Дмитрий Васильевич Кустуров. Сержант без промаха
страница №9
...нашим дерется!" — Эта мысль вернула ему ясность. Ион, что есть мочи, пнул в пятку фашиста. Но рухнул не один, а сразу два
человека — фашист и... Солоухин! Рука фашиста была уже на рукояти кинжала,
торчавшего у него на поясе.
Федор, вскочив, воткнул штык в подмышку фашиста. Пока вставал на ноги,
Солоухин, вырвав винтовку из рук своего врага, с размаха ударил его в грудь.
На лице Солоухина вспыхнула было гримаса, похожая на радость и торжество, но
тут же, быстро отвернувшись при виде убитого, он забрал свою винтовку и
побежал в сторону своего окопа.
Бой утихал. Фашисты отступают за шоссе. Вдогонку им Федор выпустил
целую обойму, а затем сел на край окопа лицом к Солоухину и, вытирая пот
рукавом гимнастерки, снова выдохнул с шумом:
Уу... Такое не пожелал бы и недругу... — Воскликнул Федор по-якутски.
Затем, сам того не замечая, крыл кого-то благим матом. Солоухин посмотрел на
него с удивлением и слабо улыбнулся.
Досталось нам_ — Сказал он с облегчением.
Досталось.
Страшно было?
А как же.
— Да, жуть такая- Я его винтовку прижимаю к себе локтем. А он норовит
кинуть меня в сторону да прикончить. Я держу изо всех сил. Бросил свою
винтовку и хвать за правый рукав. Так долго возились. А падая, он увлек меня
с собой и тут-то у меня сорвалась рука... Если бы не ты, то я уже был бы
мертв.
Ты чего раньше времени себя хоронишь? Выкрутился бы, — подбодрил парня
Федор.
Говоришь, страшно, а по тебе не видно, что ты испугался.
Боялся, это точно. Но не за себя.
Как это?
Да так. Ты воюешь всего второй месяц, а я два го да.
Ты не боишься умереть?
Нет. Война слишком долго идет, вот этого я боюсь.
Откуда ты знал, что нужно перед окопом жерди кидать? — Солоухин уже
начал любопытствовать.
Погоди, погоди... Сейчас команду дадут. Может, фашиста гнать пойдем.
Но батальон не стал преследовать отступающего противника. Артиллерия
также прекратила огонь. И в наступившей тишине послышался другой шум,
который все нарастал. Скоро стало понятно, что это гул танков. А если это
возвращается танковая колонна немцев? Чем защищаться?
Боец Солоухин, где гранаты?
Две есть, вон они.
Иди, посмотри у Ганьшина.
Скоро парень принес еще три гранаты. Все ручные.
— Связку умеешь делать?
Парень покачал головой. Пока Федор развязывал ремень винтовки и
накручивал связку, уже появились из-за поворота шоссе первые танки.
— Наши! Наши идут! — Солоухин подпрыгнул на месте и побежал к
Ибрагимову и Ганьшину.
Здорово, когда свои! Какой солдат при виде красных звезд на броне
танков, поблескивающих их гусениц, красного флага, развевающегося над
головным танком не будет радоваться! Это означает, что где-то близко
разыгрался бой и колонна фашистских танков, которая так грозно прошла утром,
разбита. Федора .обуяло такое чувство, будто сам сидел в одном из этих
танков. Взрываются снаряды-одиночки, изредка просвистит шальная пуля, но на
это солдат не обращает внимания. Ему кажется, что он сидит за броней и ему
ничего не опасно. Вон идет его надежная защита!
Вдобавок пронеслись чуть выше деревьев наши истребители — "лавочкины".
— Федя... Федя... — Кто-то дергает за рукав. Обернулся — Ганьшин.
Лицо бледное, будто покрытое мелом, курчавые пряди волос, торчащие из-под
шапки-ушанки, мелко-мелко трясутся.
— Слышишь? Парней снарядом убило...
Как же так? Должен же был он, командир, предупредить их... От радости,
наверняка, встали да размахивали руками... Солоухин лежал неподвижно, а
Ибрагимов еще мучается, еле слышно зовет: "Эне, эне..."
Охлопкову хотелось кричать, ругать кого-то, но около него никого не
оказалось. Скоро Ганьшин привел санитара. Они и понесли Ибрагимова, положив
на носилки.
Когда вернулся Ганьшин, Охлопков уже заканчивал углублять окоп, чтобы
зарыть туда Солоухина. Он даже не обернулся. Когда стали хоронить, появился
политрук роты и распорядился сюда же принести еще несколько трупов.
После ружейного залпа прощания тот же политрук отдал вырезки из газет,
взятые из карманов ребят. Охлопков и Ганьшин поставили крест, по списку
политрука химическим карандашом вывели фамилии похороненных. Никто из них не
молвил ни слова. Что говорить? Погибли ребята так неожиданно...
Вырезки газет Охлопков вытащил из кармана на следующий день, вернувшись
с партийного собрания. Сидя под навесом, пристроенном к забору сгоревшего
дома, стал перебирать. Вот и шарж, который вышел еще месяц назад. На первом
плане он охотник: вокруг пояса висят добытые им белки. На втором — снайпер:
на правой руке несет каски, сложенные друг на друга. Под рисунками написано:
"До войны охотник Охлопков добывал сотни белок. В 1943 году знатный снайпер
истребил более 200 фашистов" .
Первый раз увидев этот шарж, Федор не пришел в восторг. Он скорее
воспринял как нечто несерьезное, похожее на издевательство. Ведь в сентябре
немцы сбрасывали же листовки, где были и карикатуры. На одном из них был
изображен и он: глаза выпуклые как фары и были куда больше окуляра
оптического прибора винтовки. А внизу угроза: "Охлопков, сдавайся! Тебя
возьмем живьем или убьем!"
Конечно, разница между дружеским шаржем и фашистской листовкой ему была
понятна. Но когда объяснили, что шарж посвящается только самым лучшим воинам
фронта, он все равно махнул рукой.
Сейчас, держа в руках вырезку с шаржем, задумался. Если бы погиб он, а
Солоухин остался жив? Тогда что? Тогда у одного солдата этот лоскуток был бы
единственной памятью о другом солдате. А тут ребята любопытствуют, кто-то
попросил показать и лоскуток пошел по рукам.
Какие ребята на войне погибают... Притом иногда совсем напрасно"
Солоухин пришел к ним в конце октября. В то время дивизия, находясь в
резерве армии в районе деревень Загородино, Собашенки, пополняла свой
состав. Его и несколько таких же молодых ребят приняли во вновь сколоченную
снайперскую группу. С того момента прошло так мало времени, будто это было
вчера. Однажды, когда шла учеба с новичками, мимо них прошел волк. Кто-то из
ребят выстрелил. Затем начали стрелять другие. Выстрелов было произведено
около десяти, а волк все удалялся. Когда примерно с 900 метров Ганьшин убил
волка наповал одним единственным выстрелом, ох, какой поднялся гомон! У
ребят от радости и изумления блестели глаза. Вручение Охлопкову третьего
ордена они также встретили с большой радостью.
