Аркадий Бабченко. Алхан-Юрт
страница №2
...Артема, не задерживаясь в нем. Просыпаясь, он сам тожеворочался, менял положение. Тело постоянно затекало на острых углах. Было
холодно, мокрые вещи не высохли, его трясло... И все время мучительно
хотелось по-малому.
Наконец, очнувшись в очередной раз, Артем понял, что терпеть этот сон
он больше не сможет. Надо как-то выбираться из ледяной машины — попрыгать,
помочиться, развести костер, обсушиться. Он приподнялся на локтях,
огляделся. Ситникова не было, через приоткрытый командирский люк в машину
проникал свет.
Артем, торопясь, перекатился через сиденье, откинул крышку и полез
наружу, как щенок, поскуливая от боли в мочевом пузыре. Быстро-быстро, боясь
не успеть, он спустился вниз и, облегченно вздохнув, зажурчал под колесом.
— Мама дорогая, как хорошо-то... А-а-а... Как бога за яйца подержал...
Струйка, пару раз брызнув, иссякла. Артем удивленно вскинул брови:
— И все? Так хотелось, думал океан налью, а это все? — Его вдруг
озарило: — Блядь! Сука! Я ж себе мочевой пузырь отморозил! — Артем
повернулся вокруг своей оси, ища справедливости. Мысль, что в его организме,
раньше никогда не подводившем, теперь нарушена какая-то функция, сильно
задела его. Мочевой пузырь — не бэтэр же, не починишь. Абзац. — Вот
паскудство! Чехи, гады, сволочи! Ну, суки, я вам это еще припомню!
На улице уже рассвело, ранняя рассветная дымка стелилась по земле.
Метрах в десяти от машины, греясь около куцего костерка, сидела пехота, жгла
снарядные ящики: с дровами в степной Чечне напряженка. На огне стоял
термосок, от которого шел ароматный пар.
Артем, все еще озлобленно матерясь, подошел к костерку. Пехотный
взводный, не глядя на него, подвинулся на дощечке, приглашая присесть.
Больше никто не пошевелился, бессонная холодная ночь всех довела до апатии.
— Чего ругаешься-то? — спросил взводный.
— Мочевой пузырь отморозил.
— А-а... Бывает... — Взводный отломил от снарядного ящика одну
дощечку, экономно бросил ее в костер.
Артем присел рядом с ним, стянул сапоги, пододвинул их к огню. Мокрая
кирза запарила. Тепло от костра приятно согревало прозябшее насквозь тело.
Артем вытянул ноги, пошевелил пальцами, наслаждаясь теплом.
Термосок пыхнул в лицо ароматным парком. У Артема закружилась голова, в
животе заурчало. Он вдруг вспомнил, что последний раз по-человечески ел
вчера утром. От этой мысли он почувствовал резкий голод.
Втянув воздух ноздрями, он картинно шмыгнул носом, придуриваясь,
улыбнулся по-клоунски:
— А чего, мужики... Как бы это подипломатичней спросить... Пожрать
есть чего-нибудь?
Никто не ожил, не улыбнулся. Кто-то, упершийся подбородком в колени, не
поднимая головы ответил:
— Настой из боярышника. Сейчас закипит.
— Все?
— Все.
— А-а... А вода откуда?
— Из болота.
— Она ж тухлая. Таблетку-то обеззараживающую хоть кинули?
— А толку? Ее четыре часа выдерживать надо. С голоду сдохнешь.
Таблетками этими, которые им клали в сухпайки, они почти никогда не
пользовались. Так, когда было время и много воды. В основном воду пили сырую
— из канав, луж или местных речушек. И странное дело, никто не заболевал,
хотя с каждым глотком они втягивали в себя годовую норму болезнетворных
микробов. Не до этого было. Организм в экстремальной ситуации нацелен только
на одно — выжить и на всякие мелочи типа брюшного тифа просто не обращал
внимания. Пустые желудки перемывали кишечные палочки, как попкорн, высасывая
из них все до последней калории.
Он мог спать зимой в мокрой одежде на камнях, за ночь примерзая к ним
волосами, и хоть бы кашлянул.
Болезни начнутся потом, дома. Выйдет страх ночными криками и
бессонницей, спадет напряжение, и полезет из него война наружу чирьями,
вечной простудой, депрессией и временной импотенцией, полгода будет еще
отхаркиваться солярной копотью от "летучих мышей".
Термосок закипел, забулькал. Петрович, сорокалетний контрактник,
руководивший варкой, подцепил его веточкой, обжигаясь, поставил на землю и
той же веточкой помешал настой.
— Готово. Давайте котлы.
Протянули котелки. Петрович разлил в них мутную, пахучую жидкость.
Термосок быстро опустел. Петрович отдал его сидящему рядом солдатику:
— Иди зачерпни еще воды. И боярышника принеси.
Котлов было мало, и их пустили по кругу. Когда подошла его очередь,
Артем сжал ладонями горячий закопченный котелок, вдохнул опьяняющий аромат
теплой пищи и, поняв, что если сейчас же не насытит чем-нибудь желудок, то
умрет на месте, глотнул.
Горячее варево теплом прокатилось по пищеводу, тяжело провалилось в
живот. И тут же Артема замутило — для голодного желудка настой оказался
чересчур крепким.
— Фу, дрянь-то какая, — он отодвинул котелок, недоверчиво глянул на
него, — а пахнет приятно... — Он понюхал, глотнул еще раз. Нет, на пустой
желудок это пить нельзя, вырвет. Слишком жесткое пойло.
После горячего есть захотелось совершенно нестерпимо. Артем поднялся:
— Пойду пройдусь. Может, у кого еще пожрать чего осталось.
Он спустился с бугорка, подошел к трубе. Около трубы никого не было,
пехота разбрелась по бугорку, сбилась в кучки вокруг костров, грелась.
Брошенный пулемет одиноко пялился в небо. Артем огляделся.
Слева из кустов поднимался еще один дымок. На берегу болота сидели
пулеметчик и его второй номер, вроде знакомый. Покосились на Артема,
негостеприимно отвернулись — он явно был лишним. На углях стоял котелок,
источавший все тот же аромат боярышника.
— Здорово, мужики. Чего варите?
— Боярышник.
— Вода из болота?
— Угу.
— Понятно. А больше пожрать нет ничего?
— Нет. — Пулеметчик вытащил из-за голенища грязную ложку с присохшими
к ней кусочками то ли каши, то ли глины, помешал в котелке, давая понять,
что разговор закончен.
Артем потоптался еще немного, потом снова поднялся на бугорок.
День начинался ясный. Показалось солнце, осветило долину. В Алхан-Кале
засверкали оставшимися стеклами дома, болотце под веселыми солнечными лучами
приобрело живописный вид, заблестело водой. В низине запестрела пожухлая
зелень. Артем остановился на опушке, разглядывая низину, село. "Хорошо, --
подумал он, — красиво. А ведь где-то там чехи. Где-то там война, смерть.
