Ким Филби. Моя тайная война
страница №10
... пять часов утра, небольшойпограничный пост. Стол, несколько стульев, печка, которая топится углем. На
печке кипит чайник, в воздухе плавает табачный дым. Меня ждут три или четыре
милиционера и сотрудник госбезопасности, знающий английский. Его специально
прислали из Москвы, чтобы встретить меня.
По завершении формальностей я извинился за свое прибытие. Сказал, что
хотел остаться на Западе и продолжать работу, но попал в слишком
затруднительное положение. Мой коллега из Москвы, должно быть, заметил, что
я чересчур нервничаю. Он положил мне руку на плечо и произнес слова, которые
я до сих пор помню: "Ким, ваша миссия закончена. В нашей службе существует
правило: как только тобой начинает интересоваться контрразведка - это начало
конца. Нам известно, что британская контрразведка заинтересовалась вами в
1951 году. А сейчас год 1963-й - прошло 12 лет. Дорогой Ким, за что же вы
извиняетесь?"
Найтли: Итак, вы, полковник КГБ, приехали домой, в Москву?
Филби: Да, и какое-то время все шло чудесно. Напряжение, которое я
испытывал все эти годы, исчезло, я должен был проделать массу интересной
работы - записать все, что мне было известно, все, что я пережил. Свои
воспоминания и эмоции я излил на бумаге. На это у меня ушло что-то около
трех лет. Теперь история моей жизни и деятельности в качестве сотрудника
разведки хранится где-то в архивах КГБ. Это было действительно хорошее
время, я прекрасно себя чувствовал, работа доставляла мне удовольствие.
Потом, примерно году в 1967-м, положение изменилось. Зарплату я получал
регулярно, как и прежде, но работы становилось все меньше. Создавалось
впечатление, что в КГБ не представляют, каковы мои потенциальные
возможности. Я почувствовал разочарование, впал в депрессию, ужасно пил и,
что еще хуже, начал сомневаться, правильно ли я поступил. Видите ли, я
никогда ничего не принимал на веру.
По иронии судьбы (возможно, это типично для запутанного мира секретных
служб) в то самое время, когда западные разведывательные агентства были
обеспокоены тем, какую серьезную угрозу представляет собой находящийся в
Москве Филби (ходили слухи, будто он руководит британским отделом КГБ), он
пребывал в бездействии.
Найтли: Возможно, в КГБ считали, что к этому времени ваши знания
устарели?
Филби: Бессмысленно вообще говорить, что знания в области разведки
устаревают. Даже сегодня мое мнение по некоторым вопросам ценится весьма
высоко у меня сохранился инстинкт, ощущение ситуации.
Найтли: А сомнения?
Филби: Сомнения - вещь ужасная. Благотворно повлияла на меня встреча с
Грэмом Грином, произошедшая несколько лет назад. Впервые за долгие годы
нашей дружбы мы смогли откровенно говорить друг с другом. Обсудили вопрос о
сомнениях, имевший такое большое значение для нас обоих. О тех сомнениях,
которые беспрестанно испытывали мы оба: он - как католик, я - как коммунист.
Пытаясь преодолеть это состояние, я начал путешествовать. Объехал весь
Советский Союз, но мне не стало легче. Не знаю, как долго продолжались бы
мои сомнения и депрессия, если бы в 1970 году все не начало меняться в
лучшую сторону: я встретил женщину, которую ждал всю жизнь - я встретил
Руфу.
КАК ВСЕ ЭТО НАЧИНАЛОСЬ.
Найтли: Когда вас завербовали русские? Кто конкретно вас вербовал?
Расскажите о кембриджской шпионской группе.
Филби: Кембриджской группы не существовало. Это чепуха, выдуманная
журналистами и авторами книг о шпионах. Я начал работать с русскими не в
Кембридже. То же самое следует сказать о Берджессе и Бланте. В отношении
Маклина я точно не знаю, но сомневаюсь в этом.
Теперь о том, как все это начиналось. Когда я был девятнадцатилетним
студентом, я старался сформировать свои взгляды на жизнь. Внимательно
осмотревшись, я пришел к простому выводу: богатым слишком долго чертовски
хорошо живется, а бедным - чертовски плохо и пора все это менять.
Английские бедняки в то время считались фактически людьми низшего
сорта. Я помню, как бабушка говорила мне: "Не играй с этими детьми. Они
грязные, и ты можешь что-нибудь от них подцепить". И дело было не только в
недостатке денег. Дело в том, что им недоставало еды. Я да сих пор горжусь
тем, что внес свой вклад, чтобы помочь накормить участников голодного
похода, когда они проходили через Кембридж.
Как только я пришел к выводу, что мир устроен чертовски несправедливо,
передо мной встал вопрос о том, каким образом можно изменить создавшееся
положение. Я заинтересовался проблемами социализма. К этому времени я уже
был казначеем общества социалистов Кембриджского университета и выступал в
поддержку лейбористов во время предвыборной кампании 1931 года.
Свою речь на предвыборных митингах Филби начинал словами: "Друзья мои,
сердце Англии бьется не в дворцах и замках. Оно бьется на фабриках и
фермах". Лейбористы потерпели тогда сокрушительное поражение, а
премьер-министр Рамсей Макдональд вышел из партии, чтобы остаться на посту
главы правительства, опирающегося на поддержку консерваторов и либералов.
Этот шаг расценивался многими сторонниками лейбористской партии как
предательство дела социализма.
Филби: Эти события заставили меня расстаться с иллюзиями, однако я
полагал, что это скорее поражение британских левых сил, нежели поражение
левых сил вообще. Поэтому, когда в Кембридже наступили каникулы, я
отправился в путешествие по Европе, чтобы посмотреть, как обстоят дела у
левых в других странах.
Их положение было столь же незавидным. В Германии подскочил уровень
безработицы и с рабочим классом обращались так же плохо. Социал-демократы не
производили сильного впечатления. Как и лейбористы в Великобритании, они,
кажется, в критические моменты замыкались в себе. Однако существовала
прочная база левых сил - Советский Союз, и я полагал, что должен внести свою
лепту в то, чтобы эта база продолжала существовать во что бы то ни стало.