Приход этих парней, как помнится, совпал с переименованием Калининского
фронта в 1-Й Прибалтийский и с очередным оживлением снайперского движения в
армии. Накануне вышла статья майора Попеля о необходимости широкого
использования снайперов в наступлении. Дмитрий Федорович был прав. В 259-м
полку снайперская группа так и не создавалась. Кто-то ходил в ординарцах,
кто-то стал автоматчиком или пулеметчиком. Ганьшин и Сухов, кочуя из роты в
роту, перемахнули в минометчики. А знатные снайперы Квачантирадзе и
Смоленский, которые в течение года представляли этот полк на всех слетах, во
время наступления, оказывается, охраняли командный пункт.
На следующий день после выхода статьи Квачантирадзе написал заявление
на имя заместителя командира полка по политической части с таким
содержанием: "Я не хитрый. Напрасно смеются надо мной. Уберите винтовку
снайпера. Дайте мне автомат. Я пойду в бой как все".
А группе Охлопкова в статье были посвящены вот такие строки: "В прежнем
подразделении успешно действовала снайперская группа под руководством дважды
орденоносца Охлопкова. В нее входили меткие стрелки Кутенев, Катионов,
Ганьшин, Сухов, Борукчиев и Рязанов. Находясь в боевых порядках пехоты,
снайперы истребили за небольшой срок более 200 вражеских солдат и офицеров,
в том числе расчеты 10 вражеских пулеметов, 12 немецких снайперов. ,
Группу Охлопкова передали в подразделение тов. Житкова. Здесь к
снайперам отнеслись иначе. Их по существу низвели до положения рядовых
стрелков, использовали в общей цепи. Охлопкова послали даже в разведку безо
всякой необходимости для этого, хотя в подразделении имелись
специалисты-разведчики. Ответственность за это несет капитан Кукушкин" .
Действительно, Охлопков дней двадцать ходил в разведку. Был случай,
когда из двенадцати вернулись только двое. Что тут скажешь? Судьба и не то
подарит на войне. Другое дело, когда Кукушкин однажды заставил залечь в
такую засаду, откуда ничего нельзя было увидеть и целый день пролежал
впустую.
— Ну, как? Отдохнул? Это, считай, я тебе отдых дал, — сказал капитан
Кукушкин после того случая.
А немец вел по несколько раз в день усиленный минометный огонь по самым
уязвимым местам и сеял смерть. Несмотря на это, и другие командиры проявляли
подобное отношение к снайперам. Охлопкова, когда он приходил по заданию в
какой-либо взвод, встречали иногда неохотно. Однажды вернули его со словами:
— Зачем по пустякам дразнить немца? Ты укокошишь одного. А он в
отместку час будет палить из минометов или откроет пулеметный огонь.
Подобную тактику после выхода статьи майора Попеля коммунисты в беседе
у замполита полка осудили как ошибочную и пришли к единому мнению:
использовать снайперов как в обороне, так и в наступлении, в каждом
батальоне создать снайперскую группу.
7 ноября дивизия, совершив двадцатикилометровый марш-бросок, вышла на
позицию Стайки — Самосады — Чумаки. За два дня были взяты Лопашнево и
Якушен-ки. С села Адамово 12 ноября начали наступление с целью перерезать
шоссе Сураж — Витебск.
Трехдневное сражение прошло без видимых результатов. Затем установилась
необычная для ноября теплая погода и все замерло из-за слякоти и бездорожья.
Тогда в группу пришли Ибрагимов и еще два молодых бойца. Солдату всегда мало
выбора. Было тяжело и им. Все-таки свыклись и почти с первых дней стали
тянуть свою нелегкую лямку наравне с другими. Правда, у них не все
получалось быстро и четко. Охлопкову ребята нравились честностью и
готовностью выполнять любое задание.
Видимо, чтобы выжить на войне, мало быть честным да исполнительным. Кто
знает, обучали бы их подольше в тылу, может, тогда судьба для них была бы
более мягкой? Тут вокруг Федора смеются, шутят тоже такие же молодые, как те
погибшие. После завтрашнего боя сколько их останется — одна треть или, не
дай бог, меньше половины?.
Сегодня на партийном собрании шел разговор о подготовке к наступлению.
Вечером Охлопков перед бойцами роты должен речь держать. Такое дали ему
партийное поручение. Что он может сказать полезного молодым? О себе
рассказать? Какая от этого польза?
Когда ребята вернули вырезки, Федор взялся чистить винтовку и стал
наблюдать за теми, кто у костра сушился или просто грелся. Многим, видимо, и
двадцати нет.
Бойцы сегодня разгружали боеприпасы, помогли отправить на передовую
орудия и делали себе навесы. Только что стелили солому для ночлега. И вот
сейчас вокруг костра толпятся: галдят, подтрунивают друг над другом. Кто,
сидя под навесом, чистит оружие, кто, слюнявя химический карандаш, пишет
письмо родным.
Завтра для них первый бой. Им надо выспаться и сухонькими, свеженькими
подняться рано. Тут-то им, видимо, и нужен его совет, нужно его напутствие.
Перед ужином на митинге знакомства, когда ему дали слово, больше говорил о
том, что нужно делать бойцу для ночевки на улице, как следить за обувью. На
ночь бойцы по его совету развели вдоль навесов сплошной костер в пустых
бочках с наполовину выбитыми днами и на жерди, поставленные с открытой
стороны, накинули шинели, а обувь оставили сушиться со стороны немцев.
— Знаешь, товарищ сержант? В сапоги вместо стелек положил соломы.
Одежда вся сухая. Шинель легонькой стала. Спасибочки тебе за совет, --
сказал с задором один молодой боец утром.
Подъем был в 5 часов. А он, этот молодой боец, улыбался, шутил. И
Федор, не ответил бойцу ни словом, ни жестом, про себя подумал: "Пусть будет
милостлива к тебе судьба_"
Рота, выполняющая роль штурмовой группы, на передовую выехала на
автомашинах. Охлопкову дан приказ обеспечить огнем стык справа. И он, сдав
снайперскую винтовку старшине батальона, едет с автоматом.
Проезжая мимо шоссе Сураж — Витебск, где два дня тому назад разыгрался
жестокий бой. Охлопков не заметил ни воронок, ни разрушенной техники. А по
шоссе снуют не только автомашины, но и гаубицы. "Когда же успели все убрать,
все восстановить?" — с удивлением думает Федор.