Притаилась, сука, спряталась под солнцем. Ждет. Нас ждет. Выжидает, когда мы
расслабимся, а потом прыгнет. Ей без нас плохо, без крови нашей, без наших
жизней. Насыщается она нами... Блядь, как жрать-то хочется".
Глядя на эту красоту, он вдруг вспомнил, что когда-то, еще на той
войне, видел человека, идущего через поле. Человек шел один, без оружия, сам
по себе. Это было нелепо — они никогда не ходили по одному, только группами
и лучше под прикрытием брони. А уж тем более через поле, где под ногами было
битком набито всякой взрывающейся дряни.
Артем смотрел на него и ждал: вот сейчас еще один шаг — и взрыв,
смерть, увечье, боль, страх. Он замер, не отрывая глаз смотрел на шагающую
фигуру, боясь пропустить момент взрыва, человеческого страдания. Помочь тому
человеку он не мог бы при всем желании, но и равнодушно отвернуться тоже не
мог. Ему оставалось только смотреть и ждать смерти.
Он так и не дождался — бэтэр повернул за угол, и идущий скрылся из
виду.
Потом, уже в мирной жизни — и через год, и через два, — эта картина
ему неоднократно снилась: как посреди войны человек шагает куда-то по своим
делам. Одинокая фигурка в минном поле. И странное дело, эта картина всегда
представала перед ним в черном цвете. Тогда было лето, солнце заливало
зеленую землю с ярко-голубого неба, мир был полон красок, жизни, света,
пения птиц, запахов леса и травы. Но он ничего этого не запомнил: ни сочной
зеленой травы, ни синего неба, ни белого солнца — только черная фигурка на
черном поле в черной Чечне. И черное ожидание — сейчас подорвется...
"Интересно, запомню ли я эти краски?-- подумал Артем. — Или в памяти
опять останется только холод, грязь и пустота в желудке?" Ему вдруг стало
тоскливо. Тоскливо от этого красивого дня, который он проведет, подыхая с
голодухи в вонючем болоте.
Под солнечными лучами в камышах проснулись утки, закрякали, завозились
в воде. "Подстрелить бы одну, вот был бы завтрак. Комбат, сука, — ни обеда,
ни ужина, ни завтрака. Вот уж точно — завтрак на обед, обед на ужин, а ужин
нам на хрен не нужен".
На бугорок вышел Ситников, постоял немного, щурясь на солнце,
разглядывая из-под ладони село. Потом отломил ветку боярышника, стряхнул с
нее воду. Вместе с каплями на землю грузно упали несколько тяжелых крупных
мороженых ягод, гроздьями висевших на ветке. Ситников задумчиво посмотрел на
них, затем не торопясь стал обрывать по одной и закидывать в рот.
Артем подошел к нему, тоже сорвал с куста одну ягоду, прижал губами.
Терпкий, сладковатый сок мороженого боярышника наполнил рот. Это было
гораздо вкуснее мутного варева. Артем сглотнул. Ягода одиноко, ему даже
показалось — гулко, упала в пустой желудок. Он совершенно отчетливо
почувствовал ее, одну в пустом желудке, холодную, невероятно вкусную,
сочную, съедобную. Артем сорвал вторую, третью, потом закинул автомат на
плечо и стал хватать их гроздьями, не обращая внимания на холодные ветки с
острыми длинными колючками, ломая кусты, видя только эти ягоды...
Через некоторое время к ним присоединился кто-то из пехоты. Сначала
один, потом другой. Потом весь взвод потихоньку перетек от костерка к
кустам, растянулся цепочкой вдоль пригорка.
Они паслись, как лоси, губами срывая с веток ягоды, фыркая и отгоняя
оводов. Они больше не были солдатами, они забыли про войну, автоматы их
валялись на земле, им очень хотелось есть, и они рвали губами эти холодные
вкусные ягоды, переходя от одного пастбища к другому, оставляя после себя
пустые обглоданные ветки, чувствуя, как после мертвой ночи в их тела
вливается жизнь, как теплеет и ускоряется кровь в жилах.
Зубы почернели, язык щипало от кислоты, но они рвали и рвали боярышник,
глотая ягоды целиком, не пережевывая, боясь, что не успеют съесть все, --
все равно этого мало, не насытишься, что-то им помешает.
Они паслись долго, пока не обглодали все. Потом, усталые, вновь
собрались возле костерка, закурили, молча переваривая эту малокалорийную
пищу.
Над головой, шурша в воздухе крыльями, пролетела утка. Низко, метрах в
десяти. Артем сорвал автомат, хотел выстрелить, но запутался в ремне. Пока
копался, утка улетела.
— Зараза! Упустил! Сука!
— Не мучайся, все равно не попал бы. — Петрович разгладил усы,
хитровато прищурился. На его лице появилось выражение рассказывающего байки
охотника. — Я вчера тоже стрелял. Вот так вот летели, низко-низко, даже еще
ниже, чем эта. — Петрович показал рукой, как летели утки. — Весь магазин
выпустил. Один черт, не попал. Они на вид-то жирные, а бьешь-бьешь — все в
перья. Вот если бы дробью, тогда да.
— Да, утку сейчас неплохо бы, конечно. Сутки уже здесь. Без еды, без
воды... Когда ж нас сменят-то? — Игорь вопросительно глянул на Артема. --
Со штабом разговаривал? Чего комбат говорит?
— Ничего не говорит. Может, к вечеру и сменят. Хотя вряд ли. Скорее
завтра с утра.
— Угу... Значит, еще сутки здесь... Хоть бы воды прислал, что ли.
В воздухе опять зашелестело. В первую секунду Артем дернул автомат:
"утка!", но потом понял, что ошибся. Над головой, высоко в небе, прошуршал
снаряд крупного калибра, ушел в сторону Алхан-Калы. Все механически
повернули головы ему вслед, замолчали. Секунду-другую была тишина, потом
стоявший первым на откосе белый домик вспучился, надулся изнутри и исчез в
огромном взрыве, разлетелся в стороны, кувыркаясь в воздухе потолочными
перекрытиями. Чуть позже докатился и звук разрыва, рокотом прошелся по
болоту, а через секунду из-за леса, оттуда, где был полк, донесся и
запоздалый выстрел.
— Ого! Прямое попадание.
— Саушки... Здоровые, блин. Один снаряд — и дома нету...
— Ну, началось, теперь нас точно не сменят...
Вслед за пристрелочным в Алхан-Кале один за одним стали рваться
снаряды.
Обстрел был сильный. Сзади, из-за леса, и справа, откуда-то с гор, били
саушки. Там же, в горах, взвыл "Град", его залп накрыл Алхан-Калу сразу,
ковром. Слева от бугорка, где-то совсем рядом с ними, заговорила минометная
батарея. Хлопки ее "васильков" выделялись из общей канонады, почва каждый
раз отдавала толчком в ноги.
