Николай Николаевич Никулин. Воспоминания о войне
страница №3
...были 27 и 29 января. 27-го красноармейцы четырнадцать разатаковали нашу позицию, но не достигли ее. К концу дня многие из нас были
убиты, многие ранены, а боеприпасы исчерпаны. Мы слышали во тьме отчаянные
призывы раненых красноармейцев, которые звали санитаров. Крики продолжались
до утра, пока они не умирали. В эту ночь к нам на насыпь пришли работники
штаба батальона и привезли на санях пулемет с патронами. Даже командир
батальона не стыдился помогать нам и переходил от поста к посту, чтобы
поддержать наше мужество.
В этот день, 27 января, пали и были ранены многие мои друзья. Списки
потерь с каждым днем увеличивались. К 10 февраля мы потеряли шесть
командиров рот и многих других командиров. Вспоминаю еще один эпизод. После
того как в день моего рождения, 29 января, русские саперы взорвали насыпь
железной дороги, проделав огромную дыру, к нам пришел незнакомый офицер,
собрал нескольких солдат, среди которых был и я, и приказал нам штурмовать
эту дыру. На другой ее стороне было два русских пулемета. Мы должны были
прыгать в яму. Офицер говорил нам о необходимости выполнить приказ, о
военном суде... Но как только он поднял руку и поднялся сам на край дыры,
тотчас же был ранен. Санитары отвезли его в тыл, и мы были избавлены от этой
атаки.
Так как русская армия преодолела насыпь железной дороги и двинулась из
Погостья в направлении поляны Сердце, мы должны были перейти с улицы деревни
Погостье в лес, где была сооружена новая линия обороны в виде опорных
пунктов. Здесь мы понесли очень большие потери. На расстоянии ста метров от
улицы Погостья был наш первый оборонительный пункт. Там я был ранен 8
февраля в голову и отправлен в лазарет в Тосно. Здесь выяснилось, что рана
моя легкая... Через четырнадцать дней я снова был на фронте в районе Шала.
Каждую ночь мы возили из Погостья на санях наших убитых. В районе Шалы
саперы взрывали землю и в образовавшихся ямах хоронили убитых.
Тем временем железная дорога была уже в руках противника, как и лес по
обе стороны поляны Сердце. Мы построили там между дорогой и насыпью новую
позицию, с которой отбивали атаки русских танков и отрядов сибиряков, очень
хорошо экипированных для зимних условий. Так как здесь у нас почти не было
противотанковых средств, мы вынуждены были с боями отойти в направлении
деревни Кондуя. Из нашей роты к тому времени почти никого не осталось.
Отрезанные от батальона, мы должны были бороться за жизнь. Иссякали
боеприпасы и продовольствие. Нам приходилось искать пищу в рюкзаках павших
красноармейцев. Мы находили там замерзший хлеб и немного рыбы.
Ситуация дли нас была крайне плоха. Все же была у нас 88-миллиметровая
пушка со снарядами, и это в некоторой степени сдерживало русские танки. Мы
утратили представление о времени — от страшного мороза ручные часы
перестали действовать. Наконец, к нашей радости, нас
69
обнаружил немецкий самолет, а затем ночью пришла помощь — танк. Этот
танк пробил свободный проход и освободил нас, примерно 30 человек, из
окружения. В начале марта мы отошли к поляне Сердце и расположились в
маленьком лесочке на дороге из Погостъя. Появился русский танк. Он стрелял
из пушки и пулеметов и гонялся за отдельными солдатами, а мы, лежа без
движения на земле, наблюдали эту игру до тех пор, пока боеприпасы в танке не
кончились и он, повернувшись, не двинулся в сторону Погостья.
Я хорошо помню, как однажды в маленьком лесу на дороге в Погостье мы
встретили так много убитых русских, что пришлось обходить их, свернув в
сторону. Позже, на дороге от поляны Сердце, километрах в двух от Кондуи, мы
опять встретили множество павших солдат противника. На поляне Сердце
находился штаб нашего полка. Однажды утром со стороны Кондуи пришло
пополнение — маршевый батальон. Он был обстрелян из небольшого леса и
направлен на штурм противника. Почти все, участвовавшие в штурме, погибли...
В мае 1942 года мы были передислоцированы с этого участка фронта на более
спокойный, к Ораниенбаумскому мешку, для приведения себя в порядок и
пополнения".
К рассказу Виерса можно добавить, что почти все солдаты и офицеры,
приехавшие с ним из Франции, были убиты, ранены или обморожены.
Хендрик Виерс скончался в июне 2006 года.
70
311 С. Д.
Нечего нам здесь ждать, кроме кровавой бани...
Маршал Говоров о Невской Дубровке
Лето 1943 года под Ленинградом было жаркое. В болотах под Погостьем
выросли травы, густая зелень лесов скрыла солдатские могилы. Можно было
подкормиться ягодами и грибами, которые изредка удавалось собирать.
В лесу, недалеко от передовой, приводила себя в порядок 311-я
стрелковая дивизия. После февральских попыток прорвать немецкую оборону в
Погостьинском мешке в дивизии почти никого не осталось. Ее пополняли кем
могли. В числе выздоровевших в госпиталях раненых попал в дивизию и я. Мне
не удалось вернуться в свой артиллерийский полк и теперь предстояло испить
чашу пехотинца — то есть быть убитым или раненым в первых же боях. Это я
отлично себе представлял, а 311-ю мы уже два года видели у себя перед
глазами, так как постоянно поддерживали огнем своих пушек. Наверное и другие
дивизии были такими же, но 311-я казалась особенно ужасной мясорубкой. Через
наше расположение везли в тыл тысячи раненых; продвигаясь вперед, мы
находили кучи трупов солдат этой дивизии. И с командиром 311-й мне удалось
познакомиться. Однажды, в дни тяжелых зимних боев 1942 года под Погостьем,
нашего майора отправили в 311-ю, чтобы согласовать планы артиллерийской
поддержки пехоты, выслушать соображения и пожелания комдива по поводу
организации боя. Я с винтовкой за плечами сопровождал майора. На лесной
просеке мы нашли охраняемую землянку, укрытую многоярусным накатом. Снаряд
такую не прошибет! Когда майор сунулся внутрь, из землянки вырвались клубы
пара (был сильный мороз) и послышалась басовитая начальственная матерщина. Я
заглянул в щель сквозь приоткрытую обмерзшую плащ-палатку, заменявшую дверь,
и увидел при свете коптилки пьяного генерала, распаренного, в расстегнутой
гимнастерке. На столе стояла бутыль с водкой, лежала всякая снедь: сало,
колбасы, консервы, хлеб. Рядом высились кучки пряников, баранок, банки с
медом — подарки из Татарии "доблестным и героическим советским воинам,
сражающимся на фронте", полученные накануне. У стола сидела полуголая и тоже
пьяная баба.