Вскоре автомашины остановились и рота пошла своим ходом. С приближением
передовой бойцы пошли перебежками. Так перешли первый рубеж.
Под усиливающийся заградительный огонь Федор, лежа в снегу, обернулся
назад: уже есть убитые, бьются об снег раненые.
— А ну, ползком вперед! — Свирепо крикнул командир роты, проползая
перед цепью.
Подталкиваемый этим окриком, Федор и не заметил, как перешел огневой
вал. Ему показалось, что он проскочил через этакий подземный ход, от стен
которого сыпались огненные головешки. Когда, пытаясь перевести дух, рухнул
на дно горячей воронки, темная стена сзади так и вспыхивала дымом и огнем.
Она с каждым взрывом сгущалась, угрожала вот-вот догнать и накрыть
смертельным подолом.
В этот момент перед цепью снова появился командир и, вскочив на ноги,
размахивая пистолетом, неистово закричал:
— Вперед! За мной!
Так рота встала в атаку.
Под ногами Федором промелькнули дымящиеся воронки снарядов, мудреная
сеть траншей, окопов, ячеек. Значит, враг не выдержал и удрал. "Догнать
его!", "Добить!" — будоражило голову упрямое желание.
— Вперед! Вперед! — Опять показались впереди сверкающие злобой глаза
командира.
На бегу Федор заметил, что идет снег: хлопья попадали в рот, в глаза.
Иногда такой густой, что становилось трудно дышать и смотреть. И вдруг,
оступившись, он шлепнулся в рытвину с болотцем на дне, но вставать не
торопился. Чувствует, как холодная смесь жижи болотной со снегом неприятно
коснулась щеки, уже просачивалась под одежду, начиная с локтей и колен. Все
же продолжал лежать неподвижно: необходимость отдышаться и желание
расслабиться взяли верх.
А снег тут перестал идти. Федор вблизи снова увидел командира роты. Его
внезапное появление, его жест, те же окровавленные щеки заставили Федора
забыть, что было минуту назад, а командир все взывал:
— Вперед! Вперед! Вперед!..
Начали было вставать — остервенело затарахтел пулемет. Федору не
удалось пробежать и пяти шагов. Снова пытался было подняться, и снова пули
засвистели вокруг, и комки мерзлой земли больно ударили в лицо. Тут опять
подкатился тот же командир и, крепко ругаясь, заорал:
— Сержант, уничтожить расчет пулемета!
Федор юркнул в низинку, откуда вел стрельбу его сосед. С его помощью
понатыкал травы за воротник, пояс, загнутые рукава, марлей из
индивидуального пакета обмотал шапку и велел насыпать на него снега. Затвор
автомата завернул тряпкой, в дуло сунул затычку из газетной бумаги.
Федор пополз по-пластунски, не поднимая голову. Ему надо бы быстрей
выйти из полосы перекрестного огня — огня пулеметов и лежащих за холмиком.
Но когда ищущие свою жертву пули свистели гуще, приходится таиться в любой
ямочке и не хочется выбираться. Кажется, что пятки так и болтаются, спина и
затылок так и маячат, что заметить и убить его проще простого. Не столько от
нагрузки, сколько от напряжения участилось дыхание, тело стало обливаться
липким потом. Особенно потеет спина. Скоро стала трясти неприятная дрожь. И
он, отвлекая себя от неприятного ощущения, повторял: "Скорей, не робей",
"Скорей, не робей"... Незаметно для себя стал дышать ровнее, перестал
потеть. Что это? Не от страха ли его так проняло? А сейчас приходит второе
дыхание.
Опасная полоса все же осталась где-то сзади. Когда снова прошелся шквал
огня, уже находился в укромном месте и свист пуль спокойно пропускал мимо
ушей. "Фу, тут уже не достанешь... Теперь сам держись..." Не переставая
подбадривать себя, Федор размотал с затвора тряпку, с дула снял затычку и,
успокоившись окончательно, тихо выдвинул автомат перед собой. Повернулся
назад: своих не видно, значит, немец еще не дает вставать. Пулемет, нервно
захлебываясь, так и тарахтит. Федор наставил прицел, чуть высунулся и,
затаив дыхание, стал прицеливаться. Как загремел выстрел, тут же скатился на
дно рытвины. 208
На радостях Федор не услышал, как свои поднялись в атаку и стал утолять
жажду, глотая снег. Может, это и есть самый счастливый миг жизни: "Удача-то
какая! Иначе сколько бы наших угробил, сколько бы наших жизней погубил!."
Когда подошли свои, вскочил на ноги и пошел за ними то шагом, то
трусцой. Намокшая от пота и грязи одежда прилипла к телу, неприятно
холодила. Полы шинели больно били по коленкам. И как ни месил грязно-серый
снег, он уже не потел. Зато пересыхает горло. Было такое ощущение, что и
грудь, и желудок наполнены холодным воздухом.
Когда немца снова заставили лечь, у него даже в глазах помутнело. И
странно-то как: хлопья снега, попадая в рот, не давали дышать. Пришлось лечь
лицом вниз. Тут он наяву увидел вчерашний костер. Высушиться бы... Да еще
кружку горячего чая бы...
Федор вздрогнул всем телом. А снег все идет. Вместе с ним установилась
тишина, вызывая какую-то щемящую тревогу. Где-то рвутся мины, слышен
одинокий треск пулемета. А здесь в этом глухом снежном мареве будто он лежит
один, наедине с собой. Смотрит вокруг: ни соседей, никого. Затем достал
кинжал, его тыльной стороной стал выскабливать с подолов шинели мокрый снег
со льдом.
Что это? Сквозь пелену снега и тумана показался фашист... С ружьем...
Еще очки протирает. Федор повернулся в сторону соседей, но никого не увидел.
А фашист, надев очки, шагнул вперед. Будто ничего не видит: винтовка за
плечом. Федор почувствовал, что набрел хлюпик какой-то и, встрепенувшись,
схватил его за голенище сапог. Опрокинув в снег, приставил нож к горлу и
крикнул: "Хэнде хох!" Тот, лежа, поднял руки и, испуганно тараща глаза, стал
мямлить: "Йа, йа, Гитлер капут..."
Что там у тебя стряслось? — крикнули сбоку.
Идите сюда, фрица поймал!
Чего? Ты или он тебя?
Иди"
Ой, гад! — воскликнул подошедший. — В расход надо пустить!
Стой! Не сопротивлялся он.
— Видеть их не могу! Стоп... стоп... Смотри-ка, харч. Полный рюкзак.
Дай-ка сюда.
Подошло еще несколько человек. Щуплый фашист в очках все дрожал и на
вопрос, куда шел, ответил, что нес горячую пищу в отделение автоматчиков.