Алхан-Кала исчезла. Ее разметало разрывами, разбросало по обрыву,
стерло с земли. На месте села тучами клубилась пыль, взлетали и падали
крыши, доски, стены...
Воздух задрожал, физически ощутимо раздираемый металлом. Железа было
так много, что пространство сгустилось, каждый пролетавший в селе осколок,
двигая по одной молекуле кислород, оставлял теплый след на лице. Разрывы и
выстрелы смешались в один сплошной гул, тяжелой густотой наполнив эфир,
вдавив головы в плечи.
Они стояли, молча смотрели на обстрел. Десяток солдат посреди болота, а
в километре от них гуляла смерть... В такие минуты, когда дома, кувыркаясь в
тоннах поднятой на воздух земли, разлетаются в щепки, оставляя после себя
воронки размером с небольшое озерцо, а почва на три километра вокруг дрожит
от двухпудовых снарядов, — в такие минуты особенно остро чувствуется
слабость человеческого тела, мягкость костей, плоти, их незащищенность перед
металлом. Бог ты мой, ведь весь этот ад не для того, чтобы расколоть
напополам Землю, это всего лишь для того, чтобы убить людей! Оказывается, я
так слаб, я ничего не могу противопоставить этой лавине, с легкостью
разметавшей вдребезги целое село! Меня так легко убить! Эта мысль
парализует, лишает дара речи...
— Сейчас повалят из села, пидоры...
Они очухались, повскакивали с мест, разбежались по позициям. Над
болотцем опять протяжно и страшно разнеслось: "К бою!" Артем бросился к
бэтэру, схватил рацию, побежал к Ситникову. Взвод!
Начштаба он нашел около вчерашней балки. Тот лежал, опершись на нее
локтями, разглядывал Алхан-Калу в бинокль. Рядом покуривал Вентус. Оба были
напряжены, но не нервничали. Ситников не обернулся, сказал только:
— Вызови комбата.
Артем вызвал "Пионера". Ответил опять Саббит.
— "Пионер" на приеме. Передаю трубку главному.
Трубку взял комбат.
— "Покер", это главный. Значит, так. Остаетесь на месте. Смотрите в
оба. Если чехи пойдут на вас, будете огонь корректировать. Ближе к вечеру
буду. Как понял, прием?
— Понял тебя, понял. — Артем снял наушники. Ситников выжидающе
смотрел на него. — Остаемся здесь, смотрим чехов.
Обстрел продолжался еще около часа, затем постепенно утих. Теперь
саушки били по одной, одинокие снаряды через каждые минуту-две ложились в
селе. Пыль осела, из густых клубов проступили домики. Артем удивился --
целый час такое молотилово стояло, он ожидал увидеть пустыню в воронках, а
село оказалось практически целым. Во всяком случае, на первый взгляд. Явные
разрушения были только на правой окраине — здесь Алхан-Калу потрепало
сильно. Видимо, лишь этот район и обстреливали. Похоже, что Басаев со своими
чехами там. Прямо напротив них. Если пойдет, им встречать.
Они затаились, слились в ямках с землей, сровнялись с ней, разглядывая
село по стволу автомата, пошевеливались, устраивались поудобней к бою,
заранее намечая ориентиры, легли надолго, замолчали, не выдавая себя ни
звуком, затихли, ожидая чехов.
Комбат приехал, когда уже опускались сумерки, вторые для них на этом
болоте. Его бэтэр и три машины семерки шумно влетели на бугорок,
остановились не маскируясь.
Комбат сидел на головной броне, как Монблан возвышаясь над ними в своих
ямках, в обычной для него позе ферзя — рука упирается в колено, локоть на
отводе, тело чуть подано вперед. Орлиный взгляд. Эффектный "натовский"
броник. Не запачканный землей камуфляж. Орел-мужчина.
— О, приехал наконец. Ты глянь на него! Ферзь, блин. Как на параде,
только оркестра не хватает. Чтоб не только в Алхан-Кале, но и по всей
Ичкерии чехи знали — комбат прибыл... Глупый Хер!
Комбата в батальоне не любили. Солдат он скотинил, разговаривал с ними
высокомерно или при помощи кулаков, считая их за пушечное мясо, алкашню и
дебилов. "Глупый хер" было его любимым выражением. По-другому он к своей
пехоте никогда не обращался. "Эй, ты! Глупый хер! А ну бегом сюда!" И в
грызло — на! Солдаты отвечали комбату взаимностью, и эта кличка, Глупый
Хер, намертво прилипла к нему.
Семерка стала разворачиваться на бугорке, занимать позиции. Комбат
коротко поговорил о чем-то с Ситниковым, повернулся и пошел к пехоте, его
квадратная приземистая фигура исчезла в кустах. Начштаба направился к своей
машине.
Артем с Вентусом поднялись, подождали его. Не останавливаясь, он прошел
мимо, кинул на ходу:
— Все, собирайтесь, домой едем, нас меняют. — Он начал снимать с
машины "шмели". — Забирайте все, эта броня здесь останется, поедем на
комбатовской.
Они перетащили барахло на комбатовский бэтэр. Там уже сидели двое
разведчиков, сопровождавшие комбата во всех его поездках, — Денис и Антоха.
Комбатовское высокомерие, как чахотка, передалось и им, и они не помогли
закинуть "шмели" на броню, не подали руки. Лишь, покуривая, скучали в
ожидании босса, разглядывали болото.
Комбат подошел через несколько минут, запрыгнул на бэтэр, свесил ноги в
командирский люк:
— Поехали.
Бэтэр тронулся, сполз с бугорка. За ним, ломая кусты, с позиций стали
выходить машины девятки, разворачиваться на колею, домой. На их места
становилась семерка.
Комбат не стал дожидаться пехоту:
— Обороты, обороты! Газу прибавь.
Машина пошла быстрее. Почувствовался ветер. Артема сразу проняла дрожь
— слишком холодно было все эти сутки, слишком сырым был бушлат и слишком
пустым желудок. Но настроение приподнятое. Наконец-то они уезжают с этого
проклятущего болота, наконец-то они едут домой! И хоть домом у них была
жидкая, вечно грязная землянка, зато там есть печка, там стоит батальон, там
можно не ждать всю ночь удара в спину из чужого леса. Там можно
расслабиться, просушить сапоги и поесть полупустой, недоваренной, несоленой
горячей вкуснейшей сечки. Там можно будет наконец-то скинуть броник и
разогнуть спину. Там можно спать на нарах! Не на земле под дождем, не в
ледяном бэтэре, а на нарах в спальнике! Это же такое блаженство! Это надо
прочувствовать своей шкурой, своим отмороженным мочевым пузырем и
отдавленными о броню плечами. Там обжито, уже вторую неделю они стояли на
одном месте и сумели наладить свой маленький быт. Вторую неделю в покое, как
это много, нереально много для солдата...