— Убирайся к... матери и закрой дверь!!! — орал генерал нашему
майору.
А 311 -я тем временем гибла и гибла у железнодорожного полотна станции
Погостье. Кто был этот генерал, я не знаю. За провал боев генералов тогда
часто снимали, но вскоре назначали в другую дивизию, иногда с повышением. А
дивизии гибли и гибли...
Но пока был 1943 год, теплое лето, для меня текли славные деньки в
лесу, под солнышком, без особой муштры. Правда, пришлось пройти
трехнедельную подготовку на курсах снайперов: стрельба в цель, изучение
71
оптического прицела, снайперской тактики. Особенно сильное впечатление
произвели уроки бывалого инструктора, который с помощью чучела тренировал
нас, отшлифовывая приемы убийства человека кинжалом, на чучеле были
обозначены уязвимые места, и мы кололи, резали, били, ползая и прыгая
вокруг. Инструктор обрушивал на нас громкие потоки мата, а в промежутках
рассказывал о своих похождениях с бабами в городе Вологде.
Став снайпером, я, однако, был назначен командиром отделения
автоматчиков, так как не хватало младших командиров. Здесь я хватил горячего
до слез. В результате боев отделение перестало существовать.
Служба в пехоте перемежалась с командировками в артиллерию. Нам дали
трофейную 37-миллиметровую пушку и я, как бывший артиллерист (!?), стал там
наводчиком. Когда эту пушку разбило, привезли отечественную сорокопятку, с
ней я и "накрылся". Такова история моей славной службы в 311-й с. д. во
время Мгинской операции 1943 года.
Перед боями нам вручали дивизионное знамя. До этого на лесной поляне
долго проводились всяческие парады и строевая подготовка. Проходя перед
строем, полковник искал двух ассистентов для сопровождения знамени. Но в
дивизии преобладали сутулые великовозрастные дяди либо только что
оправившиеся от ранений полукалеки. Ни у тех, ни у других не было ни
выправки, ни бравого вида. Самым подходящим неожиданно оказался... я,
вероятно, из-за моих многочисленных медалей и гвардейского значка.
Единственное, что не устраивало полковника в моем экстерьере — старые
обмотки. Сизые, потертые, с бахромой, все в несмываемой грязи и засохшей
крови еще с прошлых боев. "Сменить!" — скомандовал полковник. Я отправился
в хозяйственную часть, откуда был отослан ни с чем. "Хороши и старые!" --
сказали мне.
На другой день полковник страшно изругал меня и опять велел сменить
обмотки. Я пошел к капитану, начальнику снабжения. Из прочной землянки вышел
румяный человек в плотно облегавшей его округлости новенькой гимнастерке.
Он, видимо, только что сытно пообедал и ковырял спичкой в зубах, я сидел у
его ног, прямо около сияющих хромовых сапожек, и перематывал выданные
обмотки. Он же благодушно смотрел сквозь меня сверху и неторопливо вещал: "И
зачем тебе новые обмотки? Все равно ведь убьют. Хорошо и в старых. Зачем
требуешь?" Я смиренно отвечал, что мне-то, конечно, все равно, но вот
полковник велит...
Смотр прошел с блеском. Приехал пьяный в дрезину генерал — начальник
политотдела армии или что-то в этом роде. Хриплым, пропитым голосом он
что-то говорил, играл оркестр, мы маршировали, высоко задирая ноги, громко
топая по пыльной земле, и даже были сняты на пленку заезжим кинооператором.
Где-то в киноархиве есть кадры, запечатлевшие мою персону в новых обмотках у
знамени. После этого можно было и в бой.
72
Бои начались 22 июля. Утром мы услышали канонаду. Это началась
артподготовка под Синявино. Задача наступления — срезать синявинские
позиции немцев, взять Мгу и укрепить связь полублокированного Ленинграда со
страной. Войска были хорошо оснащены. Было множество танков, самолетов,
катюш, автоматического оружия. Боеприпасы подвозили в огромном количестве.
Бывало, что в день выпускали по немцам снаряды, доставленные двумя-тремя
эшелонами! Это был адский обстрел. Земля содрогалась, дым заволакивал небо.
Но как только пехота шла в бой, оживали немецкие позиции и дивизия за
дивизией ложились у подножия Синявинских холмов. Удавалось продвинуться на
сто-двести метров, устлав телами изрытое снарядами пространство. Все было
перепахано, ни единого кустика, ни единой травинки — одна обожженная земля,
трупы и рваный металл. Это называлось в сводках "бои местного значения", а в
трудах по истории войны характеризуется как "операция по изматыванию
противника и отвлечению сил от Ленинграда". Так оно и было, но ни Синявино,
ни Мги мы не взяли, положив несколько корпусов на близлежащих болотах. Хотя
мы ко всему привыкли в Погостье, здесь оказалось еще страшнее, так как
размах боев и напряженность огня были небывалые. Пришедшие на пополнение
солдаты из-под Сталинграда утверждали, что там было полегче. Но в истории
осады Ленинграда эти бои — лишь забытый эпизод.
22 июля под Синявино начали другие. Наша дивизия пока оставалась под
Погостьем, и лишь один батальон из ее состава предпринял вылазку. С утра его
солдаты перешли ручей Дубок и неожиданно атаковали немецкий земляной забор
на болоте*. Они взорвали участок забора, просочились в глубину немецкой
обороны, перебили нескольких солдат противника, зарубили саперной лопаткой
офицера, успевшего уложить из пистолета несколько наших. Пройдя метров
полтораста, наступавшие были остановлены огнем и залегли. Часа через три
батальон был отрезан атаками с флангов. К вечеру все кончилось. Только стоны
раненых доносились из-за ручья. Тем временем вся дивизия на виду у немцев
подтягивалась к передовой, показывая противнику намерение возобновить атаку
завтра. Помню сумерки, зловещий закат, а мы бежим через болото по гулко
стучащему настилу из круглых бревен. Вокруг рвутся мины, визжат осколки и
пули, клубится дым... Так мы стремились на своем участке дезориентировать
противника относительно места наступления: демонстрировали, или как с
солдатской хлесткостью перефразировал один начальник штаба, --
"менструировали". Он имел в виду большие потери, понесенные нами.