После того, как пленного увел командир отделения, тот самый боец, который
успел из термоса немца-разносчика набрать полный котелок супа, хлебая, стал
злобствовать пуще прежнего:
— Тоже мне, пожалел... Вчера штук сто в плен взяли. Снова и не тронь
их пальчиком... Их, живодеров, надо бы на месте расстреливать! А то в
плен... и не тронь да же...Тьфу! Мы попадемся — пожалеют нас?!
Другой шутит, мол, чего ты так злобствуешь, ведь они такой суп тебе
преподнесли. Шутка того еще больше разозлила:
— Да, приготовят тебе. Виселицу и пулю — пожалуй ста. Этого добра они
не пожалеют... А вот эти муки кто принес? А? Еще со цветами встречать
прикажете?!
Кто-то одернул не в меру разошедшегося бойца, дескать, потише насчет
ада и мук. Тот, как побитая собака, огрызнувшись матом, замолк.
Командиры часто объясняют: война — это не просто пальба, это борьба
умов, борьба двух идеологий. Но попробуй-ка себя сдерживать каждый раз. И
этот тоже просто сорвал злость, которую долго сдерживать в себе нельзя на
войне.
Снег продолжал идти. Бойцы снова поднялись в атаку. Они бегут по
мокрому снегу. Тяжело бежать. Но скоро показались спины убегающих. Эти
спины, то исчезающие, то снова появляющиеся, как бы ободрили Федора. Он,
облегчая ботинки стуком о любой твердый предмет, взял вправо. Фашисты,
естественно, не стали подниматься на гору и их спины уже маячили перед
глазами все ближе и ближе. Кто-то из них, повернувшись, беспорядочно
отстреливался, большинство бежит без оглядки, то падая, то вставая. С
расстояния полета шагов Федор снял убегающего быстрее других. Самого
ближнего, когда тот хотел было повернуться, тоже убрал.
— Хэндэ хох!
Бывает же так. Окрика оказалось достаточным, чтобы остальные бросили
оружие и подняли руки.
Слева многие тоже сдались. Но стрельба все еще шла, на что уже можно
было не обращать внимания. Все шло как надо.
— Замена подходит. Выходи на дорогу, — скоро от куда-то донесся
повтор команды.
Это распоряжение, приятное и долгожданное, подействовало на Федора
облегчающе. Он весь обмяк и еле волоча ноги, обессиленный, поплелся за
пленными. Пленные и вывели его на дорогу.
Построившись на ходу, батальон двумя колоннами и с пленными между ними,
двинулся на восток. Стрельба сзади то стихает, то усиливается, сбоку горит
какая-то деревня.
Надо бы остановиться, покурить, дух перевести... А они, только что
вышедшие из тяжелого изнурительного боя бойцы, усталые и мокрые, шли и шли.
Им нельзя останавливаться: холод проберет. Все шли молча, без обычных шуток.
Через несколько дней оставшиеся в живых услышат, что Городокская
операция завершилась успешно, что их дивизия взяла в плен более тысячи
солдат и офицеров противника, что Москва салютовала в честь войск 1-го
Прибалтийского фронта.
- Сейчас им надо бы обсушиться, отоспаться. А они идут...
ВОЛШЕБНЫЙ СТРЕЛОК
Не знающим, что такое лежать в засаде, заботы снайпера кажутся
нетрудными.
Лежа здесь, Федор ведет единоборство сразу с двумя противниками. С
одним из них — с морозом — все же справляется. Многие говорят ему:
"Тебе-то, сибиряку, мороза бояться?" Подобные слова принимал за шутку. Но
знал твердо, что шутки с морозом плохи и никогда не пренебрегал
предпринимать всевозможные предосторожности. Вот и сейчас пытается согреть
себя то шевеля пальцами рук и ног, то напрягая, то расслабляя все мышцы
поочередно.
Первый, настоящий враг — это фашистский снайпер, которого поджидает
уже четвертый день. По всем данным, он мог вести огонь из траншеи. И
Охлопков не отрывает глаз от того места, где рядом с тремя кустиками виден
снежный бугорок: не то пень, не то камень.
Время от времени Федор посматривает и направо. Там Ганьшин должен
пустить в ход чучело. Прежнее чучело в маскхалате с шапкой расположили на
вчерашней позиции Федора. Новое же Ганьшин отнес в овраг, установил в
нескольких шагах от конца траншеи, напротив того самого места, которое мог
облюбовать фашист.
Вдруг из края траншеи полетел жердь. Это начал работать Ганьшин. Тут-то
в предполагаемой засаде что-то зашевелилось. Федор, чуть приподняв винтовку,
через оптику направил взгляд туда — снайпер, оказывается, там и лежит.
Когда чучело, приводимое в движение Ганьшиным с помощью веревки по натянутой
проволоке, стало "идти нагнувшись", тот высунулся почти на полголовы. Федор
тут, про себя проговорив "кого на мушку хочешь взять", нажал на курок.
Фашист, неестественно вскинув руку, опрокинулся вниз.
Федор вполз в овраг, встал на онемевшие ноги и побежал в тыл, к своим.
На условленном месте Ганьшин уже дожидался его и радостно улыбался. Друзья
обнялись:
Спасибо! Спасибо, друг!
Ну, будет тебе... Ты цел, я цел...
Ганьшин и Охлопков/побежали дальше, на радостях не замечая как верхушки
тальника хлещут их по лицу.
Вскоре после изнурительного четырехдневного поединка Охлопков оказался
на участке 1-го батальона. И командир, ^капитан И. Е. Баранов, и те бойцы, с
которыми довелось встречаться, говорили в один голос:
— Нашелся такой живодер, что и дышать не дает. Жертв все больше. А
снайпера у нас нет. Выручай, Федор!
Охлопков легко установил, откуда бьет тот снайпер, и, не сходя с места,
начал рыть глубокую ячейку в бруствере. Затем с обеих сторон обложил ее
камнями: слева побольше, справа поменьше. Середину подравнял рукояткой
лопатки так, чтобы дуло винтовки двигалось свободно. Когда положил еще один
камень, у него получилось отверстие, похожее на амбразуру.
Сидя на дне траншеи, Федор покурил и, не обращая внимание на
любопытствующих, сосредоточенно осмотрел и оптику, и винтовку. Убедившись,
что все в порядке, встал, ловко сунув два больших пальца за ремень, одернул
гимнастерку, застегнул на все пуговицы телогрейку, туго затянул брезентовый
ремень, завязал изрядно потрепанную шапку так аккуратно, будто она из
дорогого меха. Наконец, ладони его рук слегка коснулись груди и бока. Жест
этот означал, что он готов выполнить задание.
