Сергей Щербаков. Щенки и псы Войны
страница №3
...т, проводя ладонью по горлу. Мол, будемрезать вас как баранов.
Нет, про это он ей писать не будет.
Не будет и про то, как во время "зачистки" в заброшенном сарае на краю
села обнаружили полуразложившийся изуродованный труп молодого парня в
тельняшке.
Нет, не будет он ей писать, как их обстреливают по нескольку раз за
ночь, как ужасны вой падающей сверху мины и визг разлетающихся с рваными
краями осколков...
Нет, не будет он ей писать, как их проклинают и плюют вслед чеченки, и
бросает камни черноглазая юркая пацанва.
Нет, не будет он писать, как истошно вопила рация в командирской
палатке, прося помощи, когда под Аргуном в засаду, устроенную боевиками,
попал не только поезд, но и группы ОМОНа и СОБРа, выехавшие на выручку.
Не будет ей писать и про то, как снайпер смертельно ранил пацана из
соседней роты, когда они окапывались на берегу Терека.
Нет, он не будет ей писать, как ночью чуть не попали под перестрелку.
Они тогда после зачистки решили остаться на ночевку в сельской школе. Вдруг,
в первом часу ночи началась яростная стрельба из пулеметов. Стреляли с
вершины одной горы по вершине другой, что господствовала над селом. По
данным на этих точках располагались ульяновская "десантура" и морские
пехотинцы генерала Отракова. С полчаса они безжалостно гвоздили друг друга.
Мы же, по уши в дерьме, трясясь от страха, провели тревожную ночь на ногах в
ожидании нападения боевиков.
Нет, не будет он писать, как пьяный ротный дубинкой сломал нос и
ключицу его земляку, Витьке Алексееву, за то, что тот околачивался около
кухни.
Нет, не будет он ей писать, как подорвался на "растяжке" младший
сержант Сережка Ефимов, как полз он, оставляя культями за собой кровавые
полосы, как страшно кричал он, покидая этот мир.
Нет, не будет он ей писать, про "бардак", царящий вокруг, про тупые
пьяные морды. Про хорька, старшего прапорщика Мишина, который загнал местным
чеченцам два ящика патронов, 12 гранат, "ворон" (бинокль ночного видения) и
семь спальников. И, в конце концов, загремел под трибунал.
Нет, не будет он ей писать, про вырезанный ночью соседний блокпост, про
зверски убитых пацанов.
Нет, не будет он ей писать, про колонну их бригады, попавшую под
Герзель-Аулом под обстрел наемников Хаттаба, про горящий БМП и покореженные
"зилы".
Нет, не будет он ей писать, про то, как он волком выл, пуская слезы и
сопли, бился в истерике о стенку окопа, когда рядом завалился, срезанный
пулеметной очередью его лучший друг, Санька Антонов, с которым они коптили
еще с учебки.
Нет, не будет про это он ей писать, и многое постарается забыть, что
там видел и испытал.
Жаль, что она знает, где он находится. Надо было поступить, как его
тезка, Валерка Назаров из Саратова. Он, чтобы родители не беспокоились,
посылал свои письма приятелю, который остался в расположении части, а тот в
свою очередь переправлял их оттуда его предкам".
"Дорогая мама, не беспокойся за меня, я скоро вернусь...", - начал он,
устроившись поудобнее.
Но его отвлек подошедший парнишка, Валька Гуськов, с которым он служил
в Оренбурге. Оба обрадовались неожиданной встрече. Валька до армии
механизатором в совхозе работал. Уже подростком во всю гонял на мотоцикле,
шоферил, помогал отцу и брату на комбайне по время уборочной. Они
деревенские все такие, с измальства к настоящему мужскому труду приучены, не
то, что мы, городские. Технику Гуськов знал, как свои пять пальцев. Мог с
завязанными глазами ее разобрать и собрать. По шуму двигателя запросто
определял любые неполадки.
- Значит, в снайперах теперь! А я вот гайки да болты кручу! - кивнул он
на свои замурзанные с черными поломанными ногтями руки и замасленную
спецовку. - "Бэхи" да "бэтры" ремонтирую, на ноги ставлю.
- Остолопы! Сколько еще вам, говнюкам, повторять! Свалились на мою
голову! - донеслось до них из-за палаток.
- Это комвзвода Захаров, "черпаков" усиленно воспитывает! Неделю назад
"дембелей" сменили. Бесплатное кино. Как там у вас в батальоне?
- Полный п...дец! Каждую ночь, заразы, обстреливают. Как-то подсчитал
ради интереса, девять раз сволочи ночью побеспокоили.
- Наших, кого-нибудь, видел?
- Саня Карапуз отвоевался, увезли под Новый год с ранеными, ухо ему
отстрелили. Башка вся забинтована, стала на футбольный мяч похожа. Хоть
автографы на ней пиши. "Русский Марселец" сейчас в госпитале, ноги
отморозил, совсем у него плохи дела. Гангрена. У Паши, после одной из
"зачисток", напрочь "крыша поехала", теперь на кухне хлеборезом. "Дядя
Федор", Фарид Хабибуллин погиб. Помнишь, бугай у нас был, борец из
Нижнекамска. Ну, которому все по херу было. Ну, который на всех положил! Так
в горах с ним случай был: утром пришли менять; пулемет торчит из сугроба, а
самого нет. Потом откопали из-под снега. Спал, собака. Завернулся в тулуп и
спальник. Сгорел он в "бээмпэшке" под Герзель-Аулом. Мясорубка была та еще.
Серега, "Мастер", теперь со мной в паре, на днях ефрейторскую "соплю"
получил.
Приятель с каким-то особым благоговением потрогал Валеркину
"эсвэдэшку".
- Замочил кого-нибудь?
- Как видишь, зарубок нет!
- Что так? Мазанул?
- Смеешься? Да, я со ста метров тебе без оптики пятак сделаю! Был один
случай пару недель назад, да нельзя было себя обнаруживать. Да, наверное, и
не смог бы тогда. Думаешь, что вот так запросто, можно человека грохнуть!
Одно дело, когда стреляешь и не видишь его, в кустах там или в темноте, а
другое, когда он у тебя на "мушке".
- У Джека Лондона рассказ есть про одного мужика, который отлично
стрелял. Как-то ночью разорались кошки под окнами гостиницы, где он жил. Он,
не выдержав их дикого концерта, открыл окно и два раза выстрелил в темноту
на звуки. Утром нашли два окоченевших кошачих трупа. Потом он нанялся на
корабль, который отправлялся на Соломоновы острова вербовать туземцев для
работы на плантациях. И во время вербовки эти папуасы, бля, подлым образом
перерезав команду, завладели судном. Он же, вооружившись винчестерами и
прихватив несколько патронташей, забрался на мачту и стал оттуда
отстреливать чернокожих. В панике те стали бросаться в воду и плыть к
острову. Перебив всех на палубе, он перестрелял всех, находящихся в воде. Ни
один не добрался до берега.