Потом дивизия опять отдыхала в лесу. Мы провели восхитительную неделю
на еловых ветках под навесом из плащ-палаток. Целую неделю
___________________
* Так как дело было на болоте, немцы вместо траншей ставили деревянные
плетни, между которыми насыпали землю. Получалась стена высотой в
полтора-два метра и такой же толщины. Через амбразуры вели огонь, а ров, из
которого брали землю, являлся дополнительным препятствием для наступающих.
73
Страницы 74-75 — фотографии (см. в конце текста)
проспали, день и ночь, просыпаясь только для еды да от разрыва близко
упавшей бомбы.
Через месяц, 15 августа, уже на исходе безуспешной Синявинской
операции, полки совершили ночной марш на север и вступили в бой под станцией
Апраксин пост между деревнями Тортолово и Гайтолово*. Исходная траншея
начиналась под железнодорожным мостиком через речку Назию. Он сохранился и
по сей день между станциями Апраксин и Назия. (Разъезд 63-й километр.)
Долгое время здесь, на насыпи рядом с рельсами, около моста существовало
кладбище, где похоронили несколько сот убитых — тех, кого сумели вытащить с
передовой. Со временем могилы заросли, столбики с указанием имен исчезли, и
сейчас никто не знает об этой братской могиле... Дивизия тогда продвинулась
метров на двести, и через неделю, обескровленная, была выведена из боя.
Операция кончилась. Я вновь оказался в госпитале.
Не могу забыть рассвет перед боем. Было часов пять утра. По открытому
месту мы подтягивались к передовой. Едва брезжила заря, Фронт просыпался.
Стали бить пушки, далекий горизонт загорелся разрывами, заклубился дым.
Огненные зигзаги чертили реактивные снаряды катюш. Громко икала немецкая
"корова". Шум, грохот, скрежет, вой, бабаханье, уханье — адский концерт. А
по дороге, в серой мгле рассвета, бредет на передовую пехота. Ряд за рядом,
полк за полком. Безликие, увешанные оружием, укрытые горбатыми
плащ-палатками фигуры. Медленно, но неотвратимо шагали они вперед, к
собственной гибели. Поколение, уходящее в вечность. В этой картине было
столько обобщающего смысла, столько апокалиптического ужаса, что мы остро
ощутили непрочность бытия, безжалостную поступь истории. Мы почувствовали
себя жалкими мотыльками, которым суждено сгореть без следа в адском огне
войны.
Об одном из последующих боев у меня сохранился фрагмент записи,
сделанной тогда же, в 1943 году, в госпитале, под непосредственным
впечатлением событий. Вот он.
15 августа
"...тительное название "боец" — это что-то вроде "скакуна" или
"волкодава" или "ломовика" — порода животного". Подходим к передовой.
Дивизия растянулась по траншеям. Как всегда путаница. То бежим, то ждем
чего-то. Сравнительно тихо. Раз только хлопнул по дороге снаряд. Укрылись в
воронке. Узбеку рассадило приклад автомата. Дыра больше пятачка. "Жаль, не в
ногу, к жене бы поехал!" — бормочет он. На дне воронки — каска. Пнул ее
ногой — тяжело: в ней полчерепа, вероятно, с прошлого года. Идем дальше.
Траншеи сходятся под железнодорожным мостиком. Оттуда один путь — в пекло.
В траншее тесно. Навстречу ползут
_________________
* Недавно я узнал, что в расчете на победу наше командование назвало
эти бои "Операцией Брусилов". Операция не удалась и об этом названии забыли.
76
раненые, окровавленные и грязные, с изжелта-серыми лицами, запекшимися
губами и лихорадочно блестящими глазами. Кряхтение, стоны, матерная брань.
Траншея узка, и, чтобы разойтись, приходится протаскивать встречные носилки
между ногами идущих вперед... Долго ли осталось еще нам жить? Говорят, в бой
пойдем сразу, предыдущей дивизии хватило на два часа... "Бьет! Бьет,
стерва!" — отвечают раненые на расспросы... От мостика пушку нельзя тащить
лошадьми: опасно, их может убить. Вылезаем из траншеи и впрягаемся сами.
Земля ухабистая — воронка на воронке. Тяжело... Слух напряжен и болезненно
ловит каждый шорох. Вот... Летит! Кубарем катимся в траншею, глубже, ниже, в
яму, руками во что-то липкое... Грохот разрыва, падает земля. Пронесло.
Встаем. Яма — сортир.
16 августа
Ночью закопались в землю недалеко от немцев. Сидим в ямах. Вылезти и
встать нельзя — убьет. Кажется, что ветер состоит из осколков. Чтобы
чем-нибудь занять время, забыться, играем в тут же выдуманную игру: двое
выставляют из ямы автоматы прикладом кверху: чей скорей разобьет, тот
выиграл... Эти автоматы остались от прошлых атак, они валялись на земле
разбитые, ржавые, уже не годные для дела. Свое оружие мы берегли, как зеницу
ока: обертывали портянкой затвор, чтобы уберечь его от туч пыли,
поднимавшейся во время артиллерийского обстрела. Это оружие — гарантия
нашей жизни при неизбежной встрече с врагом. Пушку разбило. Ствол загнут
крючком.
В полдень идем с пакетом в тыл. Трое. Сперва ползком, как змеи, до
траншеи, а потом бегом, дальше. Сто, двести, триста метров. Ноги едва
двигаются, дыхание с хрипом и свистом. Останавливаться нельзя. Те, кто
пытался отдыхать, лежат теперь по обеим сторонам траншеи, и кровь тонкими
черными струйками стекает по глинистым стенкам, скапливаясь на дне липкими
лужицами... Начинается обстрел. Немцы, очевидно, заметили нас и бьют из
легких минометов удивительно точно. Разрывы ближе и ближе. Грохот рвет
барабанные перепонки. Падаю и вжимаюсь в нишу в стенке траншеи. Разрывы
совсем рядом, кажется, что над головой... Мина ударила в бруствер и, обдав
меня комками земли, шлепнулась рядом со мною. Она прокатилась некоторое
расстояние по наклонной плоскости и застыла сантиметров в пятидесяти от
моего носа. Волосы встали у меня дыбом, по спине побежали мурашки. Как
зачарованный смотрел я на эту красивую игрушку, выкрашенную в ярко-красный и
желтый цвета, поблескивающую прозрачным пластмассовым носиком! Сейчас
лопнет! Секунда, другая... Минута... Не разорвалась! Редко кому так везет!
Как можно дальше огибаю ее и догоняю товарищей.