Неторопливым, уверенным движением Федор поместил винтовку в только что
сооруженную им самодельную амбразуру и навел оптику на предполагаемое место,
где должен лежать тот стрелок-"живодер". Он был "на месте". Винтовка у него
с "цейсом", сам, укрывшись за железным щитом, ведет через узкую щель
наблюдение. Близко от него блестят на солнце топоры солдат, строящих
блиндаж. Тут же два офицера сидят, курят и переговариваются о чем-то.
— Пойди сюда, — окликнул Федор самого ближнего. — Иди, подними-ка
свою шапку на лопатке.
Как высунулась шапка над бруствером, фашистский снайпер не преминул
пустить пулю и, чтобы удостовериться, высунул голову. Этого-то и надо было
Охлопкову, и он нажал на крючок.
— Есть! — заорал боец, поднявший лопаткой свою шапку.
В следующее мгновение упал один из офицеров, схватившись за голову.
Другой в недоумении соскочил с места, но тут же был сражен наповал. /
— Есть!.. Есть!.. Вот это да! '
Теперь Федор винтовку направил на солдат с топорами и пустил три
оставшиеся в обойме пули.
— Хлоп! Хлоп! Хлоп!
Пока вставлял обойму под радостные вопли хлопающего в ладони бойца,
немцы исчезли, как будто ветром сдуло. Зато стали собираться свои.
Ага, фашист получил по зубам?!
Как ты так быстро стреляешь?
— Винтовка, наверняка, необычная! Да? Собрались, судя по одежде,
новички, вновь прибывшие на фронт. Немец сейчас может накрыть их разом.
— А ну, разойдись! — Во всю глотку заорал Охлопков и сам быстро
побежал по траншее.
Фашист и на самом деле долго не заставил ждать, открыл довольно густой
пулеметный и минометный огонь. На это ответила и наша батарея. Скоро
"выяснение отношений" утихло, и Федор, вставая со дна траншеи, понял, что у
немца на этом участке три дзота, а не два, как ему сказал командир
батальона.
Перед выходом в тыл Федор то ли из-за любопытства, то ли желая уточнить
осмотрел свою засаду. Ему прежде всего бросились в глаза следы пуль "МГ".
Будто кто-то повел граблями с крупными зубьями. И попадание ровное. Желая
найти гнездо крупнокалиберного пулемета, Федор даже направил туда свою
оптику, однако ничего подозрительного не обнаружил.
Когда вечером был у командира роты, ему четко сказали, что третьей
пулеметной точки перед ними нет. Выслушав внимательно Охлопкова, грузный
лейтенант лет пятидесяти улыбнулся:
— Может тебе померещилось? Бывает и такое. Но ты молодец. Волшебник,
да и все тут. Давай-ка ты завтра охоться за ним. Может, и зацепишь. Добро?
Конечно, Федор знает цену подобного "доверительного" разговора с
командиром. Это означает, что в случае чего ответ будешь держать сам.
На вопрос лейтенанта о ночевке Охлопков ответил просто: где бойцы, там
и его ночлег.
У вас олени? Как ездите на них? — Спросил кто- то из бойцов, когда все
улеглись в тесном блиндаже, построенном прямо в траншее наподобие ниши,
вместо дверей закрытой брезентом.
Оленей нет.
Ну да? Что же есть тогда?
Корова, бык, лошадь.
Откуда там корова и бык?!
Бросьте, ребята, ерунду пороть! — Кто-то из стар ших остановил ребят.
— Якуты, говорят, все отличные стрелки? Правда это?
Хороших стрелков у нас много.
И лучше тебя есть?
— Конечно. Даже в моем колхозе есть такие. Ребята снова загалдели: "Я
сегодня первый раз видел такую быструю и меткую стрельбу", "Еще как лучше
стрелять-то?", "Якуты все охотники, они знаются с ружьем вместе с соской".
Наконец, голос того самого старшего заглушил всех остальных: "Что толку от
вашей болтовни. Дайте говорить ему".
Так могут шуметь только новички. И Охлопков после недолгих уговоров
начал рассказывать им про одного меткого стрелка, однако предупредив, что
по-русски знает плохо.
Его, того знаменитого стрелка, он, Федор, увидел еще будучи мальчиком.
Шел тот человек мимо их избы в сторону реки Алдан. На нем была складно
сидящая брезентовая куртка, за плечом та самая трехстволка, о которой ходили
легенды. Сапоги с напуском и длинными голенищами, тонкие перчатки из
ровдуги, ворсистая шапка с козырьком, кожаная сумка с кисточками и
блестящими колечками, узкие, но густые черные усы под носом, чистое белое
лицо с большими круглыми глазами делали его непохожим ни на кого из местных
жителей. Это, как потом узнал в годы учебы в школе, был учитель Решетников.
Ружье Решетникова имело три ствола. Левое дуло назначалось для мелкой
дичи и заряжалось обычной дробью. С правого ствола тремя крупными дробями
можно было бить по крупной дичи вроде гуся или косули. Третий ствол
предназначался для стрельбы картечью. Так вот, этот Решетников попадал из
своего ружья на лету в гуся, пролетающего на высоте 150-200 метров.
Сказывают, что это самое ружье в годы гражданской войны у него отобрали
белобандиты, и он, не желая расстаться с любимым ружьем, добровольно пошел к
ним в отряд.
— А что тут мудреного? — Выпалил кто-то как толь ко кончил свой
рассказ Охлопков.
Ребята снова загалдели:
— Это тебе не боевая винтовка, охотничье ружье, твое-мое.
--/Картечь-то тогда сами делали. Так да? Во!
Так пошумев, поспорив немного, бойцы попросили еще рассказать о
ком-нибудь, дескать, тот большой любитель, вам не чета, вот из таких, как
ты, есть меткие стрелки?
Тогда расскажу про своего соседа.
Давай. Он что? Самый меткий у вас, да?
Нет. Он лучше моего бил, но в наслеге и другие есть не менее меткие. У
нас меткой стрельбе не очень придают значение.
Как это? Тогда, что же цените в стрелке?
Александр немного старше меня и сейчас живет у себя дома. Из-за чахотки
в армию не призван. Наверно, и сейчас охотится, — начал Охлопков.
Александр Сыромятников славился не столько меткостью, а сколько
удачливостью. Был ли случай, когда он с охоты возвращался с пустой котомкой?
Того он, Федор, не помнит, да и не знает. Лишь знает то, что Александр с
озера или реки нес три, четыре, а то и шесть-семь уток. А выстрел был у него
всего один. Правда, выносливостью не отличался и не носил на себе крупную
добычу издалека. Но исправно содержать ружье и другую охотничью снасть умел
лучше, чем кто-либо другой. Вообще мудрый такой.