В последний день моего пребывания в Кембридже летом 1933 года я решил
стать коммунистом. Но я не знал, как это осуществить, поэтому обратился к
преподавателю марксистской экономики Морису Доббу, которым восхищался. Добб
дал мне рекомендательное письмо к коммунистической группе в Париже,
действовавшей совершенно открыто. Они в свою очередь связали меня с
нелегальным коммунистическим движением в Вене. В Австрии складывалась
критическая ситуация, и нелегальным организациям были необходимы
добровольцы. Я помогал вывозить из страны разыскиваемых полицией социалистов
и коммунистов.
Рассказ Филби о его пребывании в Вене отличается от общепринятой
версии. До настоящего времени считалось, что он жил в доме польского еврея
Исраэля Кольмана, состоял в любовной связи с его дочерью Литци, на которой
впоследствии женился, и именно ею был втянут в кровавую схватку двух
идеологий - фашизма и коммунизма. Согласно общепринятой версии или Литци или
венгерский коммунист Габор Петер завербовали Филби для работы на русскую
разведку.
Филби: Моя деятельность в Австрии, видимо, привлекла внимание моих
теперешних коллег, потому что сразу же по возвращении в Великобританию,
весной 1934 года, со мной установили контакт и поинтересовались, не хочу ли
я поступить на службу в советскую разведку. Это предложение я принял не
колеблясь.
Найтли: Кто это был?
Филби: По оперативным соображениям я не назову его имени, однако
замечу, что он не был русским, хотя и работал на русских. Он сказал мне, что
восхищен моим решением. Вопрос состоял теперь в том, как наилучший образом
меня использовать. Мне не нужно было отправляться в путь, чтобы погибать
где-то на чужих поля сражений или писать военные корреспонденции в "Дейли
уоркер". Меня ждали более важные битвы, которые предстояло выдержать, однако
для этого требовалось проявить терпение. В течение последующих двух лет мне
не давали практически никаких заданий - проверяли мою решимость.
Найтли: Вы знали Берджесса, Маклина и Бланта по Кембриджу - двое из них
были вашими друзьями. Очевидно, поэтому люди решили, что существовала некая
кембриджская разведывательная группа?
Филби: Но я знаю, что Берджесс и Блант начали работать с русскими и не
в Кембридже, а позже. Я не знал Маклина до войны, но сомневаюсь, чтобы он
начал работать в Кембридже. Так что идея существования кембриджской группы
не выдерживает критики, но она породила массу нелепостей.
Люди годами искали вербовщика. Если существовала разведывательная
группа в Кембридже, то почему бы не быть ей в Оксфорде?
Неужели им никогда не приходило в голову, что кто-то, уже работавший с
русскими, мог просто поговорить с другом, а затем порекомендовать его, как я
в свое время рекомендовал Берджесса.
Если рассказ Филби правдив, то он дает ответ на один часто задававшийся
вопрос; если советские чекисты столь активно действовали в Кембридже, то
почему никто не заявлял: "Русские попытались завербовать меня, но я дал им
отпор"? Теперь ответ будет таков: никто и не мог сказать, что его пытались
завербовать русские спецслужбы, потому что тот, кто делал это, просто
осторожно зондировал почву во время бесед. И если его предложение отвергали,
то дружеские отношения не позволяли сообщить о случившемся. В заявлении
Филби содержится намек на то, что он и был тем человеком, который
рекомендовал не только Берджесса, но и остальных, однако это всего лишь
догадка.
Найтли: Давайте внесем в этот вопрос ясность. Не существовало никакой
кембриджской группы, никакой кембриджской ячейки Коминтерна? Потому что,
если то, что вы говорите, верно, тогда вся охота за пятым человеком была
напрасной тратой времени. Если не существовало ячейки Коминтерна, то откуда
мог взяться пятый человек?
Ячейки Коминтерна обычно состояли из пяти членов. Филби, Блант,
Берджесс и Маклин были выявлены, но возникал вопрос: кто пятый? Охота за ним
продолжалась в течение тридцати лет.
Филби: Мы не были ячейкой Коминтерна. Мы начали работать по отдельности
и действовали по отдельности. Связь с нами осуществлял Берджесс -
единственный, кто знал всех.
Найтли: Значит, Берджесс был вашим руководителем?
Филби: Пусть будет так, если вам угодно.
Найтли: Но мне известно, что по крайней мере один бывший руководитель
секретной службы считает, что вы достались КГБ по наследству от Коминтерна,
где отвечали за работу ячейки "любителей, руководствовавшихся высокими
идеями".
Филби: Никакой ячейки Коминтерна не существовало. А "любителями" мы
были только в том смысле, что нам не платили за нашу работу.
Найтли: Когда вы узнали, что Блант, Берджесс и Маклин тоже работают на
русских?
Филби: Берджесс написал мне, кажется в 1934 году, о своем решении, и я
поздравил его. С Маклином я встречался только один раз в 30-е годы. Потом я
встретился с ним в 1940 году, когда вернулся из Франции. (Филби находился
там в качестве военного корреспондента газеты "Таймс"). После падения Парижа
я потерял контакт с русскими, и в Англии мне пришлось снова его
устанавливать.
К этому времени я уже знал о работе Маклина, поэтому попросил его о
помощи. Я встречался с ним дважды. В первый раз он, как и подобало, проявил
осторожность: выслушал меня и назначил вторую встречу. На этой встрече он
согласился оказать мне помощь.
Мне не было известно, что Блант работает на русских, до 1941 года, и,
когда он однажды подошел ко мне, я ужасно перепугался. А он напрямик сказал:
"Я знаю, чем вы занимаетесь. Что ж, я делаю то же самое". По какой-то
причине он потерял связь и нуждался в помощи для ее восстановления. Я
проверил сказанное им и сумел помочь ему.
Найтли: У меня сложилось впечатление, что вам ближе всего был Блант. Вы
получали какие-нибудь известия от него после приезда в Москву?
Филби: Я был потрясен тем, как г-жа Тэтчер изобличила Бланта в
парламенте. (В 1979 году премьер-министр подтвердила домыслы прессы о том,
что Блант, бывший смотритель королевских картин, являлся советским агентом,
в чем он покаялся в 1964 году и был освобожден от судебной ответственности.)
Мне трудно понять, почему она это сделала. Руководство МИ-5, вероятно,
пришло в ужас. Этот шаг привел к обратным результатам. Одним махом он
перечеркнул смысл освобождения от судебной ответственности. Блант имел
договоренность об иммунитете, которая, конечно же, предусматривала
сохранение тайны. Английское правительство нарушило эту договоренность.
Какой же агент поверит теперь тому, кто предложит ему освобождение от
ответственности в обмен на сотрудничество?