- Здорово! Крутой, видно, мужик был!
- В том то и дело, что нет. Тюфяк тюфяком, такой бестолковый, что
дальше некуда. Абсолютно ничего не умел, только хорошо стрелять.
- Вот, что я тебе скажу! Лучшие стрелки - это бабы! О Павличенко,
знаменитой снайперше, слышал? Которая 300 фрицев отправила груши в раю
околачивать. Ей американцы подарили именной "кольт", который сейчас в музее
Вооруженных сил в Москве находится. Симпатичная игрушка, скажу тебе!
- Нет, не слышал! Алию знаю, Молдагулову. Тоже снайпер. Памятник ей в
Актюбинске на улице Карла Либкнехта стоит, мы туда с братом к бабульке часто
на лето ездили...
Их оживленную беседу прервало появление капитана Карасика. Он был
мрачнее тучи. Его красное обветренное лицо приобрело багровый цвет; серые
глаза потемнели и излучали такую злобу, что не приведи господь!
- Мудачье! Мразь, тыловая!
Тяжело плюхнувшись на сидение, скомандовал:
- Поехали! Ну, бля, уроды! Окопались тут!
Таким Валерка еще его никогда не видел. Ведь Карасик - душа батальона,
добрейший малый, правда, с чудинкой. Утром встает чуть свет, выходит из
палатки, в чем мать родила, с полчаса перебрасывает с плеча на плечо
трофейную двухпудовую гирю и обливается из ведра ледяною водой. У нас
мурашки по всему телу от одного его вида. Клубами пар от его широкой спины
поднимается, а он только посмеивается, громко покрякиваает да еще и
подмигивает нам, съежившимся от холода и сырости.
Обратно ехали одни. Над головой просвистели две "сушки" и удалились в
сторону гор. Через некоторое время донеслись глухие взрывы.
- Отбомбились! - сказал Селифонов.
- По лагерям боевиков садят!
- Милое дело, - отозвался капитан Карасик. - Не надо грязь месить, по
горам на брюхе ползать! Одел комбинезончик с иголочки, слетал, сделал дело и
назад к бабе под бочок в теплую постельку! Чего я дурак, тогда в
Черниговское не пошел? Однокашник, Витька Еременко, туда поступал. Звал с
собой. Где-то летает теперь, сукин сын. Так, нет же! Захотелось романтики.
Насмотрелся фильмов всяких. Типа " В зоне особо внимания", "Афганский
излом"...
Вдоль дороги, то здесь, то там, нашла последнее пристанище разбитая,
сгоревшая бронетехника. В одном месте, похоже, заваруха была та еще, не дай
бог в такую попасть! За поворотом, в ложбинке, целое кладбище искореженного
железа. На обочинах дороги в станицах во всю торговали самопальным бензином,
батареи канистр и пятилитровых банок сверкали на солнце всеми цветами
радуги. Бензин шел на ура, другого здесь не было. "Уазик" мчался, пыля,
местами юлил, объезжая рытвины и колдобины. Виртуозно вертя баранку, Вовка с
неизменной сигаретой в зубах, без удержу матюкался, когда их побрасывало на
ухабах.
- Чего гонишь как сумашедший? Шумахер, тоже мне, выискался, так недолго
и в ящик сыграть! - выразил недовольство рядовой Селифонов, пригибая
ушибленную голову.
- Не дрова везешь! - с раздражением добавил Крестовский. - Всю задницу
отшибло! Живого места нет!
- Если будем вот так ползти, еще быстрее туда загремим! - зло отозвался
хмурый капитан Карасик, сидящий на переднем сидении, держа на коленях
автомат. Валерка, выглядывая из-за бритой головы капитана, наблюдал за
вьющейся дорогой. В голову лезли всякие мысли о доме, о Светке, о "первом
своем чехе", которого чуть не завалил неделю назад...
"Туман рассеивался. Стал виден родник, который Валерка выбрал как цель.
Он осторожно заворочался, пытаясь размять онемевшее тело. В маскировочной
"шаманской" хламиде, в своих лохмотьях он был похож на лешего. Отстегнув
фляжку, глотнул противной вонючей воды. Вдруг, краем глаза заметил какое-то
движение у родника. Там кто-то двигался. Валерка, отложив фляжку в сторону,
взглянул в прицел. У родника неподвижно стоял, озираясь и прислушиваясь,
вооруженный автоматом невысокий коренастый "чех". С рыжеватой бородой,
горбоносый, в расшитой тюбетейке с кистью. Потом он присел, и зачерпнув
ладонями воду, стал пить. Валерка тихонько подвел риски прицела на голову
врага и стал ждать, когда тот выпрямится, чтобы бить наверняка, точно в
грудь. Горбоносый не подозревал, что там, в темных зарослях затаилась
Смерть, что теперь его жизнь висит на волоске. Одно движение согнутого
указательного пальца снайпера и его душа отлетит в рай. Валерка весь вспотел
от напряжения, сердце ритмично стукало, громкие удары его отдавались эхом в
голове. Неожиданно "чех" двинулся вдоль ручья. Снайпер потерял свою цель и
взглянул поверх прицела. Навстречу боевику по тропинке быстрым шагом
приближался мальчишка лет десяти с большой спортивной сумкой через плечо.
Они обнялись, "черный" ласково потрепал пацана по взъерошенным волосам. Они
разговаривали минут десять. Мальчишка что-то оживленно рассказывал, смеясь и
размахивая руками, словно мельница. Потом "горбоносый" с сумкой исчез в
кустарнике.
Разочарованный Валерка оглянулся на "Мастера", Серега мирно спал,
свернувшись калачиком и укрывшись с головой. Напарник достался ему отличный.
Пацан, что надо! Кандидат в мастера спорта по стрельбе. Очень интересный
собеседник, с ним не соскучишься. В ихнюю часть попал за месяц до отправки
на Кавказ, перевели в связи с сокращением внутренних войск из Пензы. А до
этого он успел сменить несколько частей. Куда только его судьба не
забрасывала. Два раза в бегах был из-за дедовщины. Тихий такой с виду,
молчаливый, с задумчивыми глазами, а иногда так взовьется, что держись. На
"маковке" шрам длиной с палец, это ему в Ангарске в "учебке" пряжкой чуть
черепок не раскроили. Рассказывал как-то, как его "менты" в поезде взяли.
Удрал из части, где его "деды-мудаки" достали. Паспорт, благо, у него с
собой был. Добирался через Москву, форма в пакете. Ну, тут его и "кинули"
сразу на пороге "белокаменной". Какой-то пройдоха-таксист слупил с него все
деньги, осталось только на билет. Сел в свой родной поезд, успокоился. Да,
не тут-то было. Проводница, стерва горластая, прицепилась к нему как репей,
бери постель, орет. А у него ни копейки за душой, ну и, послал ее подальше.