За три года до войны Александр в один из майских дней принес семь гусей
сразу. Когда Федор спросил, откуда столько добыл, тот по своему обыкновению
уклончиво ответил, что-де "с Алдана, упустил еще", и, не выражая ни
восхищения, ни сожаления, с перевязанными гусями через плечо не спеша
пошагал к дому. Скоро пришел Федор Старший с возом жердей, нарубленных на
берегу того же Алдана. Оказывается, он видел как Александр подкрадывался к
восьми гусям, севшим на песчаную косу, потом услышал четыре выстрела кряду.
Затем над ним сиротливо пролетел один единственный гуменник, о ком Александр
проронил всего два слова: "упустил еще". Выходит, он первым выстрелом убил
четыре гуся, а когда гуси поднимались, выстрелил трижды. А ружье-то у него
было отцовское, старая-престарая берданка. Правда, она, как и винтовка, с
затвором.--И ему надо было четыре раза зарядить, четыре раза целиться,
четыре раза произвести выстрел. Теперь судите сами: какая сноровка и каков
результат!
Видимо, поэтому почтенные старики — те самые заядлые стрелки с
детства, которые, экономя дробь и порох, часами поджидали момента, когда
утки сгустятся до пяти-шести и только тогда стреляют — о меткости и
удачливости Александра с восхищением рассказывали друг другу. Не находя
объяснения причины постоянной удачи, его суеверно называли "волшебным
стрелком".
Охлопков кончил свой рассказ, но не услышал восторженных возгласов,
никто ничего у него не расспрашивал. Некоторые уже храпели. То ли так плохо
рассказал, то ли ребята восприняли это как обычную солдатскую байку. Только
рядом с собой услышал полусонные слова: "То вить охота, тут война.., ты все
равно лучше его".
На следующий день Федор рано утром со взятой у артиллеристов трубой
вышел на опушку леса. Присмотревшись, облюбовал не переднюю, а стоящую за
ними сосну и стал забираться на нее. По его расчетам, те заслонят его от
вражеского ока, а сам он отсюда может наблюдать весь участок обороны
противника перед батальоном. Поднялся до середины кроны и, заслонившись
стволом дерева, направил трубу на левый фланг. Сначала показались остатки
столбов обгоревшего сарая (или, как здесь называют, риги). Просмотрел
траншею и на протяжении метров тридцати не увидел не то что дзота, но и
мало-мальски подходящего места для ячейки. Зато четко видна минометная
батарея. У траншеи с тыльной стороны выступает то ли продолговатый бугорок,
то ли какая-то давняя насыпь. Длина не больше пяти метров, высота где-то
метра полтора. Как бы то ни было, насыпь занятная. В нескольких местах
чернеют полоски. Но это не амбразуры. А вот за ней лежат двое солдат. В
лучах восходящего солнца блеснуло стекло их стереотрубы. Это наблюдатели.
Один из них, повернувшись направо, разговаривает с кем-то. Федор туда
повернул свою трубу. А там, на самом краю насыпи, чья-то голова. Видимо,
кончили разговаривать: голова исчезла. Что это? Неужели там дзот? И стал еще
внимательнее наблюдать за серо-бурым краем насыпи. "Ага, амбразура!" про
себя ахнул, когда в трубе стало четко вырисовываться продолговатое отверстие
с краями бетонного сооружения. В середине ствол пулемета. Спереди --
кустики, редкие, но занимающие местность до самой траншеи. И потому никто с
переднего края не смог заметить и без того хорошо скрытый дзот.
После завтрака Охлопков доложил командиру роты о своей находке.
Командир, разглядев через бинокль, подтвердил возможность наличия дзота и
задал встречный вопрос: "Что делать, товарищ снайпер?" Охлопков предложил
использовать противотанковое ружье.
Пока из соседней роты приводили бойца с ПТР-м Охлопков из своей
вчерашней засады снял одного из наблюдателей. Когда установили ПТР, стал
наводить трассирующими пулями, попадая в амбразуру. После третьего выстрела
ПТР из дзота сначала потянулась вверх тонкая синяя струйка, а за ней тут же
вывалил черный клуб дыма. Старый грузный лейтенант не выдержал, сам того не
замечая, подпрыгнул на месте и по-мальчишески воскликнул:
— Ай-да молодцы! Ай-да сукины дети! Был да сплыл дзот!
Затем подошел к Охлопкову, крепко пожал руку и уже серьезным тоном
добавил:
— Просто отлично, брат! О результатах твоей вчерашней и сегодняшней
работы доложу комбату.
Так на позицию 1-го батальона Охлопков за полмесяца приходил раза три
или четыре. Напоследок его вызвали к капитану Баранову. Раненный в руку,
недавно перенесший контузию, этот человек с бледным лицом на приветствие
ответил кивком головы и представился Иваном Егорычем.
— Далеко ты забрался однако от родной Якутии, — после недолгих
расспросов задумчиво сказал капитан. — Да не только ты. Разве кто из нас
знает, что ждет нас завтра, послезавтра? Так, запомни: место, где мы с тобой
воюем, называется Ворошилы. Запомни — Ворошилы.
С этими словами моложавый командир с помощью левой руки чуть приподнял
правую: мол, смотри. Затем, расхаживая в тесной землянке, стал диктовать не
то ординарцу, не то связисту:
"Боевая характеристика на снайпера, сержанта Охлопкова Федора
Матвеевича, .члена ВКП(б), 1909 года рождения, образование 3 класса. На
фронте Отечественной войны с декабря 1941 года.
Находясь в 1-м батальоне 259 сп с 6.1.44 по 23.1.44 тов. Охлопков
истребил 11 немецких захватчиков. С появлением Охлопкова в районе нашей
обороны противник не проявляет активности снайперского огня, дневные работы
и хождения прекратил.
23.1.44. К-р 1-го б-на к-н Баранов".
Капитан, подписывая характеристику, поддерживал трясущуюся руку
здоровой, морщился, делал гримасы, затем выпрямился и, уже улыбаясь,
попрощался обыденным кивком головы.
. — Отдашь командиру своего батальона. Ну, бывай, волшебный стрелок!
Живы-здоровы будем, авось, встретимся.
В своем батальоне, оказалось, дали снайперам обещанную давно землянку.
Но Кутенева так и не было. Вместо него снова назначили Федора командиром.
Быть командиром для Федора обязанность нелегкая. Хорошо что ребята
подобрались надежные. Квачанти-радзе знает с декабря 1942 года. Они тогда
были вызваны в штаб дивизии и обоим в награду досталось по Красной Звезде.
Не раз встречались на слетах и сборах. Этот спокойный и малоразговорчивый
грузин, как и Ганьшин, большой мастак бить с дальнего расстояния. Был
случай, когда снял фашиста, который ехал на подводе. До фашиста, сидящего на
бревне.было примерно километр. Кто видел, встречался с Квачантирадзе,
непременно замечал, что глаза у него с кошачьими зрачками. Глаза при свете
сияли как бирюза. Его ученик сибиряк Смоленский ныне один из ведущих
снайперов дивизии. Этот Кузьма был мощнее и выносливее остальных. На фронте
с прошлогодней весны, и мало кто видел его уставшим или растерянным.