Их бэтэр прошел сквозь лесок, обогнул огромную лужу, посреди которой,
как остров, торчал ушедший в жижу по самую кабину трактор.
Артем сидел, привалившись спиной к башне, вытянув ноги на силовую,
бездумно провожал взглядом уходящее в прошлое болото. За спиной, на башне,
устроился Вентус. Голенище его сапога терло Артему шею, но он не отодвинулся
— теперь это мелочи, они едут домой.
Он ни о чем не думал. В последнее время у него выработалась эта
способность — ни о чем не думать.
Он заметил это случайно, как-то глянув в глаза солдат, трясущихся на
броне. Его поразил тогда их взгляд — ни на чем не фокусирующийся, не
вылавливающий из окружающей среды отдельные предметы, пропускающий все через
себя не профильтровывая. Абсолютно пустой. И в то же время невероятно
наполненный — все истины мира читаются в солдатских глазах, направленных
внутрь себя, им все понятно, все ясно и все так глубоко по барабану, что от
этого становится страшно. Хочется растрясти, растолкать: "Мужик, проснись,
очухайся!" Мазнет по лицу зрачками, не фиксируя, не останавливая взгляда, не
скажет ни слова и вновь отвернется, обнимая автомат, находясь вечно в режиме
ожидания, все видя, слыша, но не анализируя, включаясь, только на взрыв или
снайперский выстрел.
Мертвые глаза философа, они не смотрят, они просто открыты, и из них
наружу льется истина.
Выползли окраинные дома Алхан-Юрта. Их бугорок, на котором они прожили
один из своих нескончаемых дней войны, теперь остался левее и сзади.
Черт, какими все-таки длинными могут быть сутки! Всего лишь одни сутки,
может, чуть больше, провели они на этом болоте, а эти сутки заслонили собой
половину жизни, такими они были долгими, нестерпимо нескончаемыми. И
вспомнить, что было раньше, в той, мирной, жизни, теперь было сложно — та
жизнь заплыла, затерлась этим болотом, которое по все тому же непонятному
логическому закону вдруг стало очень важным, настолько важным, что, кажется,
все самые значимые события произошли здесь, на этом болоте, где он провел
половину жизни, растянув минуты в года, забив этими минутами память,
заслонив ими все неважное, несущественное, что было до того, позабыв ту
жизнь и потеряв интерес к ней.
...Из леска, укрывающего бугорок, вылетел трассер, неслышно прочертил
красным пунктиром невысоко над ними и пропал в лесу. Все, задрав головы,
проводили его взглядами, потом переглянулись, соображая, что это значит.
— Пехота, что ли, дурака валяет?
— Полудурки, не настрелялись еще.
Точка выстрела была примерно в том месте, где должна стоять одна из
машин семерки. "По воронам со скуки лупят", — решил Артем. Сложив ладони
рупором, он заорал в сторону леска:
— Эй, пехота! Хорош пулять, своих раните!
Тотчас из леска вылетел второй трассер, гораздо ниже, прицельно
просвистел над самыми головами.
Они моментально попадали на броню. Движение было инстинктивным --
дернуться, пригнуться, мозг сработал чуть позже.
— Блядь, по нас!
— Чехи! Чехи!
— Снайпер, сука, вон в лесочке!
Тело до самого мозжечка тут же окатывает жаром. Холод, трясший все эти
сутки, моментально уходит, пробивает пботом, становится жарко и влажно, как
в бане. Страх!
Автомат с плеча! Быстрей! Денис завалился на ноги, прижал к броне,
сползти ниже невозможно. Под спиной твердая башня. Лопатки чувствуют ее
твердость — пуля пробьет грудину, ударится о башню и отрикошетит внутрь
тела, разворотит легкие, сердце, раздерет их об осколки ребер. Но Денису
тоже некуда сползать, его голова и плечи прикрывают Артема до подбородка.
Предохранитель, предохранитель, зараза!
Денис уже бьет из своей СВД по леску. Бьет наугад, неприцельно, его
трассера уходят гораздо выше того места, откуда стрелял снайпер. За пару
секунд он выпускает весь магазин, вхолостую жмет на спусковой крючок. Потом
до него доходит, он поворачивается, протягивает руку:
— Автомат, автомат дайте! У водилы возьмите! У меня в магазине всего
десять патронов!
Стрелять, стрелять, надо стрелять! Наконец удается сдернуть
предохранитель. Первая очередь — как оргазм, вместе с выстрелами стон
облегчения. Туда, туда, вон там он, сука! Ниже бери. Бэтэр скачет,
дергает... Еще очередь! Сейчас Денису башку снесу, надо поднять ствол!
— Денис, пригни голову!
Автомат трясется над самым ухом Дениса, пламя от выстрелов, кажется,
лижет ему затылок, пули пролетают в сантиметре-двух от его головы. Снесу,
снесу ему башку! Справа над ухом грохочет автомат Вентуса, горячие гильзы
сыпятся на голову, скачут по плечам. Тела навалены друг на друга,
распластаны по броне, все лупят без разбору, не различая, с одной мыслью:
задавить его свинцом, забить, заткнуть его, гада, убить первым, первым,
иначе убьет меня, сука!
— Что? Что случилось? Что?
Артем оборачивается, видит за спиной полуприлегшего на броню комбата.
— Товарищ майор! Чехи! Снайпер! Вон там! На ладонь правее от трактора,
как раз где мы стояли! Там наши остались!
Но комбат вопреки ожиданиям не разворачивает машину:
— Обороты, етитская сила, обороты! Давай в кусты!
Водила резко дергает руль влево, дает газу. Бэтэр одним скачком прыгает
в кусты, Артем успевает спрятаться за башню, сверху на него валится Вентус.
Твердые ветви бьют по машине, срывают привязанный к борту ящик с песком,
хлещут по спине, по рукам, прикрывшим голову, сдирают с пальцев кожу. А из
леска все вылетают и вылетают трассера, проходят над броней, справа, слева,
глухо стучат по деревьям, шлепают по веткам, царапают машину. Антоха ойкает,
сворачивается калачиком и падает с борта вниз, куда-то под колеса.
— Товарищ майор! Товарищ майор! — Артем тыкает комбата стволом в бок.
— Одного потеряли!
— Кого?
— Антоху, разведчика!
— Ранен?
— Не знаю! Наверно! За живот схватился, с машины упал!
Комбат опять не останавливается. Обороты, обороты! Бэтэр рвется сквозь
кусты, снова вылетает на колею, проскакивает сотни две метров и
останавливается за сараем, на окраине Алхан-Юрта.
Теперь их не видно.
Вышли, ушли из-под огня!