Она, не долго думая, привела из соседнего вагона наряд "ментов". Те,
проверив документы, стали его "шмонать" и обнаружили в спортивной сумке
камуфляж. Утром, когда поезд подошел к знакомому перрону, его сдали в
комендатуру. И очутился он вместо теплой ванны на гарнизонной гауптвахте.
Потом военная прокуратура, новый округ, новая часть..."
Вдруг запыленное лобовое стекло треснуло и рассыпалось, обдав их
сверкающей крошкой словно слезами. Грохота выстрелов он уже не слышал.
Неуправляемая ни кем машина на полной скорости, резко свернув в кювет,
закувыркалась. И, безжалостно сминая, ломая на своем пути кусты и молодые
деревца, влетела вверх колесами в посадку.
Очнулся он под раскидистым деревом с крепко стянутыми проволокой руками
и ногами. Сильно болела голова, прямо раскалывалась, тошнило. Глаза были как
ватные, еле ворочались. Раскрытый рот перетягивала скрученная в жгут и
завязанная на затылке тряпка, от которой несло бензином. Первое, что он
увидел: это пожухлую траву, на которой расплывчатыми пятнами белели его
рассыпанные письма. На ближнем листке чернели, написанные неровным прыгающим
почерком слова: "... Дорогая мама, не беспокойся за меня, я скоро
вернусь..."
Он услышал чьи-то грузные шаги, и почувствовал, как ослабли путы на
ногах. Его ухватили за одежду и резким рывком усадили на землю, приткнув
спиной к дереву. Перед собой он увидел заросшее бородой лицо боевика лет
тридцатипяти, который внимательно сверлил Валерку взглядом блестящих как
вишня прищуренных глаз. Из-под берета оливкового цвета на плечи ниспадали
пряди длинных волос. Камуфлированный бушлат перепоясан патронташем с
"вогами". На плече дулом вниз висел "калаш" с "подствольником". Из
нагрудного кармана торчала, поблескивая антенной, поцарапанная миниатюрная
рация. К ним, прихрамывая, подошел другой. Валерка чуть не вскрикнул, его он
сразу узнал. Это был тот самый горбоносый "чех" с рыжеватой бородой,
которого он держал на прицеле у родника. Лицо боевика портил свежий
уродливый шрам под правым глазом. Ястребиные глаза чеченца зло впились,
словно шипы в лицо пленника.
Боевиков было четверо. В стороне двое совсем молодых парней вытаскивали
из рюкзаков и, молча, раскладывали на разостланном брезенте боеприпасы:
тротиловые шашки, электродетонаторы, магазины, несколько выстрелов к
гранатомету, ворох "вогов"... Чуть поодаль, у кустов, топтался черный
мохнатый ишак со светлыми обводами вокруг глаз, застенчиво моргая длинными
ресницами, и что-то жевал, иногда нервно встряхивая мордой и поводя ушами.
Точно такой же ишак был у них в части: ребята привезли из одной из
командировок. Теперь тележку возит с пищевыми отходами с кухни на подсобное
хозяйство.
Вдруг "Патлатый" и горбоносый бурно заспорили. "Со шрамом" все время
возбужденно размахивал руками и неугомонно тараторил, брызгая слюной, речь
шла, как Валерка понял, о каком-то Мусе. "Патлатый" зло возражал ему,
наступая на того. Но, "меченный" вновь визгливо заорал, поминая опять Мусу,
на что "черный", потеряв видно терпенье, в сердцах плюнул и крепко выругался
по-русски матом.
Валерка замычал и смежил веки от нестерпимой боли, которая пронзила
разбитую голову. Будто огромный клещ вцепился в висок.
Последнее, что он увидел, когда, задрав ему голову, полоснули по горлу,
были ястребиные глаза и холодное голубое небо с медленно плывущими
кучерявыми облаками.
Последнее, что он почувствовал, была боль, и что-то булькающее горячей
волной залило ему грудь...
Последнее, что он услышал, был глухой стук упавшего на траву тела.
Фенька
Валерку Крестовского нашли на следующий день около полудня, благодаря
овчарке Гоби, взявшей след. В трех километрах от подбитой машины. В
небольшой рощице близ селения Хашки-Мохк обнаружили его изуродованное тело
со скрученными проволокой руками.
Когда вышли к этому страшному месту, капитан Дудаков остановил группу,
дал команду рассредоточиться. Дальше он двинулся с Мирошкиным и овчаркой.
Гоби, обежав поляну и обнюхав все, улеглась около трупа. Приказав проводнику
увести собаку, капитан внимательно оглядел поляну и медленно приблизился к
убитому. Присев на колено, долго и тщательно обследовал труп и все вокруг.
Даже Дудаков, предостаточно повидавший на своем веку, от увиденного
содрогнулся.
Стриженная голова солдата с разбитым лбом была запрокинута назад, лицо
и грудь в запекшейся крови, на горле от уха до уха зияла страшная рана, из
которой выглядывал провалившийся посиневший язык. Гимнастерка с тельняшкой
были вспороты от низа до верха вместе с животом, похоже, одним сильным
движением кинжала. Брюшная полость набита сухими листьями и прелой травой,
окровавленные клочья которой торчали во все стороны. Глаза из-под
полуприкрытых век как бы наблюдали за происходящим вокруг и словно
жаловались: "вот видите, что они со мной, подлюки, сделали". По поляне были
разбросаны измятые письма, тут же валялись две сброшюрованные фанерки, в
которых у Валерки хранились весточки из дома, от матери и друзей; рядом с
трупом маленький медный крестик на оборванном шнурке, внутренности. Дудаков,
неспеша, обошел убитого и прилег с другой стороны, прижавшись щекой к
мерзлой земле, пытаясь заглянуть под тело.
Минут через пять мрачный капитан вернулся к остальным.
- Сволочи! Зверье, бля! - зло сплюнул он.
- Гадом, буду! Наверняка, подарочек состряпали, гниды! Нутром чую, эту
дрянь! - разминая пальцами отсыревшую сигарету, поделился он своими мыслями.
- Что делать-то будем, Дмитрич?
- Что делать? Что делать? - огрызнулся тот, присаживаясь рядом со всеми
на холодную пожухлую траву, закуривая. - Вытягивать! Что делать?
- Саперов будем ждать или сами рискнем?
- Хер их дождешься, саперов-то! Припухнешь ждать! - отозвался радист
Гусев, освобождаясь от лямок рации.
- У них и без нас хватает подобного дерьма!
- Не дай бог, если "лягуха" или "монка"! Тогда точно полный п..здец! -
сказал сержант Головко, громко сморкаясь и вытирая красные пальцы об траву.
- Ты че, Контрабас, какая "монка"? Охренел, совсем? Чтобы ее под
Валерку запихнуть, надо ямку, знаешь какую, будь здоров, выкопать. Да, и
какой дурак будет "монку" на нас тратить. На нас и "фени" за глаза хватит, -
возразил с усмешкой Гусев.