Табачный цвет лица ему придавал еще более мужественный вид. И ребята меж
собой называли его — мужика размеренного, спокойного поведения — Разиным.
Жилин, Попов, Парфенов и другие новички уже освоились. Все веселы и
проворны. Вася Жилин большой любитель плясать, охотно слушает прибаутки, да
и сам непрочь почесать язык. Но, как говорится, и в деле гож. Все схватывает
с ходу и делает так ловко и привычно, будто всю жизнь только этим и
занимался. Николай Попов любит порядок и чистоту: все вымоет, вычистит.
Алеша Парфенов — добрая душа и как Катионов активист. Все новости раньше
всех узнает он, и газеты достает он.
С этими ребятами Охлопков воюет вместе уже три месяца. Отделение раза
два, в январе и феврале, участвовало в операции полка по выправлению линии
обороны, несколько раз побывало в разведках боем. И тогда бойцы стали
замечать в ночной темноте то усиливающееся, то затухающее зарево над
горизонтом в стороне, где должен быть Витебск. Бои, начавшиеся еще в ноябре,
не утихали и наши город часто бомбили. В другие дни они выполняли разные
задания как обычные стрелки. Квачантирадзе, Смоленский, Ганьшин и другие
ребята ходят "на охоту". Охлопков, помимо прочего, вместе с артиллеристами,
минометчиками участвует в уничтожении огневых точек противника по
приглашению из соседних батальонов, вступает в единоборство со снайперами
врага. Еще были сборы, где принимали участие всем отделением.
Отделение потерь пока не имеет. Это, пожалуй, самое приятное и самое
большое достижение, которое давало снайперам и настроение, и уверенность.
Большую значимость все более стала приобретать групповая засада. Одну из
таких засад снайперы устроили в середине марта.
Бойцы как-то заметили, что немцы чаще обычного стали появляться на
тропинках, ведущих к переднему краю. Они несли на плечах ящики, тюки, доски,
тес и прочий груз. Без сомнения эта шла замена одного подразделения другим.
Как писал майор Д. Ф. Попель в "Защитнике Отечества", снайпер Охлопков и его
товарищи обратились к командиру батальона майору Уколову устроить засаду.
Командир сразу же дал согласие: нельзя же было упускать такой, посланный
самим богом случай!
Снайперы, пополнив свои ряды несколькими стрелками, пошли рано утром.
Они разделились на три группы и стали вести одиночный прицельный огонь, беря
на мушку тех, кто шел на передовую или возвращался оттуда по оврагам и
привычным тропинкам. За тот день 14 снайперов и стрелков уничтожили 24
немца.
Это была действительно удачная засада. Групповой выход был опробован
Кутеневым еще в прошлом году. Когда пришла мысль о возможности повторить
нечто подобное, Федор задумку свою сначала поведал Ганьши-ну и
Квачантирадзе. Затем обсудили все вместе и дошли-таки до комбата.
Успех был несомненный, о чем подтвердила и выходка самих немцев. На
следующее утро, где-то около 8-ми, из репродуктора с их стороны донесся
злобный голос, смехотворно коверкавший слова: "Рус боюйть нечестно как
партизан. Кто это мы знайть. Сибирский снайперт. Когда наступать ми будим их
поймать и вешать". На что ребята ответили хохотом и улюлюканием.
Охлопков впервые ощутил удовлетворение собой как командиром. Сколько
раз поднимался с бойцами в атаку, чего только не испытал, не узнал в
бесконечных боях, но самому организовать и внедрить с самого начала и до
последней точки удалось только сейчас, с этим приемом.
Однако Охлопкова за последние месяцы по-прежнему хвалят как снайпера. О
его буднях дивизионная, армейская и фронтовая газеты ныне стали писать чаще,
чем в прошлом году. И чествований стало больше.
"Защитник Отечества". 13 января. Сын "Солнечной Грузии" Квачантирадзе и
он, якут, пришедший на фронт с "полюса холода", лежат вместе в засаде.
Заметка с фотоснимком названа "Два сержанта-мстителя".
Та же газета, 24 марта. Фронтовой поэт Сергей Баренц посвятил ему,
Охлопкову, целое стихотворение.
Отчизна-мать гордится им по праву. Отважному у нас везде почет.
Немеркнущей, неповторимой славой Войдет в века его победный счет.
Та же газета. 11 апреля Ганьшин и он встречают своего друга Кутенева,
вернувшегося с госпиталя. Очень теплый, хороший снимок. Сфотографировал их
Д. Попель. А Кутенева и сейчас с ними нет. Отправили его снова на
командирские курсы. С Федором остался лишь Ганьшин. Счет у Леонтия, как и у
Кутенева, перевалил за вторую сотню. На слете снайперов ему член военного
совета армии генерал С. И. Шабалов лично вручил орден Боевого Красного
Знамени. Парень и сам изменился: стал более разговорчивым и покладистым.
Чуть появится свободное время, бежит в медсанбат к своей Шурочке Казаченко.
Кроме всего прочего, штаб 43-й армии выпустил "Памятку снайпера",
основу которой составил опыт пяти асов из группы Охлопкова: его самого,
Квачантирадзе, Кутенева, Смоленского и Ганьшина. "Памятка", называя их
воинами-маяками, признала их бесспорное лидерство в армии.
Эти проявления внимания снайперам и снайперскому движению больше всего
радовали молодых, особенно новичков, нежели бывалых. Их, бывалых, газетные
заметки даже чем-то не устраивали. Однажды Ганьшин в сердцах проронил:
"Пишут, будто на прогулку ходишь". Конечно, на войне солдат, как иногда
любит шутить Квачантирадзе, "и днем, и ночью играет в жмурки со смертью". И
человеку постоянно нужно чем-то отвлечься от ужасов и переживаний,
испытываемых на каждом шагу. Видимо, потому Охлопков воспринял без прежнего
внутреннего сопротивления появление листовки, посвященной ему одному. Он,
когда принесли эту листовку с любопытством рассматривал свой бюст-портрет,
будто там в масхалате не он сам, а какой-то другой человек., Нельзя сказать,
что Федор не узнал себя. Узковатый разрез глаз, немного оттопыренные уши,
покатые плечи, — кажись, все его. Но брови чересчур густые, да еще со
сгибами, смахивающие на изогнутые крылья. Взгляд такой тяжелый и
непоколебимый, каким смотрят с портретов большие люди. В общем, больно уж
внушительный, вдобавок в этаком лавровом обрамлении со спущенными с двух
сторон кисточками, похожими на подвески полкового знамени.