Во всяком случае, вскоре после заявления г-жи Тэтчер в советское
консульство в Лондоне зашел человек со свертком и спросил, нельзя ли
переслать его Киму Филби в Москву. Он мог бы отправить сверток по почте -
почтовые отправления с адресом "Филби, Москва" без труда до меня доходят.
Однако он, думается, хотел иметь твердую гарантию, что сверток дойдет до
меня.
Открыв его, я обнаружил превосходную гравюру римской колонны, колонны
того самого императора Марка Аврелия Антония, который воевал с германцами.
Вон она висит на стене. Это похоже на Бланта. Я некоторое время раздумывал,
стоит ли подтвердить получение, но множество причин не позволили мне это
сделать. Я очень пожалел об этом, когда узнал о его кончине в 1983 году.
Найтли: А что известно о Джордже Блейке? (Еще один английский
разведчик, который работал на русских. В 1961 году был приговорен к 42 годам
тюремного заключения, но спустя пять лет совершил сенсационный побег из
тюрьмы "Уормвуд скрабз" и был тайно вывезен в Москву.) Видитесь ли вы с ним?
Филби: Нечасто. У него другая работа. Правда, я получаю известия о нем.
Его сыну уже семнадцать лет, у него светлая голова. В советских школах
знания оцениваются по пятибалльной системе. Так вот сын Блейка учится только
на "четыре" и "пять".
Найтли: Кто вызволил Блейка из тюрьмы?
Филби: Я не имею права рассказывать о побеге Блейка, потому что речь
идет об оперативных вопросах.
Найтли: Нельзя сказать даже о том, кто организовал его побег? КГБ? ИРА?
Активисты "Комитета ста"?
Филби (прерывая его): Вы забыли о СИС. Может, именно СИС причастна к
его побегу.
Найтли: Почему? Чтобы сдержать свое первоначальное обещание,
предусматривавшее легкий приговор в обмен на сотрудничество?
Филби: Все, что я могу сказать о побеге Блейка, так это то, что он сам
приложил к этому немало усилий. Блейк сыграл в этом большую роль.
Найтли: Есть люди, которые утверждают, что однажды вы вернетесь на
родину и окажется, что вы являлись двойным или тройным агентом и фактически
все время работали на Англию.
Филби: Я никогда не был агентом-двойником. Я всегда оставался верен
одной стороне - КГБ. В мою задачу входило проникнуть в разведывательную
службу противника, то есть в СИС. Если бы моя задача предусматривала
проникновение в министерство внутренних дел или в министерство иностранных
дел, никто не назвал бы меня агентом-двойником.
Что же касается возвращения на родину, то нынешняя Англия для меня
чужая страна. Здешняя жизнь - это моя жизнь, и переезжать я никуда не
собираюсь. Это моя страна, которой я прослужил более 50 лет. Я хочу быть
похороненным здесь. Я хочу, чтобы мои останки покоились там, где я работал.
Найтли: Итак, у вас никаких сомнений и никаких сожалений?
Филби: Никаких сомнений в том, какой вердикт будет вынесен историей.
Никаких сожалений в том смысле, что никакая линия поведения не бывает
абсолютно верной или абсолютно неверной. Поэтому, если вы попросите меня
подвести итог собственной жизни, я скажу, что сделал больше хорошего, чем
плохого. Возможно, многие не разделят моего мнения.
ЕСЛИ БЫ НЕ БЕГСТВО БЕРДЖЕССА...
Найтли: В 1949 году вы получили важное назначение в Вашингтон в
качестве британского офицера связи при ЦРУ и ФБР. Вас готовили на должность
шефа СИС?
Филби: Планировалось, что Стюарт Мензис (бывший в то время шефом
разведки) уйдет в отставку и передаст дела своему заместителю Джеку Истону
лишь на короткое время. Тогда я попал бы в список ближайших кандидатов на
должность шефа. Назначение на работу в Вашингтоне свидетельствовало о том,
что я в этот список попал. Вряд ли я получил бы это назначение по той
простой причине, что я не принадлежал к числу "хороших штабных работников" в
отличие от Мензиса. Но у меня был верный шанс стать заместителем или
помощником руководителя секретной службы.
Найтли: Итак, если бы не бегство Берджесса и Маклина в 1951 году, вы,
советский агент, стали бы руководителем (или заместителем руководителя)
британской разведки. Что не сработало?
Филби: Во всем виноват Берджесс, черт побери, и его решение бежать в
Москву вместе с Маклином. Это навлекло на меня подозрения, поскольку он жил
в Вашингтоне вместе со мной. Я считал, что будет лучше, если я смогу в
определенной степени контролировать его.
Предполагалось, что он только поможет бежать Маклину из Лондона. Но у
меня, должно быть, появилось предчувствие, поскольку перед его отъездом из
Вашингтона в Лондон я сказал ему: "Смотри не убеги вместе с ним".
Найтли: Джон Эдгар Гувер, шеф ФБР, уже подозревал вас, не так ли? Он
приказал прослушивать ваши разговоры с того момента, как вы прибыли в
Вашингтон.
Филби: Удивительно, как много объявилось после моего прибытия в Москву
в 1963 году людей, которые уверяют, что всегда подозревали меня. Некоторые
рассказывают просто изумительные истории. Говорят, Мензис подозревал меня до
того, как я отправился в Соединенные Штаты. Однако могу вас заверить, что
если бы возникло хоть малейшее подозрение в моей политической
благонадежности, то я бы никогда не получил назначения в Вашингтон.
Гувер подозревал меня не больше, чем любого англичанина. Да, ФБР
установило подслушивающую аппаратуру в моем доме. Мой предшественник Питер
Двайер предупредил меня, что ФБР будет прослушивать мои телефонные разговоры
первые три месяца точно так же, как оно прослушивало его телефон. Но ФБР
ничего не узнало. Все рухнуло из-за бегства Берджесса вместе с Маклином в
Москву.
Три года ФБР пыталось найти ключ к шифру, использовавшемуся русскими в
радиопередачах, которые велись из советского консульства в Нью-Йорке на
Москву в 1944-1945 годах. Весной 1949 года работа дала первые результаты:
была получена информация о том, что в начале лета 1945 года в английском
посольстве укрывался русский агент по кличке Гомер, занимавший достаточно
высокое положение, чтобы иметь доступ к телеграфным посланиям, которыми
обменивались Черчилль и Трумэн. Гомер передавал содержание этих посланий в
Москву.