- А я бы на их месте и фугасика для нас не пожалел, - буркнул угрюмый
лейтенант Трофимов.
- Ну, чего сидим? Пашуня, давай свою веревку! - обернулся лейтенант
Колосков ("Квазик") к рядовому Привалову, который сидел, нахохлившись как
курица, уткнувшись замерзшим шмыгающим носом в поднятый воротник бушлата.
- Попытаемся вытянуть пацана.
Привалов, покопавшись в сидоре, извлек веревку.
- Коротковата, бля!
- Хер такой вытянешь, Квазик!
- Нарастить можно! - откликнулся Привалов.
- Чем?
- Ремнями!
- Поводок с Гоби можно снять!
- Да, уйми ты своего пса! - разозлился капитан, обращаясь к кинологу
Димке Мирошкину и настойчиво отпихивая от себя собаку. Гоби возбужденно
крутилась под ногами, скулила, рычала, тычась влажным носом в колени.
- Гусев, передай майору Сафронову. Что нашли, - сказал Дудаков, потирая
в раздумье небритую щетину на щеке и подбородке, и чуть помедлив, добавил. -
Двухсотый.
- Ну, чего тянем кота за хвост? - спросил Колосков, вставая. Его
крепкая статная фигура напоминала молодого сильного тигра, в каждом его
движении чувствовалась неуемная мужская сила. Он был похож на сжатую
пружину, которая в любой момент может расправиться и обрушиться всей своей
мощью.
- Погоди, Александр, надо все обмозговать! Спешить тут нельзя. -
Дудаков поднял на него свое усталое лицо с воспаленными глазами. - Черт его
знает, что там под ним! Может так накрыть, что мало не покажется! Сон мне
сегодня нехороший приснился, парни. Танюшка, дочурка моя шестилетняя,
приснилась под утро. Забралась на табуретку, чтобы достать с верхней полки в
стенке игрушку, ну и оступилась, упала. Больно упала. Лежит, плачет. Я
подбежал, поднял ее с пола. Успокаиваю, значит, в ушибленный лобик целую. А
она сквозь слезы и говорит: " Пап, мне не так больно как жалко колечко". И
показывает мне свое колечко серебряное, которое ей бабушка на день рождения
подарила. Которое она на пальчике носила. Смотрю: тоненькое колечко треснуло
как чайная сушка на три части. Я говорю: " Не плачь, Танюша, ничего
страшного не случилось, починю я его". А она мне в ответ: "Нет, папуля, его
уже не починить". Вот, братцы, такой сон...
- Да, Дмитрич, скажу, сон не очень-то.
- В том то и дело.
- А я никогда снов не вижу, - отозвался, хлопая белесыми как у теленка
ресницами, белобрысый с большими голубыми глазами Мирошкин.
- Счастливчик! Век бы их не видеть! - буркнул немногословный Трофимов.
Отбросив окурок, он поднялся, молча, взял из рук Привалова веревку и
направился к Крестовскому.
- Алексей! Куда тебя черт несет? - крикнул раздраженно тезке вслед
Дудаков.
Все прильнули к земле, провожая взглядами "собровца". Тот постоял
некоторое время перед трупом, склонился над ним, что-то долго сосредоточенно
рассматривая, потом осторожно стал продевать веревку между телом и локтем
убитого.
- Чего он там возится? - недовольно пробубнил пухлыми губами, ерзая,
окоченевший Привалов.
- Не видишь? Письма собирает, - отозвался рядовой Чернышов, по прозвищу
"Танцор", наблюдая за Трофимовым.
- Честно скажу, не нравится он мне, этот хмырь, Конфуций. Какой-то
еб..нутый, ей богу. "Крыша" у него, явно, поехала. Вечно хмурый, злой как
цепной пес, слова из него доброго не вытянешь, не улыбнется никогда, словно
монумент какой. Прям Чингачгук, ей богу! - пожаловался первогодок Привалов.
- Сам ты монумент! Чингачгук херов! Мастер за троих жрать и балаболить,
- вставил "контрактник" Головко, лежа на спине, уставившись серыми глазами
на медленно плывущие холодные облака.
- Если бы не он, ты и Чаха давно червей кормили! - добавил Чернышов.
- Да, Святка, тут ты как всегда прав. Мы тогда с Чахой влетели
капитально, считай, уже там были, в райских кущах. У боженьки за пазухой. У
меня до сих пор волосы на башке дыбом встают, и мураши по спине ползают, как
вспомню. Если б он не зашел с тыла к тем троим абрекам, покрошили бы они нас
с Чахлым в том переулке в капусту. Вернусь домой, обязательно свечку
Трофимову за здравие поставлю.
- Будешь тут еб..нутым. После плена, - вдруг глухо отозвался старший
лейтенант Колосков. - Алексей же в 96-ом в плен попал, четыре месяца у
"чехов" в санатории под Гехи-Чу прохлаждался. Насмотрелся, как всякая мразь
наших ребят режет, кромсает. Однокашника, с которым призывался, у него на
глазах замучили, всего изполосовали. А ему пальцы и ребра переломали да нос
впридачу. Видал, он у него набок заруливает. Повезло парню, случай
представился - обменяли, а то бы - каюк. Он весь седой и обмороженный оттуда
вернулся. Думаешь, сколько ему?
- Ну, выглядит на сорок.
- Сорок? А двадцать пять, не хошь?
- Хватит заливать-то!
- Он чуть постарше тебя! Вот потянуло его, горемыку, обратно сюда. В
это, будь оно трижды проклято, дерьмо. Нет его душе теперь покоя. Вернулся
за своих ребят мстить. Жестоко мстить. Я его прекрасно понимаю. Из ада
парень вырвался. Считай с того света.
- Я и не знал.
- Помнишь, как он тому захваченному заросшему "ваху", не раздумывая,
всадил полрожка. Узнал суку, хотя, сколько времени утекло. Еле тогда
оттащили от палача. Трясло его весь день как малярийного.
Через некоторое время с бледным лицом и потемневшими мертвыми глазами
вернулся Трофимов, молча сунул медный крестик, мятые испачканные письма и
конверты в руку Дудакову. Тот, с треском отодрав клапан на липучке, запихал
все в карман "разгрузки". Все молчали, стараясь, не смотреть друг на друга.
Говорить не хотелось. На душе было погано.
- Ненавижу! Ненавижу! - вдруг пробормотал Трофимов, скрипнув зубами.
Квазик, поплевывая, жевал соломинку, Привалов усердно ковырял ножом на
сапоге засохшую глину. Гусев протирал обтрепанной руковицей облупленный
корпус рации, Димка успокаивал овчарку...
- Так, вы трое, тянете веревку! Как только перевернете его, сразу
мордой - в землю! Понятно! Хватит с меня трупов! - нарушил тишину капитан
Дудаков. - Остальные остаются здесь, головы не высовывать! Мирошкин, суку
уложи, чтобы не вертелась тут, а то уши с хвостом в миг снесет к чертовой
матери.
