердце сжималось: она думала об осени своей жизни и
своего творчества. Вот так, наверное, уходят со сцены все певицы, которые не
хотят уходить сами. Все меньше приглашений на концерты, а в один прекрасный
день их уже не будет вовсе.
Гость появился в дверях неожиданно, без предварительного телефонного
звонка. Збышек только-только уехал на работу, и Анна подумала, что,
вероятно, он забыл бумаги и вернулся. Нет, на пороге стоял Юлиан Кшивка -
одетый с иголочки чисто выбритый, пахнущий французским одеколоном.
- И так меня встречает знаменитая певица?! - закричал он, - Заспанная,
некрасивая, необаятельная! Вы что, на самом деле Анна Герман? Докажите!
Дайте автограф!
Анна заплакала, уткнувшись в лацканы его пиджака.
- Можешь ничего не объяснять, догадаться нетрудно, - говорил Кшивка,
отпивая кофе из маленькой чашечки. - Твоя беда, Анна, что ты дитя романтики,
тебе бы надо было родиться во времена Паганини...
Анна горько усмехнулась.
- Импресарио! Вот что! Пока ты не найдешь себе импресарио, до тех пор и
будут продолжаться твои беды. Ты посмотри на Сосницкую, ей в деловитости не
откажешь, в здоровье и таланте тоже. Муж - архитектор, бросил работу,
занимается только ее делами, иначе нельзя. Сейчас время деловых людей - в
политике, в экономике, в искусстве.
- Бот с ней, с Сосницкой, - вытирая слезы, ответила Анна. - Каждый
живет, как умеет. Вот у Збышека дядя в Бразилии, зовет нас туда. Знаешь, у
него там плантация, так что будем пасти овец...
- А что? - на полном серьезе отозвался Кшивка. - Не так уж и плохо...
Анна повеселела.
- Но пока суд да дело, я была бы тебе признательна за помощь.
- Брать тебя в нашу группу сейчас, когда ты по-прежнему считаешься
певицей номер один, он повторил еще раз: - номер один, - значит оказать тебе
медвежью услугу. Это была бы дурная сенсация: как, скажем, Пеле перешел бы
из сборной Бразилии в наш "Гурник". Постараюсь помочь тебе. И эта помощь -
импресарио.
Кшивка сдержал слово. Импресарио явился через месяц. Анна не смогла
встретиться с ним раньше. На следующий день после разговора с Кшивкой ей
позвонили из министерства и осведомились:
- Можете ли вы оставить свои концертные дела и выступить в программе
польской эстрады в Лондоне?
- Конечно! - моментально согласилась Анна.
"Какая-то ерунда получается! - подумала она. - Не могу договориться о
концерте в Ловиче*, а вот Нью-Йорк, Москва, Лондон - пожалуйста!.."
[* Маленький городок недалеко от Варшавы.]
В Лондоне Анна выступала две недели. За два дня до отъезда ей позвонил
английский композитор и продюсер Ричард Смайлз и предложил выгодный контракт
на полгода. Туда вошли бы и записи на пластинки и концерты.
- Я давно слежу за вами, - сказал Смайлз, - и восхищен вами и как
певицей, и как человеком. Мне очень нравится ваша манера, сам я тоже лирик.
Так что из нашего альянса могло бы что-нибудь получиться, что-то этакое
польско-английское.
- Я не могу вам сейчас дать ответ: должна посоветоваться в Варшаве.
Кроме того, у меня есть муж, и мы с ним никогда на такой долгий срок не
разлучались.
По возвращении Анна рассказала об этом предложении Збышеку, он нашел
его вполне приемлемым: какое-то время он бы тоже смог побыть с ней в Англии.
Анна позвонила Смайлзу, но оказалось, что тот тяжело заболел - обширный
инфаркт на сороковом году жизни - и, как сообщил его секретарь, надолго
вышел из игры...
И вот к Анне пришел импресарио от Юлиана Кшивки - хоть и пожилой (за
шестьдесят), но энергичный человек, знающий все ходы и выходы эстрадного
мира и весьма в этом мире уважаемый - пан Анджей. Он быстро нашел
музыкантов, в основном студентов музыкальных училищ, нуждающихся в деньгах,
веселых и трудолюбивых ребят, с которыми и Анне оказалось легко и весело.