Но сзади, где за ними шли машины девятки и куда свалился раненый
Антоха, разгорается бой — автоматная трескотня все напряженнее, уже
слышатся хлопки подствольников.
Все спрыгивают с машины, обегают сарай, приседают, постоянно поглядывая
в сторону боя. Короткое совещание.
— Ситников! Берешь двоих. По правой окраине села. Ты, — комбат тыкает
пальцем в Дениса, — со мной, через село.
Первая угарная паника проходит, сменяется тяжелым ощущением
предстоящего боя. Немного трясет мандраж, но страха уже нет. Все серьезнеют,
делают всё быстро, молча, без разговоров, сразу понимая, что от них
требуется.
Артем, Вентус и Ситников бегут вдоль сарая к окраине, комбат с Денисом
— к домам. Успевают разбежаться на десяток метров, как над головой
раздается короткий резкий свист.
Ситников приседает на одно колено, Артем падает на живот, в голове
проносится идиотская мысль: только бы в коровью лепешку не вляпаться. Оба
оборачиваются, провожая свист глазами. В том самом месте, где они только что
совещались, шлепается мина, рвется хлопком. В небо взлетает жирная грязь.
— Ни хрена себе! Точняком где мы стояли! Он нас видит. Эй, водила,
спрячь бэтэр за сарай, сожгут!
Торчащий из люка водила ныряет внутрь, сдает машину за сарай. Артем
поворачивается к Ситникову. Тот уж перелезает через изгородь, болтающаяся за
спиной "муха" стучит его по бронику. Артем поднимается, лезет за ним. Броник
и рация мешают, притягивают к земле, режут плечи. Бежать очень тяжело:
килограммов тридцать на горбу — полупригнувшись, спину ломит, ноги начинают
гудеть, тело становится неповоротливым.
Не отставать, не отставать! Перед глазами все время ситниковская спина,
"муха" болтается в такт шагам.
Добежав до дома, приседают около угла, выглядывают осторожно. Сразу за
домом колея, за ней — лесок. Ситников рывком поднимается, бежит через
дорогу. Артем занимает его место, ждет, когда тот добежит до деревьев и
прикроет его, затем перебегает вслед за ним, прикрывает Вентуса.
В леске идет бой, где-то чуть подальше. За деревьями не видно, но, судя
по звуку, стреляют метрах в двухстах от них. Короткими перебежками одолевают
это расстояние. Молча, глаза напряжены, уши торчком. Лишь изредка Ситников
оборачивается и спрашивает: "Где Женька?" Артем тоже поворачивается:
"Вентус! Ты где?" — "Я здесь!" Вентус, ломая кусты, вываливается вслед за
ними, глаза выпучены, дыхание тяжелое, автомат и "муха" волочатся по земле.
Подбегает, грузно падает на болотный мох: "Здесь я..."
...Пехота залегла на небольшой поляне, отгороженной от села невысокой,
по колено, земляной насыпью с вросшей в нее плетенкой из колючки. За
плетенкой была колея, а за ней, метрах в тридцати, уже начинались дома.
Здесь бой поутих, стрельба переместилась вправо, дальше, туда, где был их
бугорок и где осталась семерка. Солдаты, рассредоточившись вдоль насыпи,
вглядываются в село, высматривают кого-то там. Два бэтэра застыли в кустах
на правом фланге, слегка шевеля башнями.
Ситников прополз вдоль колючки, дернул за ногу ближайшего солдата:
— Где взводный?
Тот показал рукой дальше: "Там".
Взводный лежал посередине насыпи на спине, смолил сигарету, глядя в
низкое небо. Артем с Ситниковым подползли к нему, улеглись рядом.
— Ну что тут у вас, Саша, где чехи?
— Здесь где-то, в этих домах. — Взводный не перевернулся, все также
глядел в серые тучи. — Чего-то затихли пока. Может, будем уходить
потихоньку? Пока не стреляют.
Начштаба ничего не ответил, заполз на изгородь, стал разглядывать село.
Артем примостился рядом с ним.
В селе было тихо, никакого движения. Пустые глиняные дома, покрошенные
автоматными очередями, не подавали признаков жизни. Надо уходить.
Ситников перевернулся на бок, полуприлег на локте:
— Так, Саша...
Договорить он не успел. Во дворах, прямо перед ними, заговорил автомат,
очередь пронеслась над плечами Ситникова, выбила из насыпи землю у него под
локтем. Он вдернул голову в плечи, крякнул, матерясь, скатился с плетенки.
Справа ответила еще одна очередь, прошлась по поляне, по пехоте — видно
было, как пули впивались в траву между распластанными фигурами, — и
уткнулась в лес.
Артему показалось, что краем глаза он успел заметить вспышку в окне
одного из домов, а затем перебегавшую из комнаты в комнату тень.
— Вон он, товарищ майор, в этом окне!
— Где? В каком? — Ситников, стаскивая через голову "муху", смотрел на
Артема, в глазах его было бешенство. — Ну, в каком?
Но окно снова было пустым, дом опять замер, не шевелился, и Артем уже
не был уверен, что чех был именно там. Очереди возникли словно из ниоткуда,
внезапно пронеслись над насыпью и исчезли. И все. Проследить их не
получилось — выстрелов видно не было, а на слух не определить — затерялись
во дворах.
Артем вглядывался в село, но неуверенность от этого только росла.
Теперь он даже не знал, был ли вообще чех. Может, был, а может, и
показалось.
— Ну в каком?
— ... а черт его знает, товарищ майор... Вот в этом, кажется...
Ситников посмотрел на окно, взвел "муху".
— Точно там?
Артем не ответил. Тогда Ситников отложил "муху" — жалко попусту
тратить — и полоснул по окну из автомата. Очередь строчкой расковыряла
глину на стене, вышибла деревянный подоконник, закувыркавшийся в воздухе, и
утихла в проеме окна.
И тут Артему снова показалось движение в доме.
— Да вон он, зараза! — Он вскинул автомат, прицелился и коротко
ударил по окну. Затем еще раз и еще. Сразу же вслед за ним замолотил и
Ситников, а потом заговорила и вся пехота.
Сначала Артем стрелял прицельно, но руки после долгого бега тряслись,
не могли удержать автомат, ствол заваливался, пули ложились то ниже, то выше
окна, и Артем начал бить навскидку, длинными очередями, не целясь.
Спарка быстро закончилась. Артем отстегнул ее, достал новый магазин,
полный. Этот оказался заряжен трассерами. Артем видел, как они влетали в
темное окно и там рикошетили внутри дома, отскакивая от чего-то твердого,
стоявшего у противоположной стены, искрами с жужжанием метались по тесной
для них комнате.
Дом умирал под их огнем, дергался, тучи пыли и сухой глины, выбиваемые
из его стен, водопадами сыпались к подножью, земля кипела вокруг фундамента,
взбрыкивала комьями травы.