- Зачем переворачивать-то? Можно и так вытянуть, - сказал Гусев.
- Вытянешь, пожалуй, старую каргу с косой! - вставил Головко.
- Были уже такие умники, вытянули на свою голову. Мину! Привязана была!
Притащили вместе с трупом, прям себе под нос!
- П..здить мы мастера! - обернувшись, усмехнулся радист.
- Не веришь? У Ромки или Стефаныча спроси, они тех пацанов помогали в
"вертушку" загружать, - вдруг взвился Головко.
- Заткнись! - грубо оборвал его Колосков.
- Черныш! Бля, уснул, что ли? - он, вставая, ткнул кулаком Свята в
плечо. - Бери лопатку! Пошли!
Чернышов, Колосков и Трофимов вышли на поляну, остановились перед
мертвым снайпером, чувствуя за спиной напряженные взгляды товарищей. Пока
"собровцы" отпарывали куски от принесенного брезента и скручивали жгуты,
чтобы удлинить веревку; Свят старался не смотреть на Крестовского и в их
сторону. Ему было не хорошо, мутило. Дрожал подбородок, наворачивались
слезы. Ему было жалко и себя, и убитого Валерку, у которого еще в жизни даже
любимой девушки-то не было. И тех пацанов, что погибли, и тех, что коптят в
этой гребанной долбанной Ичкерии. Он отвернулся от "собровцев" и вытер
рукавом влажные глаза. Его затуманенный взгляд блуждал по голым кустам, по
серым деревьям, по увядшей траве, по затоптанным сухим листьям и почему-то
каждый раз, вновь возвращался и натыкался на замурзанные Валеркины "берцы".
Особенно, на левый ботинок, в ребристом рисунке треснувшей поперек подошвы
которого впрессовавался окурок.
- Квазик, совсем не нравится мне это, - вдруг сказал Трофимов, поднимая
с земли обрывок промасленной бумаги и остатки изоленты. - Явно взрывчаткой
попахивает.
- На ишаке везли, вишь истоптано, следы кругом и дерьмо ослиное. -
"Квазик" кивнул на край поляны. - Наверное, с раненным не захотели возиться.
- Вот и кончили, гады, - добавил Конфуций.
- Ну, ты, мечтатель, чего стоишь как памятник! - раздраженный лейтенант
обернулся к Чернышову. - Копай окопчик, Танцор, вон за теми кустами!
- Да, пошустрее, и поглубже! Сонная тетеря!
Солдат чертыхался, врубаясь саперной лопаткой в твердую почву за редким
кустарником. Изрядно промучившись с дерном и корнями, принялся за
затвердевшую глину.
- Что-то мелковата, - высказался подошедший Трофимов, оценивая вырытую
на скорую руку ячейку. - Дай-ка сюда лопатку! Смотри!
Лейтенант, поковырявшись, расширил углубление и старательно выложил из
дерна что-то типа бруствера.
- Ну, парни, пора! - сказал Колосков, расправляя веревку. - Тянем по
моей команде! Не рвем, а именно тянем! Как только он завалится, сразу
зарывайся кротом в землю! Ты, понял. Черныш? Главное, не дрейфь, все будет
спок!
- А если он не перевернется? - спросил Чернышов и облизнул
потрескавшиеся губы.
- Будем кантовать, как есть, - буркнул Трофимов.
- Куда он денется? - хмыкнул "Квазик", вытаскивая из ножен и втыкая
сбоку от трупа свой трофейный штык от древней "токаревской самозарядки",
который он экспроприировал во время зачистки. - Вот так-то лучше будет.
Упрется в рукоятку и завалится как миленький.
- Ну-ка, Танцор, подвиньсь! Чего рассопелся как паровоз? - старший
лейтенант криво усмехнулся, устраиваясь рядом с солдатом. - Очко, поди,
заиграло? Не боись, и не в таких переделках бывали! Верно, Конфуций? А лучше
вали-ка к Дудакову, справимся и без сопливых, вдвоем.
Начал накрапывать мелкий дождь, переходящий в изморось. Тяжелое
свинцовое небо с темными рваными облаками, несущимися над ними, не
предвещало ничего хорошего.
- Похоже, закончились солнечные морозные деньки, - сказал, провожая
взглядом удаляющуюся фигуру Чернышова, Трофимов. - Снова слякоть, опять
будем месить чертову грязь.
Квазимодо, приподнявшись на локте, по-разбойничьи свистнул бойцам,
укрывшимся в ложбинке.
- Дмитрич!! Все залегли!!
Веревка натянулась как струна. Негнущийся Крестовский вздрогнул,
сдвинулся, нехотя приподнялся и с запрокинутой головой плюхнулся на живот.
Через несколько секунд ухнуло, заложив перепонки, словно в уши напихали
вату. Ветки и кусты затрещали и затрепетали посеченные осколками, сверху
дождем посыпалась земляная труха и закружили снежинками редкие ржавые
листья.
- "Феня", как пить дать! - крикнул, поднимаясь и отряхиваясь, высокий
крепкий Колосков.
- Пацана нашего, кажись, все-таки зацепило?
Несколько осколков безжалостно впились в бок Крестовскому, остальные
пришлись впритирку, изодрав ему в клочья спину и связанные руки.
Подошли бойцы, с обнаженными головами обступили убитого товарища.
Закурили. В стороне у кустов мучился бледный как смерть Головко, его
тошнило.
- Привалов, накрой брезентом! - распорядился капитан. - Отвоевался,
братишка.
- Да, совсем еще пацан, - добавил Колосков. - Лучше бы с капитаном
Карасиком в машине погиб, чем так.
- Не одного "чеха" не завалил, а смерть принял страшную, не
позавидуешь.
- Не завалил? Так мы завалим! И будем, пока живы, долбить эту сволочь!
- вскипел Трофимов.
Над рощей нависли тяжелые тучи. Изморось окончилась. Вместо нее, вдруг
лениво повалил пушистыми хлопьями снег.
- В 95-ом, помню, зимой солдата из развалин вытаскивали, - начал
Дудаков, смахивая с рыжеватых усов мокрые снежинки. - Чуть не влетели.
Дураки были, опыта не было. Не ожидали подобной пакости от боевиков. Чудом,
тогда, живы остались.
Откашлявшись, он продолжил. - Пацана еле от земли отодрали. Накануне
слякоть была, а тут морозец вдарил. Ну и примерз наш солдатик
крепко-накрепко. Подняли его, глядим, а под ним "фенька" на взводе лежит,
нас дожидается. Ребрышками поблескивает, шалава. На нас поглядывает. Ну, мы
так и встали как каменные изваяния. Вцепились намертво в бушлат убитого,
мозги у всех заклинило. Бросать труп надо да самим, если успеем лепиться к
земле-матушке. А мы не можем. Силушки нет. Оставила нас. Стоим как истуканы,
на лимонку во все глаза пялимся. Так и простояли, пока Санька Ивошин нас в
чувство не привел. Повезло по-черному. Смертушка рядом, вот так, стояла.