Они выступали в основном в Варшаве и близлежащих городах, поскольку учеба в
училище не позволяла музыкантам длительные разъезды. Если раньше Анна
томилась от вынужденного безделья, то теперь ее график был заполнен до
отказа. Это ее очень радовало. Огорчало только отсутствие в репертуаре новых
польских песен. Вернее, они были, но в основном принадлежали самой Анне и,
естественно, с точки зрения художественной выразительности далеко не всегда
ее удовлетворяли. Но что поделаешь? Катажина Герт-нер теперь сотрудничала с
Марылей Родович. Северин Краевский тоже писал для Марыли и для своего
ансамбля "Червоны гитары".
Пришлось включить в репертуар новые песни молодых авторов, в основном
самодеятельных композиторов. которые поначалу нравились Анне, но после
двух-трех исполнений она в этих песнях разочаровывалась. Было видно, что и
слушателей они мало волнуют. Зато из Советского Союза приходили радостные
известия: "Надежда" становится действительно любимой песней, ее называют
явлением в музыкальной жизни 70-х годов. Об этом она узнала из писем
Качалиной, а также из многочисленных писем ее поклонников в СССР. В
некоторых было по нескольку строк: "Спасибо за "Надежду". Ждем вас в
Ленинграде"; "Когда слушаю "Надежду", радуюсь и плачу. В. Кирсанова,
Севастополь"; "Слушаю "Надежду" по радио, и как будто силы прибавляются.
Хочется жить и работать лучше. Ю. Смирнитский, Донецк".
Качалина сообщала, что получила написанные специально для Анны песни
композиторов Марка Фрадкина, Яна Френкеля, Арно Бабаджаняна, Евгения
Птичкина, что хочет записать в ее исполнении русские романсы. И вообще не
мешало бы приехать специально на "Мелодию" для записи пластинки. Легко
сказать, приехать! А как это сделать? У "Мелодии" ведь нет фондов для вызова
артиста из-за границы. Записи делаются только во время гастролей.
Но даже если бы Анна наскребла денег и поехала в Москву за собственный
счет, очень сложно было бы "влезть" в график советского коллектива, в
сопровождении которого можно эту запись осуществить. И эстрадный оркестр
Гостелерадио СССР под управлением Ю. Силантьева, и ансамбль "Мелодия" под
управлением Г. Гараняна имеют свои собственные графики - очень плотные и
насыщенные. Конечно, можно записать отдельно оркестровые фонограммы и
приехать только на наложение. Но с этим Анна не согласилась: она должна
слышать оркестр, петь вместе с ним, а иначе, по ее глубокому убеждению,
песня получается значительно хуже, чем могла бы быть. Переубедить ее было
невозможно.
Между тем началась подготовка к важному событию - Дням культуры Польши
в Москве, посвященным 30-летию образования ПНР. Шел январь 1974 года, а Дни
культуры планировались на конец апреля. По замыслу сценаристов и режиссеров
открытие празднеств в Кремлевском Дворце съездов должно было стать ярким,
красочным спектаклем с участием лучших артистов и коллективов Польши. Но, к
удивлению Анны, весь концерт, в том числе и ее выступление, пойдут под
фонограмму...
Петь под фонограмму не буду, - решительно сказала Анна режиссеру.
- Это почему? - удивился он.
- Потому что я вообще не пою под фонограммы.
- Но в данном случае придется, - быстро отреагировал он. - Все будут
петь под фонограммы, в том числе и оперные певцы. Так что для вас мы делать
исключения не собираемся.
- Тогда я не поеду в Москву! - решительно заявила Анна.
Через несколько дней начались звонки из Министерства культуры. Ее
уговаривали, объясняли, призывали к благоразумию.
- Поймите, что из-за одного вашего номера, из-за одной песни не может
ехать в Москву целый ансамбль! К тому же в связи с тем, что будет пущена
фонограмма и действие развернется очень быстро, у нас нет возможности
разместить на сцене музыкальный коллектив.