Работая в паре, ФБР и МИ-5 постепенно сужали круг подозреваемых, Филби
как офицер связи о ФБР был осведомлен о начавшемся расследовании и понимал,
что Маклин, он же Гомер, будет вскоре разоблачен. Он сообщил об этом в КГБ,
и срочно был подготовлен план бегства Маклина.
Филби: Для КГБ это обернулось большими неприятностями. Мы могли сделать
одно - разработать план, как выйти сухими из воды, если все рухнет. От
заранее разработанного плана вывоза Маклина из Лондона пришлось отказаться,
так как МИ-5 установила за ним наблюдение. В соответствии с новым планом
Берджесс должен был согласовать все в Лондоне и побудить Маклина к уходу.
В четверг, 24 мая 1951 года, на встрече сотрудников СИС, МИ-5 и Форин
оффис было решено обратиться к министру иностранных дел Герберту Моррисону
за разрешением допросить Маклина в следующий понедельник. Моррисон подписал
разрешение в пятницу. А поздно ночью Берджесс и Маклин пересекли пролив и
начали свое долгое путешествие в Москву. Выбор времени бегства позволял
властям полагать, что третий человек предупредил их о предстоящем допросе.
Подозрения пали прежде всего на Филби, но Питер Райт и другие, считают, что
это был Роджер Холлис.
Найтли: Итак, кто же их предупредил?
Филби: Не было никакого предупреждения, если не считать того, что я
послал Берджессу записку, что охота на Гомера активизируется. Убегая, он в
спешке оставил письмо в своей квартире, и Бланту пришлось здорово
покрутиться, чтобы добыть его раньше, чем оно попадет в чужие руки.
Найтли: Но они бежали в тот самый день, когда Моррисон подписал
разрешение на проведение допроса.
Филби: Простое совпадение. Берджесс работал над планом в течение
некоторого времени, и дата бегства была определена задолго до того, как
Моррисон подписал разрешение. Незапланированным явилось лишь бегство самого
Берджесса. Блант и я решили стоять до конца.
Найтли: Почему Берджесс бежал?
Филби: Он дошел до предела, был близок к нервному срыву, ближе, чем
кто-либо предполагал. Его карьера в Англии закончилась, что делало его
малополезным для КГБ. Мы все так беспокоились о Маклине, что не обращали
внимания на Берджесса. А он был в состоянии сильного стресса.
Перед отъездом из Вашингтона Берджесс случайно встретился со своим
американским знакомым Майклом Стрейтом, который знал о том, что он работает
на русских, и угрожал выдать его сотрудникам безопасности.
Найтли: Итак, Берджесс не чувствовал себя способным стоить до конца,
как вы и Блант?
Филби: Вероятно. С позиций сегодняшнего дня очевидно, что не только
бегство Берджесса, но и бегство Маклина было ошибкой. Я знал, какие улики
имелись против Маклина, и был уверен, что на их основании его вину доказать
будет невозможно. Он мог бы выкрутиться, пригрозив возбудить дело против
Форин оффис. Они бы наверняка отступили. А затем, когда через пару лет все
бы улеглось, он мог бы поехать в отпуск в Швейцарию и оттуда в Москву.
Найтли: Как жил Берджесс в Москве?
Филби: Он доставлял здесь руководителям определенные хлопоты. Они
делали для него все, что могли, но он не успокаивался. В России он хотел
заниматься одним - возглавлять английский отдел в КГБ. Но шансов получить
эту работу из-за различных бюрократических препон и ряда других причин у
него не было, и это его огорчало. Он и Маклин без дела слонялись по Москве,
а журналисты преследовали их.
И вот было решено помочь им начать новую жизнь, отправить их в
Куйбышев. Маклин получил преподавательскую работу и зажил нормально, а
Берджесс по-прежнему катился вниз.
Через пару лет преподавательская работа Маклину наскучила и он направил
Молотову письмо, в котором попросился в Москву. И Молотов подыскал ему
работу в сфере внешней политики. На этом поприще Маклин преуспел, написал
хорошую книгу "Внешняя политика Великобритании после Суэца". Британская
пресса по-прежнему проявляла к нему интерес. Когда г-жа Тэтчер нарушила
соглашение с Блантом и рассказала обо всем парламенту, некоторые британские
журналисты, аккредитованные в Москве, пытались взломать дверь Маклина.
Потребовалось время, прежде чем сотрудники КГБ их выдворили.
Найтли: Берджессу так и не удалось приспособиться?
Филби: Нет. Он продолжал катиться по наклонной плоскости.
Найтли: Вы встречались с ним в Москве?
Филби: Нет. При жизни мне так и не удалось повидать его. Сотрудники КГБ
делали так, чтобы мы не встречались во избежание взаимных упреков в
случившемся. Жаль, что мы не повидались с ним перед его смертью. Он был
неплохим другом.
Через три недели после исчезновения Берджесса и Маклина Филби отозвали
из Вашингтона в Лондон. Против него не было улик, но тот факт, что он
проживал в одном доме с Берджессом, по мнению некоторых американцев, его
компрометировал. Филби пользовался репутацией первоклассного
контрразведчика. Как же он мог жить вместе с советским агентом и ничего не
заподозрить? К числу подозревавших Филби относился директор ЦРУ генерал
Уолтер Беделл Смит.
Филби: Из всех западных разведчиков, с которыми мне довелось
встречаться, Беделл Смит, несомненно, обладал самым острым умом. В свою
бытность в Вашингтоне я получил из Лондона объемную справку о сотрудничестве
ЦРУ и СИС в годы войны - страниц десять текста, отпечатанного через один
интервал. Я штудировал ее целый день, чтобы аргументированно вести разговор
о ней. Затем договорился с Беделлом Смитом о встрече.
Я передал ему справку, и он минут за 10 пробежал ее глазами. Я подумал
было, что это предварительное ознакомление, а потом он назначит встречу для
более глубокого обсуждения справки. Вместо этого он закончил чтение
последней страницы, сказал: "В принципе хорошо. Но мне бы хотелось внести
поправку в формулировку параграфа 24 в таком плане..." - и тут же предложил
свой вариант. Всю проблему он уловил за считанные минуты. Таким образом,
можете мне поверить, что я не очень-то стремился объяснять ему свои
взаимоотношения с Берджессом.