Бежим дальше. Перекресток траншей. Из ямы испуганный голос: "Бегите,
бегите быстрей! Здесь простреливается!" Еще дальше. Выбиваем-
77
ся из сил, сбавляем шаг. В траншее труп без ног, с красными обрубками
вместо колен. Волосы длинные, лицо знакомое. "Да ведь это снайперша из
соседней роты. Та, которая пела в самодеятельности! Эх!" — бросает на бегу
передний и перепрыгивает через тело. Медлить нельзя, прыгаю и я. Нога
скользит по глине, падаю на труп. С шипением выдавливается сквозь сжатые
зубы воздух, а из ноздрей вздуваются кровавые пузыри... Идем обратно (у нас
будет новая пушка). Вечереет. Тихо. Изредка с ворчанием проносятся
противотанковые болванки, рикошетом отскочившие от земли. Наверное, на
передовой действуют танки. Но до них пока далеко, и здесь можно идти во весь
рост. Нас трое: пожилой солдат посередине, по бокам я и молодой, недавно
прибывший из тыла паренек. Он еще не привык и не может скрыть страха...
Вдруг неожиданный рев, какой-то шлепок. Лицо и грудь забрызгало чем-то
теплым и мокрым. Инстинктивно падаю. Все тихо. Протираю глаза — руки и
гимнастерка в крови. На земле лежит наш старичок. Череп его начисто срезан
болванкой. Кругом разбрызган мозг и кровь. Молодой стоит и отупело смотрит
вниз, машинально стряхивая серо-желтую массу с рукава. Потом начинает
икать... Беру документы убитого и веду паренька под руку дальше. Наверное, у
него припадок... Сдал фельдшеру... У перекрестка траншей — десяток трупов.
Сели отдохнуть, не зная, что на них наведена немецкая пушка. Одним выстрелом
всех растрепало и разорвало в клочья.
18 августа
С 14 числа не спал. Сидим в тех же ямах. Новую пушку закопали глубже
прежней, и пока она цела. День назад прилетел из тыла свой снаряд и
взорвался в пяти шагах от нас. Хорошо, что были в яме. Отделались синяками:
взрывом швырнуло к нам ящик с боеприпасами, который кое-кому проехался по
спинам... Снаряд выворотил из земли покойника, еще свежего. Сегодня он
греется на солнышке и попахивает. Здесь в земле целые наслоения. На глубине
полутора-двух метров можно найти патроны, оружие, одежду, старые валенки.
Все взмешано... Впереди, на нейтральной полосе, штук сорок танков. Одни
рыжие, сгоревшие. Другие еще целые, но неподвижные — их расстреливают немцы
из тяжелых мортир. Перелет, недолет, опять перелет. Трах! Многотонный танк
разлетается в куски. Каково танкисту! Ведь он не имеет права покинуть
подбитую машину. На эту тему в танковых частях сложилась песенка, названная
"гимном танкиста":
Как-то вызывает меня особотдел:
— Что же ты, мерзавец, с танком не сгорел?
— А я им говорю,
В следующий раз уж обязательно сгорю...
Один танк стоит близко от нас, передом к нашим траншеям. Он возвращался
из атаки, когда был подбит. Вокруг башни его намотаны человечес-
78
кие внутренности — остатки десанта, ехавшего на нем в атаку...
Снаряды, предназначенные немцами для этого танка, летят в нас. Глубже
вжимаемся в землю... Стихло.
Лейтенант отползает в сторону, а через минуту возвращается бледный,
волоча ногу. Ранило. Вспарываю сапог. Ниже колена — штук шесть мелких
дырочек. Перевязываю. Он идет в тыл. До свидания! Счастливо отделался!..
Однако в душе у меня смутное сомнение: таких ран от снаряда не бывает. Ползу
в ту воронку, куда уходил лейтенант. И что же? На дне лежит кольцо от
гранаты с проволочкой... Членовредительство. Беру улики и швыряю их в воду
на дне соседней воронки. Лейтенант ведь очень хороший парень, да к тому же
герой. Он получил орден за отражение танковой атаки в июле 1941 года, на
границе. Выстоял, когда все остальные разбежались! Это что-нибудь да значит.
Теперешний же срыв у него неслучаен. Накануне он столкнулся в траншее с
пьяным майором, который приказал ползти к немецкому дзоту и забросать его
гранатами. Оказавшийся тут же неизвестный старший сержант пробовал
возражать, заявлял, что он выполняет другое приказание. Рассвирепевший
майор, не раздумывая, пристрелил его. Лейтенант же пополз к доту, бросил
гранаты, не причинившие бетонным стенам никакого вреда, и чудом выполз
обратно. Он вернулся к нам с дрожащими глазами, а гимнастерка его была бела
от выступившей соли. Бесполезный риск выбил лейтенанта из равновесия и
привел к членовредительству...
От дивизии нашей давно остался один номер, повара, старшины да мы,
около пушки. Скоро и наш черед... Каша опять с осколками: когда подносчик
пищи ползет, термос на его спине пробивает... Хочется пить и болит живот:
ночью два раза пробирался за водой к недалекой воронке. С наслаждением пил
густую, коричневую, как кофе, пахнущую толом и еще чем-то воду. Когда же
утром решил напиться, увидел черную, скрюченную руку, торчащую из воронки...
Гимнастерка и штаны стали как из толстого картона: заскорузли от крови
и грязи. На коленях и локтях — дыры до голого тела: проп лзал. Каску бросил
— их тут мало кто носит, но зато много валяется повсюду. Этот предмет
солдатского туалета используется совсем не по назначению. В каску обычно
гадим, затем выбрасываем ее за бруствер траншеи, а взрывная волна швыряет
все обратно, нам на головы... Покойник нестерпимо воняет. Их много здесь
кругом, старых и новых. Одни высохли до черноты, головы, как у мумий, со
сверкающими зубами. Другие распухли, словно готовы лопнуть. Лежат в разных
позах. Некоторые неопытные солдаты рыли себе укрытия в песчаных стенках
траншеи, и земля, обвалившись от близкого взрыва, придавила их. Так они и
лежат, свернувшись калачиком, будто спят, под толстым слоем песка. Картина,
напоминающая могилу в разрезе. В траншее тут и там торчат части втоптанных в
глину тел; где спина, где сплющенное лицо, где кисть руки, коричневые, под
цвет земли. Ходим прямо по ним.