Пехота все больше распалялась.
Кто-то уже бил с колена, кто-то лупил по соседним домам. Ими овладело
особое опьяняющее чувство, какое бывает только в заведомо удачном бою, при
явном преимуществе. Чехи полоснули очередью и ушли. Страха нет, он проходит,
и ты чувствуешь свою силу, превосходство над врагом. Это опьяняет, порождает
возбуждение и веселую холодную злобу, желание мстить за свою боязнь до
последнего, не думая, поливая направо и налево.
Ситников схватил "муху", встал на одно колено и выстрелил по окну.
Граната огненной точкой вошла в проем и сильно рванула в закрытом помещении,
осветив дом молнией вспышки. На улицу выбросило мусор, вывалил клуб серого
дыма.
Выстрелом Артема оглушило. Ситников, стреляя, неудачно развернул
"муху", и струя выхлопа ударила Артема по уху. В голове зазвенело, ничего не
стало слышно. Он скатился с насыпи, зажав двумя пальцами нос, начал
продувать уши, сглатывать.
Кто-то потряс его за плечо:
— Контузило? — Голос слышался еле-еле, хотя спрашивающий вроде бы
кричал.
— Не, глушануло немного! Сейчас пройдет, — заорал в ответ Артем. Его
удивил собственный голос — глухой, как в бочке, и слышимый не внутренним
ухом, а снаружи. Он снова продул уши, потряс головой. Звон немного поутих,
но тугая, мешающая соображать вата в мозгах осталась.
Рядом оказался комбат. Он лежал на насыпи и с остервенением бил по
селу, тщательно прицеливаясь и что-то приговаривая. Артем подполз к нему,
лег рядом, попытался рассмотреть, в кого он там целится. Ничего не увидев,
кроме все тех же пустых домов, стал стрелять в том же направлении.
Заметив Артема, комбат оторвался от автомата, толкнул его локтем:
— Ну-ка, вызови мне броню.
— Что?
— Броню вызови, глупый хер!
Артем перевернулся на спину, включил рацию. Оба бэтэра ответили сразу:
— "Пионер", это "Броня 185", на приеме.
— "Пионер", я "182-й", прием.
— Товарищ майор, "Броня". — Артем протянул комбату наушники и
ларингофон.
— "Броня", "Броня", это главный. — Комбат прижал один наушник к уху.
— Значит, так. Простреляете село. Первыми — дома перед нами. И чуть влево
возьмите, вон туда, где кирпичный особняк. — Комбат показал рукой на
стоявший в отдалении дом, как будто в бэтэрах его могли видеть. — Затем
выдвигайтесь, прикроете нас броней. Начинаем отходить. Все, приступили!
Он вернул Артему наушники, приказал:
— Передай по цепочке: начинаем отход. Короткими перебежками — один
бежит, остальные прикрывают. И Ситникова приведи ко мне.
Ситников лежал метрах в десяти правее. Артем пополз к нему, по дороге
дернув двоих солдат за штанины: "Отходим".
— Товарищ майор, к комбату! Отходим. — Затем, повернувшись к
лежавшему рядом пулеметчику, уткнувшемуся лицом в землю, проорал и ему: --
Отходим! Перебежками по одному! Передай по цепочке! Слышишь!
Пулеметчик поднял голову, посмотрел на него меланхолично и опять
уткнулся в землю. Его ПКМ молча стоял рядом, за все это время он, видимо, ни
разу не выстрелил. "Заклинило башню у парня", — подумал Артем и затряс его:
— Эй, ты, чего не стреляешь, а? Слышишь меня? Чего не стреляешь,
говорю? Ранило, что ли?
Пулеметчик снова поднял голову, глянул на Артема безразличными ко
всему, пустыми глазами. "Нет, не ранило, — понял Артем. Ему был знаком этот
тупой, безразличный взгляд. — Сломался, не выдержал болота". Такое бывает.
Вроде только что нормальный был парень, а смотришь — уже еле ноги
передвигает, двигается как сомнамбула, наклонив голову, будто нет сил
держать ее прямо, из носу свисает сопля. Сломала такого война. И очень
быстро — за день-два — человек опускается, ничему не сопротивляется,
апатично принимая все, как есть. Его можно бить, пинать, рвать пассатижами,
отрезать пальцы — он все равно не проснется, не ускорит темпа, ничего не
скажет. Это лечится только сном, отдыхом и жрачкой.
Пулеметчик долго тормозил, потом выдал неуверенно:
— Патронов мало...
Артем вдруг почувствовал бешеную злобу.
— Твою мать, ты чего сюда, воевать приехал или хер в стакане болтать!
Очарованный! На хрен ты тут нужен со своим пулеметом! А? Патронов у него
мало! Солить их будешь, домой с собой повезешь? Куда их еще беречь-то, не
видишь, война началась, тормоз хренов! А ну дай сюда!
Перегнувшись через него, Артем схватил пулемет, воткнул сошки в землю и
одной длинной очередью расстрелял по селу пол-ленты. Потом со злостью сунул
ПКМ в широкую, но вялую грудь:
— На, держи! Отходи! И хреначь давай вовсю, у тебя ж пулемет, сила!
Так и заткни им глотки к чертовой матери!
Пулеметчик молча взял у него ПКМ и, так и не стреляя, волоча пулемет
затвором по земле, пополз к лесу. Артем совсем взбесился, хотел пнуть его по
заднице, но потом махнул рукой: полудурок.
Пехота на правом краю поляны зашевелилась. Одна за одной там стали
подниматься фигурки солдат, пробегали метров пять — семь и падали. За ними
перебегали другие.
Бэтэры ожили в кустах, взревели движками, выпустив в воздух клубы
солярного дыма, и вылезли на колею, остановившись между ними и селом. Башни
их повернулись в сторону домов, застыли на мгновенье, чуть подрагивая
хоботами стволов, вынюхивая противника. И, выждав секунду, оба КПВТ вдруг
одновременно заговорили.
Артему раньше никогда не приходилось видеть работу КПВТ вблизи. Эффект
был ошеломляющий. Могучий четырнадцатимиллиметровый грохот заглушил все
вокруг, уши опять заложило. Звуковой удар был настолько сильным, что Артем
почувствовал его телом сквозь пластины броника. Снопы огня из стволов
мерцанием озаряли поляну, трассера втыкались в дома, пробивали стены и
рвались внутри, потрошили крыши, валили деревья, начисто срезали кусты. На
село мгновенно обрушилось такое количество металла с невероятной
кинетической энергией, что оно моментально было убито, растерзано снарядами,
разорвано в клочья.
Артему опять стало не по себе, его вновь охватило то же чувство, что и
при обстреле Алхан-Калы саушками. Каждый раз, когда говорил крупный калибр,
не важно, свой или чужой, он чувствовал это морозное беспокойство внутри.