Рычаг у "феньки", оказывается, льдом прихватило. Оттого и не рванула. Потом
мы ее из-за укрытия расстреляли. А вечером по полной программе отметили,
нахрюкались в стельку. Вот как бывает. Думали тогда, что в сорочке все
родились. Ан, нет. Через неделю Санек подорвался на "растяжке" в подъезде
разрушенного дома, где накануне снайпера засекли.
- У нас тоже ребят в 96-ом положило, - отозвался вдруг молчаливый
Конфуций. - Паренек из нашего взвода пропал. Жарковато у нас было. Думали,
деру дал. А через пару дней нашли его уже мертвого, к дереву привязанного, с
миной на шее. Ну, естественно, сами соваться не стали. Саперов вызвали.
Приехали двое ребят молодых. Покрутились они около Андрея, сняли взрывчатку,
отсоединили все провода, отвязали его от дерева, тут и рвануло. Ребят,
конечно, на куски. С сюрпризом оказалась, сучка.
Гаврошик
Что-то в их отношениях произошло. Нина за последний год сильно
изменилась. Может быть, отпечаток наложила ее ответственная скрупулезная
выматывающая работа. Может быть, всему виной новая начальница-самодурка.
Стерва, ушедшая с головой в работу, будто комсомолка тридцатых, не дающая
подчиненным ни на минуту расслабиться. Может быть - ее дети, два ленивых
избалованных шалопая. Вместо того, чтобы беречь и помогать матери, эгоисты
треплют ей нервы своими капризами и постоянными мелочными разборками; так и
чешутся порой руки, раздать налево и направо оплеух и подзатыльников. Может
быть, их совместная жизнь стала похожа на обычную семейную, полную рутины,
обыденных забот. Наверное, и первое, и второе, и третье. Вероятно, это
правда, что пишут о любви. Что в среднем она живет около трех-пяти лет.
Потом вся восторженность, нежность, влюбленность притупляются и пропадают
безвозвратно. В лучшем случае остается уважение, дружба, а в худшем
непримиримая вражда.
Когда он появлялся у нее, она уже не встречала его сияющая как прежде у
порога, обнимая и целуя, а покоилась в кресле или, стоя в кухне у плиты,
поворачивала голову и отзывалась как-то без эмоций, сухо: "Привет!" И не
старалась обернуться и прижаться, как бывало раньше, когда он обнимал ее
сзади и целовал в шею под копной волос. Куда пропала эта пылкая восторженная
женщина? Откуда ее, участившиеся в последнее время, упреки. Он понимал, что
сам не меньше виноват в случившемся, которое, постоянно, точит, гложет и
выматывает его. У Нины в отличие от Александра была хорошая зарплата. Он все
время ощущал себя нахлебником, эдаким "альфонсом", так как ему постоянно
приходилось выкраивать, экономить, занимать деньги, во многом себе
отказывая. В некоторых ситуациях он выглядел просто глупо и чувствовал себя
униженным, иногда полным болваном, ничтожеством рядом с этой женщиной.
Принца, увы, из него не получилось. Ему приходилось содержать старую больную
мать и сына-инвалида. Денег катастрофически не хватало. Надо было что-то
делать. А не сидеть "сиднем" как Емеля на печи и чесать "репу". Сплошные
наступили в жизни черные полосы. Прямо, тельняшка какая-то. Тут еще бывшая
жена со своими выкрутасами. А может быть, теща напустила какую-нибудь порчу:
целыми днями с любимой дочкой что-то колдуют на картах...
Александр, чтобы отогнать неприятные мысли, достал из кармана сигареты.
Сразу же потянулись к пачке руки, сидящих рядом вдоль борта бойцов.
- Халявщики! Твою мать! - рассмеялся он, качая головой. - Как трудовой
подвиг совершать - их нет! А, как на халяву, они тут как тут! Ну, и жуки!
Затянувшись сигаретой, он вновь окунулся в прошлое.
- Милый мой, Гаврошик. Сокровище мое, - шептал он, теребя и покусывая
мочку уха, купаясь лицом в аромате темных волос.
- Нет, это ты мое сокровище, - слышался в ответ ее шепот.
Он ласкал ее спину, шею, бедра. Нежно щекотил усами и кончиком языка
шею, возбужденные соски, живот. Она пылала жаром, горячими губами в
полумраке жадно ловила его губы. Щеки зарделись. Его ладонь, задержавшись на
одном из холмиков шелковистой груди, изменив траекторию, продолжила свой
путь, спускаясь все ниже и ниже к заветному треугольнику. Дрожь волнами
пробегала по ее телу. Вдруг она вся затрепетала, выгнулась и стремительным
рывком оседлала его, стискивая в своих объятиях...
Сбросив с себя одеяло, они утомленные лежали, обнажив тела. Потом она,
притихла у него на плече, пальцами перебирая на груди жесткие завитки волос,
поблескивая в темноте счастливыми глазами.
- Ты ничего не хочешь мне сказать.
- Что, мой Козерожек? Что, Шелковистая, - спросил он, ласково чмокая ее
в макушку.
- Расскажи, как ты меня любишь...
"Урал" подбросило на ухабе так, что всем пришлось судорожно вцепиться
руками в пыльные обшарпанные борта. Раздался несусветный мат, костерили на
все лады нерадивого водилу.
Тут Александр поймал на себе насмешливый взгляд "Пиночета", прапорщика
Курочкина, который сидел напротив и, улыбаясь во всю ширь широкого лица,
смотрел на него своими темно-серыми, невинными глазами, в которых играли
бесенята. По всему его сияющему виду было понятно, что он в курсе того, где
только что побывал и чем занимался их командир.
Вишняков нахмурился и, отвернувшись, стал смотреть на мелькающие
пожелтевшие посадки. Теплый ветер обдувал лицо, бабье лето было в разгаре.
Вспомнилось, как он прибыл в Тоцкое за своей командой. Первое, что ему
захотелось, когда представили подопечных, сломя голову, бежать подальше и
без оглядки от этих "сорви-голов". Контингент подобрался отнюдь не сахар. О
дисциплине никакой не могло идти и речи, махровая анархия. Матерые мужики,
сплошная крутизна, прошедшие огонь и воды, а может быть и что-нибудь
похлеще. И ему пришлось собрать всю свою волю и терпение в кулак, чтобы
навести порядок вверенной ему команде. Кое- кому, кто долго не понимал, даже
начистить "пачку".
Позже он понял, что так и должно быть. Воевать должны настоящие вояки,
настоящие мужики, у которых за плечами боевой опыт, опыт Афгана, Карабаха,
Чечни. А не желторотые, с полными штанами, сопливые пацаны, которых сдернули
только что со школьной скамьи. На стрельбище дали пару раз пальнуть, да
гранату бросить из окопа под присмотром инструктора, потом сюда - в кровавую
бессмысленную мясорубку.