Найтли: А что вы можете сказать о знаменитом Джеймсе Джезусе Энглтоне,
высшем офицере контрразведки ЦРУ? Не подозревал ли он вас в течение
какого-то времени?
Филби: Впервые я встретился с Энглтоном в 1943 году. Потом мы иногда
встречались в обществе. Но затем его направили в Италию, и я потерял с ним
контакт. Но в Вашингтоне мы были довольно близки. Пожалуй, обедали раза три
и разговаривали по телефону раза три-четыре в неделю.
Не думаю, чтобы у Энглтона возникли подозрения в отношении меня до
бегства Берджесса и Маклина, но даже тогда он меня сразу не заподозрил. Он
позвонил мне в тот день, когда я должен был возвращаться в Лондон, и
назначил встречу. Мы немного поболтали, и он спросил, как долго я буду
отсутствовать.
Когда я ответил, что приблизительно неделю, он попросил меня об
одолжении - передать конверт главе представительства ЦРУ в Лондоне. Он
сказал, что пропустил почту, а ему очень хотелось, чтобы конверт как можно
скорее попал в Лондон. Невероятный поступок для человека, который тебя
подозревает, не правда ли?.. Если, конечно, в конверте не лежал чистый лист
бумаги. Вероятно, он начал подозревать меня после того, как мне не удалось
вернуться в конце недели, как я пообещал.
В Лондоне руководители МИ-5 несколько раз беседовали с Филби, но
поползновений уволить его до получения СИС письма от ЦРУ, подписанного
генералом Беделлом Смитом, о том, что американцы не хотели бы видеть Филби в
Вашингтоне, не предпринимали. Мензис, глава СИС, попросил Филби подать в
отставку, предложив выплатить ему 4000 фунтов стерлингов.
Для Филби и КГБ это был, вероятно, момент величайшего разочарования.
План сделать его главой британской разведки провалился. Уволенный из СИС, он
больше не был нужен русским. Агент в изоляции! Но так ли это?
Филби никогда не был шпионом типа Джеймса Бонда. Хотя в начале войны он
какое-то время преподавал методы саботажа и подрывной деятельности
слушателям, подобранным СИС, его талант раскрылся по-настоящему в научном
анализе информации. "Идеальным разведчиком, - говорил он, - является
человек, который спокойно сидит дома и просто думает".
Так, во время войны его работа в интересах Британии заключалась в
выяснении дальнейших планов немцев (помимо других источников он использовал
сверхсекретные материалы, получаемые в результате дешифровки перехваченных
немецких радиограмм) и обдумывании путей срыва этих планов, особенно на
территории нейтральных Испании и Португалии.
Найтли: Как это происходило на практике?
Филби: Ну, например, в 1943 году я получил однажды дешифрованную
радиограмму, в которой говорилось о том, что адмирал Канарис, глава немецкой
разведки, намеревается посетить Испанию. Он собирался совершить поездку от
Мадрида до Севильи с остановкой в городке под названием Мансанарес. Я хорошо
знал этот городок еще с времен гражданской войны в Испании и догадался, что
единственным местом, где мог остановиться Канарис, была гостиница "Парадор".
Я направил Феликсу Каугиллу, своему непосредственному начальнику,
меморандум, в котором предложил известить об этом Управление специальных
операций на тот случай, если они захотят организовать операцию против
Канариса. Насколько я знал "Парадор", подбросить пару гранат в спальню
адмирала труда не составляло.
Каугилл одобрил мое предложение и направил мой меморандум начальнику
СИС, которым в то время был Стюарт Мензис. Через пару дней Каугилл показал
мне резолюцию: "Акции против адмирала не желательны".
Через некоторое время при встрече с Мензисом я напомнил о своем
меморандуме. "Шеф, - сказал я, - меня озадачило ваше распоряжение по этому
вопросу. Игра несомненно стоила свеч". Мензис улыбнулся в ответу "Мне всегда
казалось, что мы сумеем использовать адмирала". Только позднее я узнал, что
он поддерживал связь с Канарисом через посредников в Швеции.
Об этой истории можно рассказать больше, чем рассказал Филби. Немецкий
народ не на все, 100 процентов поддерживал Гитлера. Существовал неформальный
альянс политиков и военных, которые стремились предотвратить новый мировой
конфликт и надеялись найти поддержку в Великобритании. Естественно, они
должны были защищать себя и поэтому для контактов использовали секретные
каналы.
Ни одно британское ведомство не стремилось к сделке с немцами с большим
энтузиазмом, чем британская секретная служба. Она засыпала министерство
иностранных дел сообщениями о разногласиях в Германии и высказывала мнение,
что обстоятельства могут сложиться так, что появится шанс быстро положить
конец войне. При поддержке СИС была выработана официальная линия -
способствовать расколу в Германии, "а затем посмотреть, что произойдет".
По мнению СИС, британское правительство могло бы пойти на соглашение с
немцами, даже не предусматривающее в качестве обязательного условия
устранение Гитлера. Это объяснялось тем, что в СИС и в определенных кругах
британского истэблишмента разделяли немецкую точку зрения, будто обе страны
вели не "ту" войну, будто в "той" войне Германия и Великобритания должны
были вместе воевать против Советского Союза. По мере продолжения войны эти
группировки вынуждены были отойти на задний план, так как Великобритания,
Соединенные Штаты и Советский Союз объединились для борьбы с немецкой
угрозой.
Однако, когда события на фронте начали складываться в пользу союзников,
люди, выступавшие в Германии за сепаратный мир с Великобританией,
возобновили попытки сближения с англичанами. Канарис был одним из них.
Великобритания, должно быть, ожидала этого, так как аналитик Стюарт
Хэмпшир, временно работавший в СИС и специализировавшийся по Германии, и
отдел СИС во главе с историком Хью Тревором-Роупером представили документ с
разъяснением обстановки, при которой такие попытки окажутся вполне
рациональными, и о предложением на этот раз отнестись к ним со всей
серьезностью.
Такие попытки сближения почти наверное должны были осуществляться через
нейтральные страны, включая Испанию и Португалию, которыми и занимался в СИС
Филби.
Поэтому документ о положении в Германии, прежде чем его можно было
направлять адресатам, в том числе американцам, предстояло одобрить Филби.
Будучи русским агентом, он сразу оценил грозящую опасность.