Это не страх, хотя и он бывает таким холодным. Это другое чувство, какое-то
животное, оставшееся в генетической памяти от предков. Так, наверное, в
ужасе замирает суслик, услышав рев льва и почувствовав мощь его глотки по
колебаниям почвы.
Ведь он тоже убивал или по крайней мере хотел убить тех людей, что
стреляли в него, но его убийство было другое, маленькое, подконтрольное ему.
Смерть, которую нес он, не была уродливой — аккуратная дырочка в теле, и
все. Его смерть была справедливой — она давала шанс спрятаться от пульки,
укрыться от нее за стеной, как он сам не раз укрывался от их пуль. Укрыться
же от КПВТ было невозможно, этот калибр доставал везде, пробивал стены
насквозь и убивал, убивал страшно, с ревом, отрывая головы, выворачивая тела
наизнанку, срывая мясо и оставляя в бушлатах только кости.
Он не испытывал никакой жалости к чехам или угрызений совести. Мы
враги. Их надо убивать, вот и все. Всеми доступными способами. И чем
быстрее, чем технически проще это сделать, тем лучше.
Просто...
У них ведь тоже есть КПВТ.
Пока бэтэры обрабатывали село, пехота перебегала в лес, группировалась
там. Артем с Ситниковым пропустили всех мимо себя, поднялись последними и,
коротко постреливая, побежали вслед за пехотой.
Одним рывком пробежав лес, они выскочили на опушку, за которой
начинался коровий выпас. Бэтэры уже были здесь. Отстрелявшись, они обогнули
лесок и медленно двигались по колее вдоль села, изредка давая по домам
одну-две очереди. Пехота, пригибаясь, перебегала за ними, шла, укрываясь
броней.
На выходе из леска Артем нос к носу столкнулся с Игорем. Тот тоже
задержался, пропуская свое отделение. По своей привычке ткнув Артема в
плечо, Игорь осклабился:
— Жив?
Артем улыбнулся в ответ:
— Жив. А ты?
— А чего мне! Жив... Ух, ё, отоварились мы неплохо! — Игорь еще не
отошел от боя, был возбужден, весел. — Наши машины за вами шли. Слышим, у
вас пальба началась. Мы — к вам. Тут ка-ак пошло — со всех сторон из
автоматов. Думал, всех покрошит... Суки, сзади они зашли, с тыла. А тут
разведчик еще этот ваш, как его, Антоха. Мы его чуть не пристрелили --
смотрим, из кустов кто-то выбегает и на броню к нам лезет. Думали, чех...
— Чего с Антохой-то? Ранило?
— Да нет, его с машины ветвями сбросило... Блин, а далеко нам еще
бежать-то, смотри. — Игорь смерил расстояние до поворота, где за сараем
стоял комбатовский бэтэр и кончалась зона видимости из той окраины села, где
были чехи. — Пока по лесу этому набегался, устал как собака. И на черта я
броник надел!.. Ладно, давай первым, я прикрою.-- Пока они обменивались
новостями, пехота отошла, и Артем с Игорем остались вдвоем.
— Нет, давай сам отходи. Вон до той арматурины, я за тобой.
— Лады. — Игорь поправил броник, пригнулся и побежал к лежащему
метрах в пятнадцати от них то ли фрагменту башенного крана, то ли какому-то
куску с элеватора. Добежав, упал с разбегу, перевернулся головой к селу,
взяв его на прицел, махнул Артему рукой.
Выходить из-за деревьев на открытое пространство было неприятно. В
голове промелькнула картинка — неслышно вылетающий из кустов прямо в них
трассер, и твердая башня, и рикошет внутрь тела. Артем глянул на дома.
Совсем рядом, с такого расстояния из СВД в ухо попасть можно. Если шмальнут
напоследок, убьют с первой пули, не спрячешься.
Стараясь не думать об этом, он рванул из-за деревьев, помчался к Игорю.
Пехоту они догнали в два приема, влились в очередность перебежек.
Артем перебегал уже с трудом. Каждый раз падать и подниматься было
невыносимо, ноги и руки дрожали, и он, проклиная неудобный броник, чертову
связь и эту паскудную рацию, едри ее в бога душу мать, после очередного
рывка уже лишь приседал на одно колено, тяжело дыша, с тоской примеривался к
следующему броску, и к следующему, и дальше, до поворота, где за сараем
остался комбатовский бэтэр и было еще метров триста, не меньше.
Невероятно хотелось пить. Вода, которую он набрал еще вчера в
батальоне, вчера же и закончилась. Ненужная фляжка теперь только мешала,
стучала по бедру. Пустая, она оказалась намного тяжелее полной.
Артем с трудом отгонял желание напиться из лужи. Целый день он, экономя
тепло, ничего не пил, а те запасы жидкости, что остались в организме, выжал
из него броник, выдавил по капле из каждой поры. Пот ручьями заливал глаза,
во рту пересохло, спину ломило так, что, казалось, уже ни в жизнь не
разогнуться. Ставшее насквозь мокрым белье липло к телу, при каждом движении
из-под ворота пыхало влажным жаром. Неподъемный автомат оттягивал руки. Сил
совсем уже не осталось, и вскоре Артем перестал даже приседать на колено,
просто устало шел, пригнув голову.
Рядом так же тяжело тащился Игорь.
Пехота тоже уже не перебегала — брела. Все чертовски устали.
Они отходили по усеянному коровьими лепешками полю, не обращая внимания
на оставшиеся за спиной дома, где все еще могли быть чехи, мечтая лишь
поскорее добраться до брони, лечь и вытянуть гудящие ноги.
Но растянуться на броне комбат не дал. Когда они дошли до поворота и
уже полезли по машинам, комбат, кроя их матюгами, приказал отходить дальше,
до позиций семерки, до которых было еще полкилометра и где Артем вчера
разговаривал с Василием. Вчера? Как давно это было, как долго тянется
день... И никак не закончится, зараза, и снова идти!
И они, прикрываясь броней, опять шли, лезли через канаву с грязной
водой, в которой вчера застревали бэтэры, поскальзывались на жидкой
разъезженной глине, падали и возились в грязи, уже не в состоянии подняться
самостоятельно. И поднимать других сил тоже уже не оставалось.
До первого окопа, где над бруствером торчали головы семерки, с
любопытством разглядывающей их, выходящих из боя, оставалось всего метров
пятнадцать, когда Артем понял, что не сделает больше ни шагу. Разгоняя
круги, цветным калейдоскопом мелькавшие перед глазами, он рухнул на
небольшую кочку, привалился к ней спиной, выбрав место между двух коровьих
лепешек. Рядом упал Игорь. Пехота также осыпалась на землю, чуть-чуть не
доползя до брустверов.