79
20 августа
Около недели не смыкал глаз, да и не хочется. Последние дни --стрельба
из пушки по площадям и по вспышкам, то есть в белый свет, ползание из конца
в конец по передовой под обстрелом и кровь, кровь, кровь. Народа осталось
совсем мало. Вечером приказ: выдвинуть пушку на острие прорыва для поддержки
пехоты. Иду на рекогносцировку. Передовые отряды пехотинцев сидят в ямах
вокруг холмика с плоской вершиной. На эту площадку, метров пятьдесят
шириной, и надо притащить пушку. Светит луна, огромная, желтая. На рыжем
песке длинные, уродливые тени от исковерканных танков. Удивительно тихо.
Выбираюсь на площадку. Едва приподнялся — с трех сторон хлестнули пулеметы
и трассирующие пули провыли разноцветными молниями над головой. Не то, что
пушку притащить, человеку нельзя появляться здесь. Возвращаюсь,
докладываю...
Утром приказ: пушка во что бы то ни стало должна быть на месте. Вот
оно! Настало наше время! Приказ надо выполнять! Ха! Там, где даже ночью
опасно идти согнувшись, столпились мы кучей и во весь рост. Нас двадцать
один — так много, потому что пушку надо почти нести на руках, настолько
избита и вздыблена земля... До немцев меньше ста метров, я думаю, что они
различают звездочки на наших пилотках. Но почему они молчат? Десять минут
назад на этом самом месте снайпер снял высунувшегося из ямки пехотинца,
который еще лежит здесь, зияя окровавленной глазницей. Снайпер безусловно
видит нас. Чего он ждет? Ни одного выстрела, словно немцы удивлены нашей до
дикости глупой безрассудности, и с интересом смотрят, что будет дальше.
Медленно тащимся вперед. Вот она, смерть! Играет как кошка с мышью! Скорей
бы уж!.. Утро прохладное, солнышко светит ярко, приветливо. На голубом небе
ни облачка... Проходим бывшую нейтральную полосу — в прорыв. Земля здесь
вся всковыряна — ни одного живого места... Осталось совсем немного. Тихо.
Неожиданно сзади — хлопок. Толчок в спину поднимает меня в воздух! Лечу и в
сотую долю секунды думаю: "Конец!"... Очнулся в глубокой воронке. Кругом ни
пушки, ни людей, только в воздухе клубы дыма и бумажки... Какая-то сила
поднимает меня на ноги, бегу до траншеи и дальше по ней. Пробежав немного,
падаю без чувств. Очнулся от грохота и ударов комьев земли по спине.
Началось словно извержение. Десятки снарядов рвутся там, где недавно была
наша пушка. Ползу дальше, в тыл. Левая рука кровоточит... В траншее кровь,
нога в сапоге с обрывками штанины. Дальше бесформенный комок из шинели,
костей и мяса, от которого в холодном воздухе поднимается легкий парок и
исходит непередаваемый запах еще теплой крови. По шинели узнаю — наш
солдат, тащивший пушку... Снова теряю сознание.
80
22 августа
Очнулся в яме около другой пушки нашей батареи. Сюда меня притащили
вчера... Оказывается, мы наехали на противотанковый фугас и взорвались. Из
двадцати одного человека осталось двое — я и один легко раненый. Семнадцать
человек не нашли. Лишь случайно, метров за сорок от взрыва обнаружилась нога
с куском живота. Она упала на землянку командира пехотного батальона...
Чувствую себя ужасно, голова разрывается. Контузило. В яме подо мною вода: с
вечера был дождь. Приподняться нет сил, лишь ворочаюсь, как тюлень, поднимая
брызги. Знобит. Раненая рука пухнет, и не мудрено, столько грязи кругом...
...Что теперь? Уйти? Удрать? — Некуда. Если побежишь от страха --
смерть за дезертирство. Глупо. Останешься — тоже смерть, других путей нет.
Но задумываться ни о чем не приходится... У пушки двое. У меня жар, до
бреда. В таком состоянии стреляю прямой наводкой по дзоту противника --
выстрелов сорок. Летят щепки, двое немцев выскакивают и удирают. Нас
засекли, едва успеваем укрыться. Мины хлещут около пушки...
...Из передовой траншеи идут двое раненых пехотинцев. Один ковыляет,
опираясь на винтовку как на костыль, у другого рука подвешена на грязной,
кровавой портянке. Оба страшно ругаются и не обращают внимания на обстрел.
"Ну, ребята, впереди вас никого нет. Было нас семеро, сейчас добила
артиллерия. Теперь вы — передовые войска!"... Приятный сюрприз! Как в том
анекдоте: двое русских — фронт...
Недалеко в воронке стонет приползший откуда-то раненый в живот:
"Вынесите, истекаю кровью!" Что делать? Сам едва двигаюсь, левая рука
разбита и опухла. Осведомляюсь, перевязан ли. Перевязан. "Ползи как-нибудь
сам!" — кричу. "Помоги ему", — говорю соседу. Молчит. Не настаиваю. Это
дело его совести, а если, помогая, доберется до тыла, минуя осколки и пули,
могут счесть за дезертира. Для раненых ведь существуют санитары. Только где
они? Раненый охнул и, кажется, умер...
Нас двое... Пить хочется... Ждем... Ползет какой-то капитан с наганом в
руке. Пьяный, ругается. Спрашивает, есть ли снаряды, предупреждает, что
ожидается немецкая разведка. Откуда он знает? Матерится снова. Приказывает
ни в коем случае не отходить, грозит расстрелом. Бедняга, ему тоже не
сладко... Опять одни... Нужно бы идти в тыл: болит рука, разрывается голова,
но боюсь, не хватит сил выбраться или добьет по дороге...
Идут немцы — капитан, оказывается, был прав. Их человек сорок. Идиоты!
Идут во весь рост и галдят! А подкрадись — взяли бы нас живыми. Очевидно,
пьяные. И у них тот же патриотизм!.. Бежать? Куда? Не убежишь. Сидеть на
месте? Убьют! Здесь нет человеческих чувств... Стрелять! Навожу пушку через
ствол, в пояс приближающихся. Другой заряжает картечью. Стреляю. До немцев
близко. Видно, как сталь режет и рвет человеческие тела... Что я чувствую?
— Ничего. Думаю? Мыслей нет. Голова пустая.
81
Даже страха нет. Автомат, а не живое существо. Откатом орудия чуть не
до кости раздавило палец на раньше раненой руке, и никакой боли! На губах
кровавая пена, рубашка мокрая от пота. Сила нечеловеческая, ногти ломаются
на пальцах, хрип вырывается из глотки... По щитку пушки хлещут автоматные
пули. Еще и еще стреляем. Немцы залегли... Сосед ахнул и осел. Разрывная
пуля вошла в один бок и вырвала другой с рубахой. Совершенно спокойно думаю
— "Ну, теперь все!" Сил больше нет, падаю около пушки. Солнышко заходит...