Новоявленные "антинацисты" в Германии не хотели прекращать войны с Россией,
Они стремились ликвидировать Гитлера, помириться с западными союзниками, а
затем завершить вторжение в Советский Союз. Именно на этот случай русская
разведывательная служба внедрила Филби в СИС. Его функции были абсолютно
ясны. Он должен был использовать свое положение для того, чтобы помешать
любому сговору с Германией, за исключением безоговорочной капитуляции. К
счастью для Москвы, Филби пользовался достаточным влиянием, чтобы выполнить
эту задачу. Он проинформировал руководство КГБ об этих тревожных событиях и
решительно блокировал распространение "мирного документа", заявив, что он
носил гипотетический характер.
Найтли: Итак, это была главная задача, которую вы выполняли во время
войны? И вы информировали русских о любых попытках заключить сепаратный мир?
Филби: Действительно, Москва чаще всего задавала именно этот вопрос. Ее
беспокоило, что война могла стать войной только против России. Но одна из
причин моих действий в этом направлении заключалась в том, что полное
поражение Германии было для меня делом принципа. Я ненавидел войну. Даже
после того, как она закончилась, мне было трудно забыть, что наделали немцы.
Долгое время я не мог заставить себя посетить Восточную Германию. Сейчас это
позади. Я признал, что не все немцы виноваты в происшедшем.
Однако попытки заключить сепаратный мир продолжались. Отто Ион, адвокат
"Люфтганзы", действовавший от имени адмирала Канариса, в марте 1943 года
установил контакт с агентом СИС в Лиссабоне и сообщил, что Канарис согласен
провести встречу на высоком уровне. (Некоторые до сих пор утверждают, что
такая встреча с Мензисом, начальником СИС, состоялась, но доказательств
этому нет.)
И вновь о предложении встретиться стало известно Филби как начальнику
иберийского отдела, и он взял на себя смелость ответить категоричным
отказом, заявив, что исход войны будет определен силой оружия. Когда же Ион,
продолжая упорствовать, сообщил о готовящемся с целью убийства Гитлера
заговоре, это сообщение также попало к Филби, который не дал ему хода,
квалифицировав как поступившее из "ненадежного" источника.
Найтли: Что вы можете сказать о Мензисе и Канарисе? Об Отто Ионе?
Филби: Ион был трудным человеком. Во время войны мы пытались
использовать его как агента-двойника, но он постоянно менял хозяев. Что
касается Мензиса, то я не уважал его как сотрудника разведки. У него было
примитивное представление о разведке, но как человек он мне нравился.
Конечно, мы принадлежали к совершенно разным кругам. Я был гуманитарий, он
вращался среди военных.
Беда германских мирных предложений заключалась в том, что ставились
такие условия, которые были бы уместны, если бы Германия выигрывала войну, а
не проигрывала ее. Мы совершенно правильно отвергли предложения немцев,
поэтому им пришлось и дальше действовать в одиночку...
Канарис принял участие в заговоре с целью убийства Гитлера и 9 апреля
1945 года был повешен. Отто Ион после войны стал начальником службы
безопасности Западной Германии. В 50-е годы его имя замелькало в заголовках
газет, когда он, оказавшись в Восточном Берлине, неожиданно выступил против
Запада. Однако через год он бежал в Западный Берлин, где заявил, что
коммунисты его похитили.
Роджер Холлис, генеральный директор МИ-5 в период с 1956 по 1965 год,
умерший в 1973 году, был обвинен Питером Райтом и другими в том, что он
является тайным агентом советской разведки.
Подозрения в отношении его возникли, когда Игорь Гузенко, шифровальщик
посольства СССР в Оттаве, обратился к канадским властям с просьбой
предоставить ему политическое убежище.
Информация, предоставленная Гузенко канадским властям, повлекла
разоблачение нескольких советских агентов в Канаде и обвинение 20 канадцев в
преступлениях, связанных со шпионской деятельностью. Гузенко упомянул также
псевдонимы двух британских шпионов, о которых он слышал: Алек и Элли. Алеком
оказался Аллен Нанн Мэй, ученый из Кембриджа, а Элли - Кэй Уилшер, секретарь
верховного комиссариата Великобритании в Оттаве.
Однако позднее Гузенко сообщил, что существовал еще один Элли, который
работал в Великобритании. Этот Элли в отличие от первого давал более важную
информацию. Гузенко слышал о втором Элли от своего коллеги.
С британским Элли связь поддерживалась только посредством сообщений,
оставляемых в тайниках, одним из которых являлась трещина в надгробии.
Работал он в "пятом МИ" (это могло означать МИ-5, где работал Холлис, или
пятый отдел МИ-6, возглавляемый Филби) и в его родословной было "что-то
русское".
Когда поступали телеграммы от Элли, в шифровальной комнате всегда
присутствовала женщина, которая читала расшифрованные сообщения и в случае
необходимости относила их непосредственно Сталину.
С годами Гузенко менял что-то в своем рассказе, несколько раз с
уверенностью заявляя, что Элли работал в МИ-5, в других случаях он был менее
уверен и признавал вполне вероятным, что Элли работал в контрразведке СИС. В
некоторых интервью он заявлял, что полагает, будто Роджер Холлис и есть
Элли. Но в одном из своих последних интервью перед смертью, последовавшей в
1982 году, Гузенко сообщил, что Элли, скорее всего, Чарльз Эллио, офицер СИС
австралийского происхождения, имевший русскую жену.
Питер Райт и его сторонники были уверены, что Элли - это Холлис. Однако
большая часть признаков в равной степени указывали на Филби или на Энтони
Бланта. Существовала также вероятность, что Гузенко, разочаровавшись, что
первый Элли оказался столь мелкой фигурой, чтобы повысить собственное
значение, выдумал второго Элли. В любом случае, несмотря на большое
количество времени, затраченного на решение этой задачи, личность второго
Элли так и не была установлена.
Найтли: Вы можете пролить свет на дело Холлиса?
Филби: Честное слово, не могу. Такой вопрос не входит в мою
компетенцию. Могу сказать одно: я знал его не очень хорошо, но действительно
знал. И потому версия Гузенко кажется мне невероятной. Я думал, что он
честный, хотя немного скучный англичанин.
Найтли: Вы знали что-либо о Гузенко и истории с Элли?
Филби: Конечно. Первые сведения о Гузенко и Элли поступили от
Стивенсона (сэр Уильям Стивенсон, "неустрашимый" канадец, глава британской
координационной разведывательной службы в Нью-Йорке вовремя войны). Шеф СИС
вызвал меня и спросил, каково мое мнение обо всей этой истории. Я заявил,
что это очень важно.