Они сидели тяжело дыша, не в силах сказать ни слова, хватая ртом
воздух. Но жажда была сильнее усталости, и, облизав растрескавшиеся губы,
Артем выдавил из себя:
— Мужики... воды... пить...
Из окопа вытащили алюминиевый бидон — в таких в деревнях хранят
молоко, — поставили перед ними, протянули черпак. Артем откинул крышку,
заглянул внутрь. Вода была мутная, с водорослями, и, когда он опустил в
бидон черпак, из-под ряски выскользнули два малька, заметались в небольшом
пространстве, ударяясь в стенки, подняли со дна ил.
Артем глянул на солдат:
— Откуда вода?
— Да вон из речки набрали. — Конопатый сержант кивнул на почти
стоячую речушку, которая петляла по выпасу. Артем проследил ее взглядом.
Речушка вытекала из того самого леска, откуда только что вышли и они. "Из
болота, сто пудов. Надо было в канаве напиться, не ждать", — подумал Артем
и припал к черпаку.
Никогда в жизни он не пил ничего вкуснее этой тухлой болотной воды. Он
пил ее, ледяную, огромными глотками, взахлеб, засасывая вместе с
водорослями, изредка отрываясь от черпака, чтобы отдышаться, и вновь
припадая к нему. На зубах хрустнул малек. Артем не остановился, не в силах
оторваться, проглотил и его, живого.
Литровый черпак он выпил до дна. Вода моментально выступила пботом.
Артем рукавом вытер подбородок, отдышался и зачерпнул второй раз.
Напившись, он передал черпак по кругу, сам снова отвалился на бруствер,
закурил и наконец-то вытянул горящие ноги, ощущая в мышцах невероятную, но
уже приятно проходившую усталость. Туман и гул в ушах утихли, силы стали
возвращаться к нему, он оживал.
Оживала и пехота. Сорокалитровый бидон они уговорили за две минуты и
теперь рассаживались на земле, закуривали. Послышались разговоры.
К ним стала подтягиваться вылезшая из окопов семерка, расспрашивать про
бой. И пехота разгусарилась, распустила перья, с небрежностью бывалого
солдата начала рассказывать им "про войну". Эта перестрелка, бывшая для
многих из них первым боем, прошла удачно, без потерь, и их, отдохнувших, уже
переполняло ощущение, что все было не так уж и страшно, что война — это раз
плюнуть и воевать всегда будет так легко. Они стреляли, в них стреляли, пули
по-настоящему свистели над головами, и им есть о чем рассказать дома. Они
чувствовали себя рейнджерами, стопроцентными боевиками, прошедшими огонь и
воду. Адреналин, выхлестнутый страхом в гигантских количествах, забурлил в
крови. Шапку — на затылок, автомат — на плечо, плевки — мужественнее.
Артем с улыбкой смотрел на них — он и сам был таким же, — слушал их
разговоры.
— А мы с комбатом бежим, смотрим, чех какой-то из дома на крыльцо
вылез, посмотреть, что происходит. Ну, комбат АКС свой вскинул — и по нему.
Тот — брык на землю и пополз за дом шкериться. А комбат все по нему
хреначит... Рожок, наверно, выпустил. Рожа довольная, лыбится: "Хе, --
говорит, — глупый хер".
— ...разведка это, пробовали пути, где из села уйти можно. Их было
немного, вишь, в бой не ввязывались, обстреляли — и в кусты. Это их
тактика. Подползут, вмажут из граника пару раз и уходят. Когда к пятнашке
под Октябрьское на усиление ездили, они так бэтэр сожгли.
— ...с бэтэра упал, а надо мной пули шасть-шасть по веткам. И низко
так, сука, прям над головой. Как начали хреначить! За кусты отполз, смотрю:
наши на полянке лежат...
На село уже никто не обращал внимания. Бой закончился, напоровшаяся на
них чеховская разведка, шуганув их, то ли ушла, то ли затаилась, но ничем
себя не выдавала. И они расслабились, разлеглись на мокрой холодной траве
перед окопами, не прячась в землю и не маскируясь, открыто собравшись в
кучу, чего на войне делать ни в коем случае нельзя.
За эту беспечность чехи их незамедлительно наказали.
Свист они услышали одновременно. Он начался в селе, нарастая, вонзился
сквозь усталость в мозг и кинул их на землю.
— Опять началось!
— Ложись! Мина!
— Не дадут уйти, суки!
Они попадали, расползлись по-за кочками. Усталость мгновенно ушла, тело
вновь пронзило жаром.
Первая мина разорвалась довольно далеко, на выпасе. Вслед за ней,
пристрелочной, из села вылетели еще несколько штук, начали рваться все ближе
и ближе, надвигаясь на них.
Артем упал неудачно. Он лежал на возвышении ничем не прикрытый --
ловушка для осколков, — и его отлично было видно со всех сторон.
Очередная мина тяжелой дождевой каплей ударилась в землю, тряхнула
почву. С неба посыпались мелкие комочки мерзлой глины. Один больно стукнул
по затылку.
Артему захотелось стать маленьким-маленьким, свернуться в клубок и
раствориться в земле, слиться с ней, чтобы никак не выделяться над ее
спасительной поверхностью. Он даже представил, как это будет, — малюсенькая
норка, в которую не залетит ни осколок, ни пуля, а в норке, укрытый со всех
сторон, сидит малюсенький он и осторожно выглядывает наружу одним глазом. С
каждым разрывом ему хотелось быть в норке все сильнее и сильнее, и, когда
рвануло совсем рядом, он, вздрогнув телом, уже поверил в эту норку и с
крепко зажмуренными глазами, боясь их открыть перед смертью, стал шарить
рукой по траве, отыскивая вход.
Но входа не было. Тело его не слушалось, не хотело прятаться, стало
огромным, заполнило собой всю поляну, и промахнуться по нему было
невозможно.
Сейчас убьет.
Зря он приехал в эту Чечню. Зря.
Господи Боже мой, мама дорогая, сделай так, чтобы он не был в этой
Чечне! Сделай так, чтобы этот следующий разрыв, его разрыв, оказался бы на
пустом месте, а он был бы дома! Ведь это же нелогично! Ведь еще что-то можно
исправить, как-то все можно решить! Давай договоримся! (С кем? С судьбой?
Богом? Какая разница, что-то там есть такое, и оно может!) Он будет дома
делать все, что угодно, никак не гневить тебя — может, он недостаточно
любил близких, причинил им много зла, и ты разгневался на него за это (какой
бред, при чем тут близкие? Нет, не бред, не бред, не каркай, пускай поверит,
а то еще передумает!). Он обещает: он попросит прощения у всех за
причиненные им страдания, он будет любить всех подряд, а деньги, которые
заработает здесь, он отдаст в фонд чеченских детей-сирот, пострадавших от
этой войны! (Какие деньги, ведь его уже здесь нет. Правда, Господи?)
Клянусь, ...