Некоторые, из подписавших контракт, хотели заработать, другие тосковали
по боевому прошлому и отправились за очередной порцией адреналина, которого
здесь на всех хватало в избытке. Прошлое словно сучковатый клин настолько
крепко засело в их мозгах, что это стало как бы главным и самым ценным, что
было в их жизни. Другой они не представляли. В миру гибли, спивались,
вешались, тоскуя по боевому братству, когда один за всех и все за одного.
Рядом с Александром с хмурым лицом сидел, сгорбившись как древний
старик, опираясь на ПКМ со сложенными сошками, Серега Поляков. Видок у него
в отличие от вчерашнего был совсем не голливудский. Здоровенный фингал под
левым глазом, изрядно поцарапанный нос и синие разбитые губы отнюдь не
украшали сержанта-контрактника. Вчера он крепко надрался местного пойла
после зачистки, а потом, мотыляясь по двору, стал дико орать и размахивать
"эргэдэшкой", пугая братву. Ну, и по неосторожности нарвался на крепкий
кулак Вишнякова, после чего лихо пропахал физиономией глубокую борозду перед
умывальником, где и затих до утра. Парень он был рисковый, с таким не
страшно и в разведку.
На прошлой неделе рванул недалеко от мечети старенький "москвич",
припаркованный кем-то из басаевской сволочи, видно рассчитывали подорвать
их, когда они будут проезжать мимо. Но по счастливой случайности водила
Витька Мухомор резко тормознул, не доезжая, у лотка на углу. Грохнуло так,
что небо показалось в овчинку. Наших, слава богу, не зацепило, а вот местным
отмеряно было по полной программе: две женщины погибли и старик с девчушкой
лет семи, да покалеченных человек восемь. Так Серега один из первых кинулся
оказывать помощь и вытаскивать раненных, а ведь там могла оказаться еще одна
"шутиха", замедленного действия. Он вынес окровавленную молодую женщину без
сознания в шоковом состоянии с осколком в спине.
- Послющай, дарагой! - начал было подбежавший к нему, заплаканный
чернявый небритый парень с дрожащими губами.
- Отвали, ахмед! - не поднимая головы, скрипя зубами, свирепо
огрызнулся Поляков. - Вали! Кому сказал!
Каины, бля! Своих же соплеменников, гробят придурки. Теперь, как пить,
"кровники" будут мстить за убиенных родственников. Не завидую "вахам". А, в
общем, это и к лучшему, нам меньше работы.
Отчаянный он парень, Серега. Жалко, что вчера такой казус вышел. Даже
не удобно перед ним. Всю физиономию ему уделал, разукрасил как Пабло
Пикассо. Как он теперь будет песни петь под гитару? С такими "варениками",
как у него теперь распухшие губы, больно не распоешься. Неделю как минимум
залечивать надо. А какие он песни поет, я вам скажу. Булата Окуджаву,
Дольского, Визбора. Высоцкого, наверное, всего знает. Как затянет: "Протопи
ты мне баньку хозяюшка, раскалю я себя, распалю..." или "Чуть помедленее,
кони, чуть помедленее...". Словно душу наизнанку вывернет, слезу у иных
прошибает.
Или после тяжелого дня, когда еле ноги таскаешь, что-нибудь веселое
сбацает, типа про "Канатчикову дачу", сразу напряжение с плеч долой. Его так
и зовут "Канатчиков" или просто "Дача". Пулеметчик он толковый, опыта ему не
занимать. В "первую" еще здесь лямку тянул, ранен был, чуть ногу не отняли.
Стреляет "Дача" отменно, все норовит нам продемонстрировать свою подпись,
пули выкладывает одна к одной словно в цирке.
Недавно под Майртупом отличился, выручил крепко омоновцев, попавших в
"мешок". Из преисподней их вытащили, можно сказать. Убитых трое, раненых до
хера. Подхожу к двум "обезноженным". Лежат, окровавленные, со жгутами, в ус
не дуют, смолят. Наверное, перекрестились в душе, что для них все это
"дерьмо" закончилось, о "железяках" размечтались. Только бедолаги еще не
подозревают каким х...м это им еще аукнется. Спрашиваю одного, как давно
жгуты накрутили, отвечает, что около часа. Прикинул. Если час они пролежали,
то все равно пока их транспортируют до госпиталя, времени много пройдет.
Одним словом плохи дела. Ампутация неизбежна. Говорю мудаку-капитану, что их
сюда без разведки и прикрытия завел:
- Жгуты ослабьте, угробите ребят!
Да, жалко покалеченных пацанов, и все из-за всеобщей неразберихи,
несогласованности и нерадивых командиров.
Рядом с "Пиночетом", развалясь с отрешенным вареным лицом с обвисшими
пшеничными усами, мнет в пальцах давно потухший "чинарик" сержант Леня
Любимцев, бывший десантник-спецназовец. Он экипирован похлеще Тартарена из
Тараскона: в "сфере", несмотря на жару, с тугонабитой под завязку
разгрузкой, из-за которой по обе стороны торчат рукоятки ножей, на одном
боку в кобуре "стечкин", на другом - "эргэдэшки" и "феньки". С пяток, не
меньше. В отряде его зовут уважительно "Падре", иногда "Папа", за его
справедливость, за доброту, за трезвый мужицкий ум. В нем нет как в молодых
бравады, суеты, необузданности. С виду флегматичный, добродушный, в бою же
сущий дьявол. Был безработным. До сокращения работал на шахте. Бастовал,
пикетировал, выходил "на рельсы". Требовал свое, заработанное, кровное.
Теперь здесь: надо кормить семью, растить ребятишек.
Сбоку от Любимцева - Игорь Калиниченко или просто "Калина". Он из
Иркутска. Из "тигров", забайкальских "вованов". Уперевшись в лежащую шину
ногами словно жокей, он трясется вместе с остальными, усиленно массируя
"пятую точку", поблескивая на солнце черными очками. Как и сосед вооружен до
зубов. Хотя, если с таким встретишься на узкой тропе лицом к лицу, считай
уже, никуда не денешься. Разделает так, что мама родная не узнает. Ему даже
оружия для этого не понадобится. Он, когда-то, еще до армии, несколько лет
занимался у какого-то китайца, мастера ушу, стилем "ба-гуа цюань". В те
времена, как сейчас помню, появилась целая серия фильмов с Брюс Ли и Джеки
Чаном, мода на всякие восточные единоборства захлестнула всю страну; секции
и клубы по ушу и карате появлялись как грибы после дождя. Показывал нам
как-то на досуге он свои финты с концентрацией силы, с силовым дыханием. По
его росту и поджарой фигуре не скажешь, что этот дохляк способен отоварить и
в бараний рог согнуть. Поэтому его в начале даже и всерьез никто из моих
здоровяков не воспринимал, пока дело до драки не дошло. Не помню уж, чего не
поделили. Это еще в Тоцком приключилось. В один миг ученик Фэнчуня
накостылял дюжине парней. Они и глазом моргнуть не успели, не то, что
чихнуть. Потом пытался некоторых заинтересовавшихся учить гимнастике
"тайцзицюань" и боевым стойкам. Всяким там: "дракон убирает хвост", "белая
змея показывает жало", "свирепый тигр вырвался из пещеры". Смех один, да и
только. Как гуси они медленно бродили по двору будто привидения, с
отрешенными лицами плавно водя вокруг руками, сопели через нос, отрабатывая
нижнее дыхание, концентрируя внимание в точке "дяньтянь", что ниже пупка на
два "цуня". А он все болтал им про энергию "ци", про какие-то там "чакры",
которые открываются после долгих упорных тренировок. Что у человека при этом
выявляются скрытые сверхспособности организма. Нет, я думаю, эти
экзотические штучки, всякие "цигуны", "цюани", "яни", "тяни", "хвосты
драконов" и прочая восточная премудрость не для нас, не для белых людей.