- Не надо оркестра! - ответила Анна. - Я согласна петь и под рояль.
- Под рояль?! - изумились на том конце провода. - Да это безумие! По
сравнению с тщательно отработанной фонограммой, учитывая последние
достижения в этой области... Это значит заранее обречь себя на неудачу!
- Я согласна рискнуть, - ответила она.
В Москве стояла ранняя весна. Солнце согревало землю. На бульварах
пробивались маленькие зеленые ростки. Ощущение весенней свежести бодрило и
волновало, придавало сил.
...Хотя Анне не раз приходилось участвовать в больших сборных
концертах, она не помнила такого обилия звезд в одном представлении.
Станислав Микульский, недавно сыгравший главную роль в популярнейшей картине
"Ставка больше, чем жизнь"; Бернард Ладыш - выдающийся оперный певец; Анджей
Хиольский - его коллега по варшавскому Большому театру; Эва Демарчик - очень
своеобразная темпераментная певица; Здислава Сосницкая, находящаяся на
вершине своей славы; Марыля Родович - эстрадная звезда первой величины;
ансамбль "Скальды", широко известный и любимый в Союзе; детский коллектив
"Гавенда", в репертуаре которого задорные и веселые песни о Варшаве;
ансамбль народной песни "Мазовше" имени его основателя Тадеуша Сигетинского;
Ежи Поломский.
В фонограмме все было рассчитано с математической точностью: и проход
артистов, и каждый номер, и даже время на аплодисменты. Зрители, сидящие в
зале, возможно, и не догадывались, что идет фонограмма, увлеченные концертом
- ярким, нарядным представлением, включавшим в себя и кадры документальной
кинохроники и специальные съемки. Со сцены шел поэтический музыкальный
рассказ об истории Польши, о польско-советском братстве по оружию,
закаленном в годы войны, об интернациональной солидарности людей труда, о
борьбе за мир.
Выход Анны был где-то в середине представления. Она вышла на сцену в
сопровождении аккомпаниатора и запела "Песню" на стихи Риммы Казаковой. И
эта скорбная, мужественная песня прозвучала здесь, в Кремлевском Дворце,
как-то по-особенному сердечно и торжественно. И грусть, и теплые нотки, и
радостный, светлый оптимизм - что все мы теперь можем жить и трудиться под
мирным небом и этим высшим счастьем мы обязаны тем, кто не вернулся с поля
боя, - и трогательное, нежное исполнение песни - все это заставило зрителей,
когда замолк последний аккорд, на несколько секунд застыть, чтобы потом
обрушиться восторженными аплодисментами.
Эти дни в Москве были какие-то особенные. Анна совсем не чувствовала
усталости. У Качалиной дома, на "Мелодии" она встречалась с композиторами, и
эти встречи были очень теплыми, доброжелательными, задушевными. Композиторы,
как правило, показывали Анне несколько своих песен и с надеждой смотрели на
нее, А песни ей нравились все без исключения. Это был талант Качалиной, так
умело подобравшей репертуар.
Представитель Госконцерта СССР сообщил ей: достигнута договоренность с
"Пагартом" о ее новых гастролях - в августе. Это было радостное известие,
потому что во время гастролей можно было и записать пластинку. Конечно,
опять голова кругом пойдет от множества организационных проблем: как найти
хороших музыкантов для этой поездки, отобрать репертуар, сделать
оркестровки, кого из артистов пригласить в программу? Ведь в ее распоряжении
только два-три месяца...
Помог новый импресарио. В Варшаве он организовал встречу Анны с
Понайотом Бояджиевым, гражданином Болгарии, женатым на польке и много лет
работавшим в известном варшавском коллективе. Понайот давно мечтал поехать в
Советский Союз, и вот теперь представлялась отличная возможность. Он обещал
подобрать музыкантов, сам был согласен написать оркестровки и вместе с Анной
подумать о репертуаре...
На сей раз с музыкантами повезло. Дело в том, что как раз август и
сентябрь - месяцы отпуска в варшавском Большом театре. Восемь музыкантов из
его оркестра согласились поехать с Герман в СССР.