Некоторым утешением послужили поступившие позднее сообщения, что
Гузенко чуть не довел до банкротства полицию безопасности, когда он
познакомился с прелестями капиталистической системы и ему понравилось
заказывать товары по почте. Он имел обыкновение заказывать из каталогов
различные товары длительного пользования независимо от того, нужны они ему
были или нет, а счета посылал полиции безопасности. Его подвал был,
наверное, заполнен нераспечатанными телевизорами и подобными вещами.
Элли же остался загадкой, и она, вероятно, никогда не будет разгадана.
Элли появляется в телеграмме Гузенко, но ни до этого, ни после о нем не
упоминается. Сотрудник или агент не всегда знает свой собственный псевдоним,
но, насколько мне известно, я не Элли. Установить личность Элли пытались
многие сотрудники британских спецслужб. Помню, однажды Блант и я находились
в кабинете Холлиса. Холлис и я беседовали, а Блант лениво листал какой-то
отчет. В разговоре возникла пауза, и вдруг Холлис повернулся к Бланту и
воскликнул: "О, Элли!"
Блант и глазом не моргнул. Он продолжал перелистывать страницы, как
будто ничего не произошло. И Холлис в свою очередь возобновил беседу со
мной, будто и не прерывался.
Виктор Ротшильд испробовал однажды на мне подобный прием. В 1946 году
он сказал мне, что решил сохранить копию картотеки МИ-5 на некоторых лиц,
которые впоследствии, по его мнению, могли бы представить угрозу с точки
зрения обеспечения безопасности.
Найтли (перебивает): Он имел в виду коммунистов?
Филби: Не знаю. Затем Ротшильд спросил: "А как давно являетесь членом
партии вы, Ким?" Я удивился: "Я, Виктор?" И Ротшильд сказал: "Это была
маленькая шутка. Я ее пробую на каждом".
Я НЕ ИСПЫТЫВАЮ СОЖАЛЕНИЯ.
В ноябре 1952 года Кима Филби вызвали в штаб-квартиру МИ-5 для "дачи
показаний в связи с бегством Берджесса и Маклина". Расследование велось
неофициально. Это была своего рода инсценировка, затеянная с целью выяснить,
какие улики имеются против Филби, и посмотреть, нельзя ли заманить его в
ловушку и инкриминировать что-то. Обвинителем выступал королевский адвокат
Милъмо, по прозвищу Забулдыга, кавалер Рыцарского ордена, приобретший во
время второй мировой войны репутацию лучшего следователя МИ-5.
Филби: Это расследование не было фарсом, как это представлялось
некоторым. Возьмите, например, заявление Джона Ле Карре в предисловии к
вашей книге. Он пишет: "Хороший следователь никогда не конкретизирует свои
обвинения, никогда не раскрывает того, что ему известно, никогда не
позволяет подозреваемому почувствовать себя в безопасности и считать, что он
может рассчитывать на моральную поддержку коллег, никогда не ведет допроса в
присутствии сочувствующей подследственному аудитории".
Все это верно. Но меня не сопровождали мои коллеги, меня не допрашивали
в присутствии сочувствующей мне аудитории. Я имел дело со следователем
Мильмо, хорошо зарекомендовавшим себя во время войны, и его помощником из
МИ-5. Оба были враждебно настроены по отношению ко мне.
Необходимо понять необычность ситуации. В течение 11 лет я работал
непосредственно в этой системе, занимаясь главным образом вопросами
контрразведки. Я тщательно изучал архивы. Мне были известны все приемы
следствия. Так как же мог Мильмо скрыть, в чем собирается обвинить меня,
если я заранее предвидел возможные обвинения? Как он мог раскопать факты,
которые не были мне известны?
Действительно, один или два раза он сумел озадачить меня, но это было
не столь существенно.
Были и серьезные улики. Например, та, что связана с Кривицким (генерал
Вальтер Кривицкий, оставшийся за границей в 1946 году, будто бы заявил, что
во время гражданской войны русские направили в Испанию молодого английского
журналиста). В действительности Кривицкий сказал, что Москва направила
молодого английского журналиста в Испанию во время гражданской войны, чтобы
убить Франко. Поэтому, обличая меня, Мильмо прокричал: "Вас послали в
Испанию, чтобы убить Франко, не так ли?" И я возразил: "Неужели вы серьезно
считаете, что русские выбрали бы меня для убийства Франко, а не тех, кого
использовать было гораздо проще?" Абсурдность данного предположения была
очевидна всем присутствовавшим.
Однако на некоторые вопросы я ответить не мог.
Мильмо, например, заявил, что, когда я отправился в Стамбул по делу
Волкова, было отмечено увеличение радиообмена между советским посольством в
Лондоне и Москвой, а также между Москвой и Стамбулом. Он спросил меня,
какова причина. И я ответил просто: "Откуда мне знать?"
Можно поспорить относительно того, правы ли были руководители службы,
столкнув меня с Мильмо. Они должны были знать, что я хорошо подготовлен к
такому испытанию. Неизвестно только было, выдержат ли мои нервы. Они,
вероятно, надеялись: я сломаюсь от громоподобного голоса Мильмо, остальное
же довершат беседы со Скардоном. (Уильям Скардон, знаменитый следователь
МИ-5, разоблачил замешанного в атомном шпионаже Клауса Фукса.) К счастью,
выдержка мне не изменила, как я и предполагал. Но если бы изменила, власти
были бы вознаграждены.
Найтли: По окончании этих допросов вы оказались не у дел. Что вы
предприняли?
Филби: Главная проблема заключалась в том, чтобы заработать на жизнь.
Снова податься в журналистику? Когда-то я уже занимался ею в Испании,
поэтому решил поехать туда. В течение пяти недель я пытался работать, но
мало преуспел. Потом один мой друг из Сити предложил мне работу в своем
экспортно-импортном агентстве. Мы импортировали из Испании фрукты и овощи,
продавали Соединенным Штатам касторовое масло и так далее. Но через год он
обанкротился... Потом была неудачная попытка написать книгу. Андре Дрейч
предложил мне написать о своей работе в британской разведке. Но цензура
тогда была более строгой, чем сейчас, поэтому книга наверняка получилась бы
беззубой. После нескольких попыток я понял, что не смогу ничего написать, и
вернул аванс в размере 500 фунтов стерлингов. Этих денег у меня не было. 250
центов одолжил мне старый друг Томми Хэррис, остальные я собрал по знакомым.