"Калину" зауважали еще больше после случая со снайпером. Потерь в
отряде почти не было. Бог пока миловал! Тьфу! Тьфу! Если не считать нелепого
ранения Морозова. Случилось это в начале командировки, пуля угодила в плечо
сержанту. Ночью, балда, не выдержал, закурил "на часах", и какая-то сука тут
же поймала его в прицел. На следующий день снова выстрел, пуля тренькнула
рядом с башкой Науменко, чистившего оружие у окна. Бедняга целую неделю в
себя не мог прийти. Стреляли явно из сильно разрушенного здания "пожарки",
что в конце улицы, со второго этажа. Паники старались не поднимать. Отрядил
пяток братишек пошустрее, они скрытно и быстро окольными путями пробрались к
оному месту. Тут Калиниченко и показал свои скрытые способности, нутром
вычислил, где может находиться вражина. Остановив жестом ребят, он словно
ласка неслышно скользнул вдоль стены по битому кирпичу, через который
пробивались островками лопухи да пырей; нырнул в проем и замер под щербатым
выступом у закопченной амбразуры окна. Услышав шорох и приглушенные голоса,
отстегнул чеку и баскетбольным крюком забросил "феньку" внутрь. Взрыв.
Садануло тогда по перепонкам крепко. Неожиданно из боковой щели вместе с
облаком пыли вылетел весь в крови перепуганный насмерть парень с квадратными
глазами, его "Калина" тут же вырубил молниеносным ударом подъема в голову.
Обыскали "потроха вонючего". Ничего при нем крамольного не нашли, кроме
"синяка" на правом плече. А за стеной обнаружили мертвого снайпера. Потом
Игорек здорово переживал, что не взял ту гниду живьем. Двенадцать зарубок
было у гада на прикладе винтовки. Двенадцать жизней наших ребят.
Ближе к кабине расположился стройный розовощекий красавец Меркулов,
вечно недовольный всем тип, с бегающими карими глазами. Была у младшего
сержанта одна нехорошая черта: тырить все, что плохо лежит. Мародер он был
отпетый. Если б не Вишняков, плакали бы "вахи" горючими слезами, оплакивая
свое добро. Ему бы служить в средние века, когда полководцы давали своим
солдатам три дня на разграбление захваченных городов. Уж тогда бы он
постарался на славу. Пришлось Александру прилично попотеть с подшефным.
Одних только нравоучительных бесед было проведено, наверное, не менее трех.
А уж потом Вишняков воспитывал уже своим проверенным способом, кулаком.
Чтобы в следующий раз неповадно было, навешал пи...дюлей сверх меры,
вырабатывая устойчивый условный рефлекс.
Напротив нашего красавца клюет носом, вздрагивая, невыспавшийся после
ночного наряда "Боливар", Вася Светлов. Невысокий жилистый парень с
уродливым белым шрамом через лоб. Служил в московском погранотряде в
Таджикистане, воевал с бандами наркокурьеров и прочей сволочью. Насмотрелся
на гражданскую войну, на резню, во как, выше крыши! На толпы несчастных
беженцев. То в Афган прут сплошной галдящей стеной с сопливыми чумазыми
ребятишками, то оттуда голодные оборванные пытаются возвернуться. А прозвали
его за выносливость и недюжинную силу, потому что двужильный как Боливар,
что "не вынесет двоих".
- Считай, по-нашему мы выпили немного! Не вру, ей-богу!
Скажи, Серега! - обернувшись и дружески хлопнув по плечу Полякова,
пропел радист Мартыненко.
- Отстань! - отмахнулся хмурый Сергей, недовольно мотнув головой.
- Вы не глядите, что Сережа все кивает, - продолжал неугомонный радист.
- Он соображает, все понимает! А что молчит - так это от волнения, от
осознанья и просветленья...
Алешка Мартыненко, самый молодой из команды, необстрелянный. Отслужил в
Чите во "внутренних", потом вернулся домой в Тольятти, устроился на ВАЗ. Все
складывалось прекрасно, хорошая работа, приличный заработок, учиться
поступил на заочный. На следующий год летом поехал с компанией
друзей-туристов на Грушинский фестиваль, песни послушать, людей посмотреть,
себя показать. Там все и случилось. Познакомился с красивой веселой
девушкой, вместе на "горе" фонариками светили, если прозвучавшая песня
нравилась. Влюбился без памяти. Женился. Теперь локти кусает. Любимая
оказалась распоследней шлюхой, каких свет не видывал. Ее, говорит, в Самаре
каждая шавка знала. Одним словом, гулянками, пьянками и прочими фортелями
довела парня до "края", руки уж собрался на себя наложить от страшного
позора и загубленной любви. Мать и друзья советовали сменить обстановку,
уехать куда-нибудь на время, пока не уляжется нервный срыв, и не зарубцуется
душевная рана. А тут набор контрактников в Чечню...
Зажмурившись от лучей солнца, мелькавших словно вспышки стробоскопа в
просветах между деревьями, ослепленный Вишняков опустил голову и уставился в
пол. Он никогда не садился в кабину, где висело неподвижное пыльное облако,
хоть топор вешай, а предпочитал трястись со всеми в кузове. Так как
задыхался, будто астматик, будто повешенный, будто рыба на берегу. Да и в
железной коробке он чувствовал себя неуютно как в мышеловке. Поэтому всегда
уступал свое место рядом с Витькой Мухомором кому-нибудь из подчиненных.
Витек - тертый калач. Афган прошел: "наливники" гонял до Герата. Дважды
горел, левая сторона лица обезображена. На перевале Саланг зимой в туннеле,
забитом военной техникой, чуть богу душу не отдал. Еще б немного -
задохнулся. Неряха страшный, вечно чумазый как трубочист, но машину держит в
идеальном состоянии. Лихачит, конечно, этого не отнимешь, характер такой,
неукротимый как у мустанга. Какой русский не любит быстрой езды?
Частенько приходится "контачить" с аборигенами. Как-то в разговоре один...