Сзади какие-то крики. Слышна родная матерная брань. Бегут наши, со страшно
выпученными глазами, паля во все стороны из автоматов... Контратака...
...Таких эпизодов во время войны было немало, но теперь не хочется о
них вспоминать, тем более писать на эту тему. В 1943 году было совсем иначе.
Пережитое казалось важным, актуальным, хотелось рассказать о нем ближнему.
Однако у ближнего у самого был ворох подобных переживаний. Скоро все это
поняли и заткнулись. А если кто-нибудь заводил фронтовые воспоминания, ему
говорили: "Давай лучше о бабах!"
После боя под Апраксиным меня вывезли ночью на подводе, затем
переложили в фанерный кузов грузовика, где были устроены двойные дощатые
нары для перевозки раненых. На них лежала солома и тряпки, только машину
обычно перегружали: раненых было много. Я оказался на нижних нарах, и
приходя в себя от толчков на ухабах, ощущал какой-то странный дождь,
капавший на меня сверху. При разгрузке в госпитале санитары ахнули: я был
весь в крови! Но оказалось, что это кровь не моя, а соседа сверху, с
оторванной рукой, которую плохо перевязали.
В госпитале я быстро поправился и от царапин на руке и от дизентерии,
которую, очевидно, подхватил, напившись из воронки. Побывал и в палате
контуженных, где находились глухие, парализованные и немые. К последним
возвращался дар речи. Первые слова были обычно воспоминанием о маме, но чаще
о такой-то матери! В середине сентября стало ясно, что близится срок моей
выписки. Что делать? Опять угодишь в пехоту! Посоветовавшись с врачом, милым
ленинградцем, я решил уйти "нелегально", то есть удрать и попытаться
разыскать свой артиллерийский полк. Затея оказалась удачной. Потихоньку
выпросив у нянечки обмундирование, я отправился в погостьинский лес, за два
дня пешком добрался до своих и был там приветливо встречен. Однако
начальство решило мою судьбу иначе: мне были выданы документы и предписание
следовать на станцию Котово, что около станции Бологое, где находился
запасной артиллерийский полк, через который распределялись все пополнения.
Это было еще лучше! Проехаться в тыл по железной дороге, пожить в настоящих
домах, посмотреть, как живут гражданские люди.
Но в запасном полку мне не пришлось понежиться. Недолгое пребывание там
началось с мероприятия стратегического значения. Начальство приказало:
"Возьми трех солдат и оборудуй сортир для офицерской сто-
82
ловой!" Солдаты оказались узбеками и ни бельмеса не понимали по-русски.
Руководить ими было сущее наказание. Главное, они не понимали цели нашего
строительства. Все же часа через три чудо архитектуры было готово. Мы вырыли
яму, положили настил с тремя отверстиями и оплели частокол еловыми ветвями
для изоляции кабинета задумчивости. После чего я смог наглядно объяснить
узбекам, что они сооружали. В благодарность за службу начальник столовой дал
нам большой чан с объедками, оставшимися от офицерского завтрака. Мы сожрали
их с восторгом, несмотря на окурки, изредка попадавшиеся в перловой каше.
Солдатам в запасном полку скучать не давали. Работа, нужная и ненужная,
полезная и бесполезная, заполняла весь день. Едва сделаешь одно, поручают
другое. Пришлось мне однажды обучать молодежь, объяснять устройство пушки.
Старался я очень, но новобранцы попались дремучие, тупые, откуда только
взяли таких? Однако ребята были хорошие, изо всех сил хотели понять меня, им
было неудобно, что я из-за них волнуюсь. На исходе третьего часа я потерял
терпение, повысил голос и перешел на наш родной, универсальный язык:
вспомнил ихнюю маму. Лица моих подопечных просветлели, глаза засияли, рты
раскрылись в счастливых улыбках. За пять минут я объяснил все, над чем так
долго и безуспешно бился. Оказалось, во мне таился отличный педагог.
Солдат запасного полка изводили бесконечными построениями, парадами,
занятиями маршировкой. Однажды в жаркий день нас продержали часа три на
солнцепеке, построив в четыре шеренги. Стоя в заднем ряду, я развлекался
тем, что ловил невиданной величины слепней (они были со шмеля), привязывал
им к лапкам длинные нитки и отпускал. Солдаты с интересом следили за моим
занятием. Один здоровенный слепень с полуметровой ниткой на хвосте,
натуженно жужжа, как бомбовоз, полетел прямо в лицо полковнику, принимающему
парад. Тот, не поняв, в чем дело, в страхе отшатнулся, ко всеобщему восторгу
истомившихся солдат.
В те времена ввели новую форму воинских приветствий. Раньше было
просто, начальник говорил: "Здрррасьте товарищи!!!" Все гаркали в ответ:
"Здрррра!!!" Теперь надо было дружно отвечать: "Здравия желаем товарищ
гвардии старший лейтенант!" Я упростил эту сложную церемониальную формулу и
вместе со всеми громко проорал: "Гае! Гав! Гав! Гав! Гав! Гав!" Получилось
очень хорошо, но гвардии старший лейтенант услышал и влепил мне два наряда
вне очереди. Это повлекло за собою цепь событий, оборвавших мое недолгое
пребывание в запасном полку.
Наряд проходил в конюшне, где я должен был вычистить лошадь. Занятие
для меня было новое, непривычное. Долго поливал я из ведра глупую кобылу,
тер ее щеткой. Неблагодарная, она наступила мне на ногу! Лейтенант
забраковал мою работу, велел повторить все сначала, потом еще и еще раз.
Рассвирепев, я послал его к известной матери, за что тотчас же угодил в
карцер — на строгую гауптвахту. Однако на другой день из
83
запасного полка отправлялась на фронт маршевая рота. Как строптивый, я
был причислен к ней и вскоре оказался опять на Волховском фронте, почти в
тех же местах — под деревней Поречье, которая когда-то стояла на реке
Назии, а теперь исчезла в огне войны. Полк, где мне предстояло служить,
полностью соответствовал моим желаниям. Тяжелые гаубицы. Вся организация как
в моем прежнем полку. А работать придется также на переносной радиостанции.
Знакомое дело! Опять мне повезло!
На фронте стояла тишина. Мы жили в штольнях, которые немцы выдолбили в
известковых берегах речки Назии. Тут было безопасно, но дуло изо всех щелей.