Значительную часть репертуара составили русские песни и романсы, в том
числе "Хаз Булат удалой", "Из-за острова на стрежень", "Гори, гори, моя
звезда". Нравился Анне романс А. Пахмутовой на стихи И. Гофф "И меня
пожалей" - очень необычный для этого композитора, глубоко личный,
задушевный. Хуже обстояло с польскими песнями. Беда заключалась в отсутствии
своего шлягера. Конечно, не в примитивном значении этого слова. Не было
песни, которая могла бы хоть в какой-то степени конкурировать с "Танцующими
Эвридиками".
Сольный концерт состоял из двух отделений. Было в нем несколько
оркестровых номеров, во время которых солистка могла отдохнуть. Госконцерт
предоставил в распоряжение певицы ведущую, но она говорила скучно,
формально. Анне же необходим был контакт со зрительным залом - задушевный,
искренний, не шаблонный. Поэтому роль конферансье она, подумав, взяла на
себя.
xxx
Искренняя любовь... Разве может что-нибудь сравниться с этим чувством?
Нет, не взгляд, которым провожают обожаемого кумира, любимца публики. А
любовь равных тебе людей, которые считают тебя своей, любят и уважают тебя
как очень близкого и дорогого человека, сострадают тебе и желают счастья.
Они называют тебя Анечкой и даже Аннушкой, дарят тебе домашнее варенье,
грибы и огурцы собственного засола, какие-то домашние настойки на травах, от
которых, по их словам, быстрее срастаются кости и залечиваются старые
травмы. Правда ли это? Может, да, а может, и нет - не это важно. Они
посвящают тебе стихи, написанные неуклюже, непрофессионально, зато искренне,
от всего сердца. И так всюду - в Сочи, Москве, других городах.
В Новосибирске у входа в гостиницу к ней подошел какой-то молодой
человек лет двадцати и неожиданно сказал:
- У вас, наверное, Анна, врагов нет и никогда не было.
- Почему вы так решили?
- У вас глаза такие...
Когда-то, лежа на больничной койке, она получила из Сибири множество
писем, и теперь в концертах она говорит об этих письмах, отрывки из
некоторых читает вслух, спрашивает, нет ли в зале их авторов. Авторов не
было, а может быть, они стеснялись подняться на сцену. Но ей рукоплещут
долго, настойчиво, после каждой песни...
После Новосибирска - перелет в Улан-Батор, столицу Монголии. И здесь
Анну знают по радио- и телевизионным передачам. Монголы чрезвычайно
приветливы, общительны, пунктуальны.
- Мы очень любим ваши песни, товарищ Анна Герман, - говорит ей
по-русски невысокий улыбающийся монгол. - И мы надеемся, что долгие ожидания
ваших концертов не окажутся напрасными,
- Постараюсь! - отвечает Анна. И уже в первые минуты концерта чувствует
зал, чувствует его расположение, дыхание, пульс...
Ночью холодно - минусовая температура, болит голова, ноют кости, -
наверное, результат резкого перепада температуры.
"Вот я объездила почти полмира, - думает Анна. - Даже в Монголии
очутилась, а, в сущности, так мало видела. Редко когда в музее удалось
побывать. Поездки, репетиции, концерты, снова переезды. В памяти остаются
какие-то отрывочные воспоминания. И все-таки, если суммировать впечатления,
перед глазами - огромный зрительный зал, доброжелательный, рукоплещущий,
веселый, не сдерживающий своих чувств и настроений".
В Москве удалось записать четыре песни Матвея Блантера. Среди них -
"Катюша" и "Колыбельная", давно ей известные и любимые с детских лет.
Казалось бы, и до нее у этих песен было столько чудесных исполнителей. Но
все-таки Качалина решила, что нужно еще одно - ее, Анны, - исполнение. И ни
в коем случае не "усовершенствовать", не осовременивать, а исполнять их так,
как пели раньше. И она их пела. По-своему. А потом долго думала о том, с
какой любовью и заботой относятся в Советском Союзе к музыкальному наследию,
как оберегают его чистоту и первозданность,
С Понайотом Бояджиевым и музыкантами из оркестра Большого театра
работать было приятно. Все они добрые, одаренные, интеллигентные люди, во
многом разделявшие взгляды Анны на творчество, понимавшие ее. Она мечтала
сотрудничать с ними в Польше, но там они не принадлежали себе: в театре
спектакль почти каждый вечер. Правда, иногда все же удавалось выступить с
этим оркестром - в субботнем или воскресном дневном концерте. Что же
касается записей новых песен на "Мелодии", то пришлось их отложить до
следующего раза, точнее, до следующих гастролей.