Помощь пришла с совершенно неожиданной стороны - от директора ФБР
Эдгара Гувера. Гувер был поражен, что британское правительство в своей Белой
книге 1955 года о побеге Берджесса и Маклина не сочло нужным упомянуть о
подозрительной роли Филби, и организовал в британской и американской прессе
публикации, в которых назвал Филби "третьим человеком".
Но Гувер не учел антимаккартистских настроений в Великобритании, в
свете которых Филби выглядел жертвой гонений. Не мог он также знать о
неприязни, которую испытывали ко всему миру секретных служб министр
иностранных дел Гарольд Макмиллан и его советники. (Секретарь Макмиллана
лорд Эгремонт считал разведку пустой тратой времени и денег и говорил, что,
будь его воля, он показывал бы русским протоколы заседаний кабинета два раза
в неделю, чтобы "предотвратить все это искусственное и опасное гадание на
кофейной гуще".) Сам Макмиллан считал, что дело Филби - это результат
столкновений между СИС и МИ-5, которые следовало уладить самим, поэтому он
согласился в обмен на реорганизацию СИС и "общую чистку" выступить в палате
общин с заявлением, фактически снимающим с Филби все подозрения.
Это заявление способствовало укреплению мнения, что Филби -
оскорбленный герой, пострадавший от МИ-5. Его старые друзья в СИС, не теряя
времени, подыскали ему место сотрудника резидентуры в Бейруте, продлив,
таким образом, его карьеру в КГБ на восемь ценных лет. И только в 1963 году,
после побега Филби, стало ясно, что подозрения американцев на его счет были
обоснованны.
Найтли: Давайте еще раз взглянем на вашу жизнь. Поступили бы вы так же,
если бы пришлось повторить все снова?
Филби: Непременно.
Найтли: И вы ни о чем не жалеете?
Филби: Об утрате дружеских связей. Томми Хэррис и кое-кто из близких
друзей, должно быть, очень сердятся на меня, и совершенно справедливо. С
профессиональной точки зрения я мог бы сработать лучше. Я совершал ошибки -
дело Берджесса было одной и дорого платил за них.
Найтли: И вы не испытываете никаких угрызений совести по поводу гибели
людей, которой вы способствовали? Например, албанская операция? (Филби
координировал совместную операцию ЦРУ и СИС по внедрению в конце 40-х-начале
50-х годов агентов в Албании в целях поднятия там мятежа. Филби сообщил об
этой операции КГБ, и агентов после приземления переловили и расстреляли.)
Филби: Сожалений возникать не должно. Да, я сыграл определенную роль в
срыве разработанного Западом плана по организации кровавой бойни на
Балканах. Но те, кто задумал и спланировал эту операцию, также, как и я,
допускали возможность кровопролития в политических целях.
Агенты, которых они направили в Албанию, были вооружены и преисполнены
решимости осуществлять акты саботажа и убийства. Поэтому я не испытываю
сожаления, что способствовал их уничтожению, - они знали, на что идут. Не
забывайте, что ранее я также был замешан в ликвидации значительного числа
гитлеровцев, внеся таким образом свой скромный вклад в победу над фашизмом.
Найтли: И вы не чувствуете никакой вины из-за отсутствия у вас
патриотизма?
Филби: Патриотизм - это сложное чувство. Русские очень любят свою
страну, но в течение долгих лет многие эмигрировали и начали новую жизнь за
границей, хотя им недостает России. Между прочим, я думаю, что следовало бы
разрешить свободный выезд из Советского Союза. Мне кажется, власти были бы
удивлены тем, как мало советских граждан захотело бы выехать из страны и как
много захотели бы позднее вернуться. Но это только мое личное мнение.
Миллионы людей сражаются и умирают за свою страну, однако миллионы
эмигрируют в поисках новой родины. Я сам потомок эмигрантов. Мои предки
приехали из Дании. Когда я думаю о патриотизме, то меня озадачивают слова
г-жи Тэтчер: "Я страстно люблю свою страну". О какой стране она говорит? О
Финчле и Далидже? Или о Ливерпуле и Глазго? Тревор-Роупер (лорд Дейкр,
историк) написал, что, по его мнению, я не нанес Англии никакого вреда. С
моей точки зрения, это безусловно верно, но я был удивлен и тронут, что это
верно и с его точки зрения, точки зрения правоверного тори.
Найтли: А как насчет точки зрения Малькольма Маггериджа?
Филби: Он выдвинул сумасшедшую гипотезу, заключающуюся в том, что я
всегда был настроен пронацистски и переметнулся, когда осознал, что немцы на
пороге поражения. Маггеридж идет против течения. Первая статья, которую он
написал обо мне после моего отъезда в Москву, была довольно дружелюбной. Но
другие делали то же самое. Поэтому он решил, что самый подходящий момент
перейти на противоположные позиции. Много лет назад я предвидел, что он
придет к католической церкви. Но с ним было интересно общаться, и я все еще
чувствую к нему симпатию. Если увидите его, передайте ему от меня привет.
Найтли: Итак, Англия для вас уже ничего не значит?
Филби: О, мне бы очень хотелось съездить туда, повидать своих внуков.
Но если бы мне предоставили только один шанс, я предпочел бы побывать во
Франции. Там я пережил очень счастливое время. Ну а нынешняя Англия для меня
чужая страна...
Мой дом здесь, и хотя здешняя жизнь имеет свои трудности, я не променяю
этого дома ни на какой другой. Мне доставляет удовольствие резкая смена
времен года и даже поиск дефицитных товаров.
Одним из достоинств советской социальной системы является жизнь за
наличные. Здесь нет кредита, но нет и постоянного залезания в долги. Одному
богу известно, что произойдет с западной экономикой, если вдруг потребуется
уплатить все личные долги.
Найтли: Но ведь здесь вы принадлежите к категории привилегированных
граждан как генерал КГБ?
Филби: Строго говоря, в КГБ нет военных званий, но я действительно
пользуюсь привилегиями генерала. Хотя по-настоящему ценю только одну из них
- первоклассное и очень быстрое медицинское обслуживание. Я знаю, что этого
не должно быть, что такая привилегия должна стать правом каждого, но, честно
говоря, в случае болезни мне было бы очень трудно отказаться от нее.
Найтли: Как у вас со здоровьем?
Филби: У меня аритмия, и по этому поводу я лежал в госпитале. Мне
сказали, чт