Стояли лунные ночи, и луна причудливо освещала фантастический пейзаж: глыбы
известняка, с которого взрывы содрали растительность и землю, воронки,
искореженные машины и орудия. Среди этого хаоса тихо журчала речка да
переругивались шепотом пехотинцы. Они укрепляли оборонительные позиции и
заодно разрывали разбитые немецкие землянки. Там, на трупах, можно было
найти часы, за ними шла охота. В конце октября пришел приказ о переезде.
Полк направили под Новгород.
84
ВОЕННЫЕ БУДНИ
Новелла I. Как становятся героями
В декабре 1941 года в Н-ском подразделении Волховского фронта не было
солдата хуже меня. Обовшивевший, опухший, грязный дистрофик, я не мог как
следует работать, не имел ни бодрости, ни выправки. Моя жалкая фигура
выражала лишь унылое отчаяние. Собратья по оружию либо молча неодобрительно
сопели и отворачивались от меня, либо выражали свои чувства крепким матом:
"Вот навязался недоносок на нашу шею!" В довершение всего высокое начальство
застало меня за прекрасным занятием: откопав в снегу дохлого мерина, я
вырубал бифштексы из его мерзлой ляжки. Взмах тяжелым топором, удар — ух!
— с придыханием, а потом минута отдыха. Рот открыт, глаза выпучены, изо рта
и ноздрей — пар. Мороз был крепкий. А потом опять: ух! Ах! Ух! Ах! Поднимаю
глаза, а на меня глядит с омерзением сытый, румяный, в белоснежном
полушубке, наш комиссар. Он даже не снизошел до разговора со мной, не
ругался, не кричал, а прямо пошел в штаб и по телефону взгрел моего
непосредственного начальника за развал в подразделении, за низкий
морально-политический уровень и т. д. и т. п.
Мой непосредственный начальник сидел в то время в доте недалеко от
немецких позиций, километрах в двух-трех от нашей деревни. У него был свой
метод воспитания подчиненных. Провинившихся он вызывал к себе, и делал это
ночью, чтобы лучше почувствовали свою вину, пробежавшись по морозцу, часто
под обстрелом, к нему на наблюдательный пункт. Меня разбудили часа в три
утра и передали приказ отправляться за получением "овцы" (ценных указаний,
то есть головомойки).
— А как туда идти? — спросил я, еще не совсем проснувшись.
— Метров триста вперед, там будет раздвоенная береза со сбитой
макушкой, потом большая воронка, свернешь налево, потом прямо и через
полчаса увидишь холм. Это и есть наш дот. А лучше иди по телефонному
проводу. Не заблудишься. Да смотри осторожней, не напорись на немцев!
И я отправился.
Береза оказалась значительно дальше и ствол ее почему-то разделялся
вверху не на два, а на три больших сука. Воронок было повсюду множество, а
телефонный провод куда-то исчез. Короче говоря, я сразу заблудился и потерял
все ориентиры. Решил все же идти вперед в надежде наткнуться на наш дот.
Ночь была не очень темная, то и дело из-за туч выглядывала луна. Изредка
бледным светом вспыхивали немецкие осветительные ракеты. Я шел через редкие
кустарники по целине, то проваливаясь в снег почти по пояс, то по голым
полянам, где гулял ветер, качая торчавшие из сугробов высохшие стебельки
травы. Дорожка следов тянулась за мной. Откуда-то периодически бил немецкий
пулемет, и разноцветные трас-
85
сирующие пули летели, словно стайки птиц, одна за другой. Иногда они
свистели совсем рядом, задевая за травинку и с треском разрывались,
вспыхивая, как бенгальские огни. Это было бы очень красиво, если бы мое
сердце не сжималось от лютого страха. Я шел уже больше часа, сам не зная
куда. Немецкие ракеты и выстрелы остались позади. Где я?
Сплошной линии фронта в это время не было. Шло наступление, немцы
сидели в опорных пунктах, а промежутки между ними контролировались
подвижными отрядами — патрулями, или вовсе не охранялись. "Пройду еще
метров сто, — решил я, — и буду возвращаться, пусть лучше накажут, чем
попадать в плен!"... На пути моем возникли густые кусты, продираться через
них было трудно, пришлось снять с плеча винтовку, чтобы не цеплялась за
ветви. Держа ее штыком вперед, я вылез, наконец, на возвышенность, где
оказалась протоптанная тропинка.
Вид у меня был чудовищный: прожженная шинель, грязная ушанка, туго
завязанная под подбородком, разнокалиберные, штопаные-перештопаные
валенки... Я был похож на чучело, запорошенное снегом. И вдруг при вспышке
ракеты я обнаружил перед собою на тропинке другое чучело, еще более
диковинное. То был немец, перевязанный поверх каски бабьим шерстяным
платком. За плечами у него висел термос, в руках он тащил мешок и несколько
фляг. Автомат висел на шее, но, чтобы его снять, понадобилось бы немало
времени. Последовала немая сцена. Оба мы оцепенели от ужаса, оба вытаращили
глаза и отшатнулись друг от друга. Больше всего мне хотелось убежать,
спрятаться. Инстинктивно я выставил перед собою винтовку, даже забыв, что
держу оружие. И вдруг мой фриц, бросив на снег фляги, потянул руки вверх.
Губы его задергались, он захныкал, и пар стал судорожно вырываться из его
ноздрей сквозь замерзшие, заиндевевшие сопли. Дальше все было как во сне. Я
прижал палец к губам и показал немцу на свои следы в кустах: "Иди, мол,
туда, вперед!" Немец поднял свои мешки и фляги и двинулся, хлюпая носом, по
сугробам. Растерявшись, я даже не отнял у него автомат.
Часа полтора, отдуваясь и спотыкаясь, брели мы по моим следам, которые,
слава Богу, не замело, и уже на рассвете притащились в деревню, где ночевала
наша часть. Велико было изумление моих однополчан, которые получили приказ
разыскивать меня. Немца разоружили, сняли с него термос, а я тем временем
пытался чистосердечно объяснить все происшедшее старшине: "Заблудился!.."
"Отставить!" — сказал старшина, окинув меня острым, всепонимающим взглядом.
"Отдыхайте, обедайте!" Мы разлили по котелкам вкуснейший немецкий гороховый
суп с салом, горячий и ароматный, поделили галеты и принялись за еду. Какое
блаженство! А старшина между тем докладывал начальству по телефону: "Товарищ
полковник! Наше подразделение вошло в контакт с противником. После
перестрелки немцы отошли. Наш радист взял пленного... Так точно, пленного!"
Полковник велел немедленно доставить фрица в штаб.