Дело с ее собственным ансамблем так и не решалось. Анна стала
подумывать, что, возможно, оно и не решится никогда. Она целиком доверила
свои дела пану Анджею. Он то собирал новых музыкантов, то разгонял старых.
То устраивал концерты в небольших городах вблизи Варшавы, то принимал
приглашение участвовать в сборных концертах. Несколько своих новых песен
Анна записала на телевидении, их показали в неудачное время - днем, в
рабочий день. Ей советовали поехать на телевидение, поговорить с главным
редактором, но она решила этого не делать. Она и раньше никогда никого ни о
чем не просила. Решила не делать этого и сейчас.
Собственно говоря, ее никогда не баловала жизнь, и она воспринимала
свою актерскую долю вполне трезво, без экзальтации. Внешняя сторона ее мало
волновала. И раньше, в дни своего расцвета, она не очень-то обращала
внимание на качество площадок, где ей приходилось выступать. Единственное,
что она знала твердо, - профессиональные польские композиторы потеряли к ней
интерес, по-видимому, из-за ее неспособности "раскрутить" шлягер. Публика на
концертах встречает ее не так горячо, как раньше. За спиной частенько слышны
пренебрежительные слова молодых коллег. Неужели - закат? Неужели это
результат возраста? Неужели тогда, после болезни, она совершила ошибку, не
пересмотрев свои позиции, и надо было приспосабливаться к биту, потом к
диско, ко всем этим мальчишкам и девчонкам, завороженным ритмами и грохотом
электронной музыки? А может быть, причина ее теперешних неудач совсем в
другом - в той самой "малости", за которой можно гнаться всю жизнь, но так и
не поймать ее? Просто нет песни - той, единственной, которая бы постоянно
напоминала о себе, не требуя никакого искусственного "раскручивания", как
когда-то "Танцующие Эвридики", как идет сейчас в Советском Союзе ее
"Надежда"...
Нет песни! В этом причина ее неудач у себя дома, в Польше, причина ее
преждевременного заката. Оставалось имя, которое в силу инерции продолжало
действовать и в филармониях, и в Министерстве культуры, и за границей.
Несколько раз ее приглашали на съемки в телевизионных шоу в Берлине. Она
выбирала для съемок польские песни "Это, наверное, май" и "Быть может",
хорошо понимая, что по композиторскому мастерству эти песни уступают песням
других участников шоу. Но кого винить? Композитором-то ведь Анна Герман была
сама. А других песен у нее не было...
Впрочем, однажды в Варшаве к ней пришел начинающий композитор,
выпускник консерватории. Он сыграл ей несколько песен, написанных на
известные стихи Юлиана Тувима. Анна слушала и боялась поверить себе.
Настоящий талант! Подлинный мастер своего дела! Какое настроение, какая
гармония, какой чарующий мотив, какое понимание стихотворений Тувима! Анна
позвонила Панчо Бояджиеву, чтобы тот занялся оркестровками. Договорилась о
записях на фирме "Польске награня". Но там потребовали прежде показать эти
песни на художественном совете. Анна не сомневалась в успехе. Поехала в
сопровождении композитора показывать его песни. Решение совета было
единогласным: песни не отвечают профессиональным требованиям, являясь
самодеятельными поделками.
Объясняться было бесполезно, да и не с кем. Все члены художественного
совета мгновенно разъехались на своих "фордах", "мерседесах", "вольво"...
Анна начала исполнять эти песни в концертах в надежде, что, как когда-то
"Эвридики", они сами докажут свое право на существование. Но песни проходили
неважно - в зале звучали лишь "аплодисменты вежливости", и она почти тотчас
переходила к сле...