Понравился ли листок Федору? Тогда он и сам вразумительно не объяснил
бы. Когда тот солдат, который показал плакат, и, предлагая ему взять на
память свой портрет, сунул было в руку, Федор почему-то отдернул свою.
Солдат с черными усами, не то узбек, не то молдаванин, покачал головой и со
словами: "Дурень ты, неспроста такую честь оказывают-то, попомни мои слова,
Героя получишь" отдал листок с любопытством следившему за всем происходящим
молодому бойцу. А Федор неопределенно улыбнулся. Ведь он прекрасно понимал,
что такая высокая награда также несбыточна, как скажем, сесть на облако и
таким манером добраться до родных мест. Но у него где-то внутри иногда
возникало чувство смутной надежды, которое он старался отогнать как лишнее
беспокойство. Правда, состоялся обнадеживающий разговор в штабе с командиром
полка полковником Жидковым. Полковник спрашивал, казалось бы, обычные вещи,
а писарь почему-то все брал на пометку. Еще у полковника на столе лежал
плакат на немецком языке. Буквы были похожи на те, по которым он когда-то в
школе учился читать и писать. Немцы, оказывается, за его, Охлопкова, голову
назначили премию в десять тысяч марок. Все же Федору чаще помнилось не это,
а то, что полковник доверительно сказал на прощание: "Смотри, тебя знают и
там, но мы лучше знаем, скоро представим к высокой награде".
Между тем жизнь солдата текла своим чередом. Случаев, которые не давали
утихнуть слухам, рассказам или просто небылицам вокруг Федора было
предостаточно.
Вот один из них. 259-му полку предстояло выравнивать линию обороны. И
будучи на передовой с командиром батальона майором Уколовым, Охлопков
обнаружил группу немецких офицеров, находящихся в двух километрах под
укрытием из сетки и зелени. Но сорокопятки не достали их: был недолет. А
потом солдат из соседнего батальона у ребят справлялся: "Правда ли, у вас
кто-то из снайперов трассирующей пулей угодил полковнику немецкому в глаз?"
Еще случай был. Вскоре после возвращения с первого батальона как-то раз
под вечер, собираясь выйти с засады, Федор услышал западнее деревни лай
собаки.
Товарищ майор, дальше деревни собака залаяла, — доложил он командиру.
Ну и что, товарищ сержант?
Третий день лежу, и лая не было. Там дороги нет, там лес.
На то и собака, чтоб лаять.
Это разведка идет...
Да?.. Ну, спасибо, на всякий случай примем меры.
На следующий день прошел слух о том, что два немецких разведчика
напоролись на засаду и один из них взят в плен.
И еще. Возвращаясь с разведки боем, взвод наткнулся на группу
противника и завязалась короткая, но сильная перестрелка. Не успели отойти
шагов на сто после той перестрелки, ночную тишину разорвала уже автоматная
очередь. Стрелки мгновенно рассыпались и залегли кто куда. Тут старший
сержант, который вел стрелков, пустил ракету. Пока свет ракеты не угас,
снайперы успели уничтожить двух автоматчиков. При повторном освещении
ракетой стало ясно, что те уже мертвы.
— Ну, кто сразил? — Старшина спросил, вставая. — Кто куда целился?
Из трех снайперов никто не откликнулся. Тогда старший сержант пошел к
трупам и, осветив их фонарем, спросил еще:
— Кто сколько раз стрелял?
Жилин и третий снайпер стреляли по одному разу, а Охлопков ответил, что
стрелял дважды.
Затем старший сержант подошел к снайперам и стал рассматривать их
винтовки, раскрывая почему-то затвор каждой.
— Хорошо стреляете. Все попали.
А Охлопкову старший сержант подал руку и, как бы поздравляя, крепко
пожал:
Отлично! Обоим попал между глаз!
Откуда это узнали, товарищ старший сержант? — спросил третий снайпер.
Очень просто. У вас обоих пули разрывные, а у Охлопкова пули
обыкновенные. Доволен?
Именно после этого случая в течение трех месяцев разведчики постоянно
брали Охлопкова в группу прикрытия. Среди разведчиков распространилась такая
легенда, будто Охлопков стрелок с кошачьими глазами — даже в ночной темноте
стреляет также метко, как и днем.
И на самом деле, по разносторонности и скорострельности равного
Охлопкову в полку снайпера не было. Квачантирадзе и Ганьшин били очень
метко. Но в ведении огня по движущимся целям явно уступали ему. Смоленский,
как и его учитель Квачантирадзе, любил поджидать и бить с упора. При
стрельбе с рук лучшие результаты достигал молодой казах Атаджанов. Зато он,
как житель степей, скажем, в лесистой местности не всегда удачно выбирал
место засады, видимо, поэтому предпочитал вести огонь с общей траншеи.
Ребята все, если фашист попадет "в их поле зрения", не промахивались.
Ганьшин — мастер по чучелам. Квачантирадзе лучше всех умел предугадывать
поведение противника. Все эти лучшие качества боевых друзей были свойственны
и Охлопкову. Недаром же командиры при выполнении особо сложных задач,
например, в разведке, в дуэли с вражескими снайперами предпочитали его. Он
отлично взаимодействовал и с минометчиками, и с артиллеристами. Это знал сам
Охлопков, знали это его друзья. Охлопков в засаде мог находиться до двух
суток без пищи, без видимого движения. Кто раз бывал с ним — будь командир
или рядовой — видел, как быстро разводил огонь, как устранял мелкие
неполадки винтовки, автомата и пулемета, какой он мастер на все руки.
Никогда никому не бывал обузой, наоборот, в премудростях солдатской жизни
нужным оказывался всегда он сам. Умел перенести холод и усталость, лишения и
тяготы, чем показывал хороший пример новичкам и необстрелянным. Не был
навязчив. Незнакомым в обиду себя не давал, хотя в кругу своих мог терпеть
иногда не очень-то приятные выходки.
Сам продолжал твердо придерживаться золотого правила: береги ближнего,
заботься о нем, тем спасаешь и себя, опасности избежишь, только идя ей
навстречу, и не дай увиливать от нее ни себе, ни другим.
ЗА СЕБЯ, ЗА РОССИЮ
Старшина, коротыш с фуражкой на затылке, резко скинув правую руку
вверх, подал команду строиться сильным голосом и с какой-то особой
растяжкой. Бойцы, ставя лопаты, которыми только что рыли землю, у стен
траншеи, и, на ходу отряхивая одежду и поправляя ремни, с веселым гомоном
становились в строй. Старшина, забравшись на бруствер, терпеливо переждал,
пока бойцы находили в строю привычные им места. Он переминался с ноги на...