90
Я все же настоял, чтобы моему бедному приятелю, жалкому и вшивому, дали
полный котелок горячего супа, и это самое приятное, что осталось в моей
памяти от всего трагикомического эпизода. Да и фриц, если он пережил плен,
должен был сохранить хорошие чувства ко мне: ведь война для него кончилась.
Оказалось, что, заблудившись, я забрел на тропу, по которой подносили
боеприпасы и пищу в большой немецкий дот. Но почему немец шел в одиночку?
Почему не было патрулей?.. Неисповедимы судьбы человеческие! Оказалось
также, что уже несколько дней наше командование безуспешно пыталось получить
пленного — "языка". Совершали подвиги в тылу врага профессиональные
разведчики, гибли специальные отряды, посланные за "языком", а пленного
добыть никак не удавалось. Сам командарм Иван Иванович Федюнинский матюкал
за это подчиненных так, что лопались телефонные аппараты. Начальство не
знало, что делать. И вдруг, нежданно-негаданно, я разрешил эти тяжелые
проблемы...
Так вот как, оказывается, становятся героями! О моей провинности не
вспоминали. Я был прощен.
Новелла II. Самый значительный эпизод из жизни сержанта Кукушкина
В середине августа 1943 года мы сидели в землянке под станцией Апраксин
пост. Я был наводчиком при 45-миллиметровой пушке типа "прощай, Родина", но,
потеряв всех своих товарищей и две пушки, одну за другой, отлеживался,
контуженный, в этой землянке, у однополчан... Только что после мощнейшей
артподготовки остатки пехоты, а также повара, санитары, кладовщики и тому
подобная тыловая шушера пошли в безуспешную атаку и остались на нейтральной
полосе.
Наступило, если так можно выразиться, затишье. Начался невыносимый
артиллерийский обстрел наших позиций. Земля дрожала. Сквозь бревна потолка
на нас сыпался песок. Особенно противны были две немецкие мортиры калибра
210 миллиметров. Сперва слышался далекий выстрел, потом с минуту с диким
завыванием снаряд набирал высоту и обрушивался на нас. Чемодан более ста
килограммов весом! Воронка от него глубочайшая и широчайшая! Целый дом туда
влезет! Земля от взрыва ходит ходуном. И так час за часом. Мы прислушиваемся
к своей судьбе: когда же, наконец, угодит в нас?
Лютый страх осточертел всем, и было решено, чтоб отвлечься,
рассказывать по очереди какие-то истории, предпочтительно посвященные самым
значительным эпизодам в жизни рассказчика. Сперва выступил сержант Халудров,
храбрый якут, шесть раз раненый и только что награжденный за это орденом. Он
повествовал о своих скитаниях в тылу немцев,
91
здесь же, под деревней Гайтолово, во время гибели 2-й ударной армии в
августе-сентябре 1942 года. Страшные рассказы! Я вспомнил дьявольскую
немецкую атаку под Погостьем. Дошла очередь и до сержанта Кукушкина,
мрачноватого, крупного мужчины лет тридцати.
Он молча расстегнул штаны, выворотил огромную мужскую часть, и спросил
нас: "Видели?" Последовала пауза. Потом кто-то заметил, что не в этом
обществе следовало бы демонстрировать свои достоинства... "Да нет, вы
глядите, глядите!" — настаивал Кукушкин. И мы заметили белый шрам,
пересекающий мужское великолепие бравого сержанта. Не торопясь, Кукушкин
застегнул штаны и поведал нам следующее.
"Зимой 1942 года я был ранен в руку и ключицу при атаке в направлении
Синявино. Ноги были целы, и я побрел свои ходом в медсанбат. Выбравшись
из-под обстрела, я уже почти дошел до палаток с красным крестом, но
остановился по нужде. И тут обнаружилось, что самое важное место в теле
мужчины рассечено осколком мины напополам! Кровь пока не шла — очевидно,
получился какой-то спазм. Но стоило об этом подумать, как началось обильное
— струей — кровотечение. Зажав рану в кулаке, мне удалось добежать до
санчасти, где я сразу, очень удачно, попал на операционный стол. "Дело
дрянь, — сказал хирург, — придется ампутировать!" "Ни в коем случае! Умру,
но с ним!"... Я потребовал, чтобы оперировали без наркоза. (Еще усыпят да
оттяпают!) Было больно, аж зеленые круги перед глазами! Затем меня самолетом
отправили в тыловой госпиталь, в Ярославль, и всю дорогу молоденькая
сестричка зажимала рукою неокончательно заделанную рану.
В Ярославле опытный хирург, пожилая дама, полковник медицинской службы,
сделала еще операцию — и удачную. Потом последовало лечение, усиленное
питание — надо было восстановить потерю крови. Наконец все заросло. Однажды
хирург вызвала меня к себе и сказала: "Сержант, вы здоровы и можете
отправляться в часть. Но ваш случай редкий, и мы в научных целях хотим
сделать эксперимент. Даю вам неделю отпуска, двойной паек. Попытайтесь
познакомиться в городе с женщиной и проверьте себя". "Есть!" — отвечал я.
В тот же вечер на танцах я подцепил хорошенькую толстушку, и дело
пошло. Да здравствует красная артиллерия! Через неделю было свидание с
хирургом. "Знаете, я очень робкий человек — вроде познакомился, но
стесняюсь... Мне бы еще недельку отпуска?"... "Отлично, дадим". Но прошло
всего пять дней, толстушка подралась с рыжулей, которая из ревности
пообещала зарезать или облить кислотой свою соперницу. Разразился скандал, и
слава о моих похождениях дошла до хирурга. Через неделю я был на Волховском
фронте..."
А еще через два дня сержанта Кукушкина разорвало в клочья, когда мы
подорвались на противотанковой мине. Что правда, что вымысел в рассказе
Кукушкина, судить не берусь, но шрам я видел собственными глазами.
Новелла III. Любовь в степи под Сталинградом
С покойным Левой Сизерсковым воевать мне не пришлось. Он поведал мне
эту историю много лет спустя после военных событий. В ней столько
невинности, простоты, что невозможно не записать ее. Чем-то она напоминает
новеллы Боккаччо.
"Осенью 1942 года мы ехали под Сталинград. Эшелон медленно тащился по
степи, то и дело останавливаясь. Наконец он совсем застрял около разбитой
станции. От нее осталась куча камней, семафор да кусок деревянного забора,
Пыль, зной, кругом ни души, только голая степь до горизонта. И вдруг откуда
ни возьмись появляются девчата в гимнастерках. Это зенитчицы, они,
оказывается, обороняют станцию от самолетов. И очень скучают. Хи-хи да
ха-ха! Особенно симпатична одна, черненькая. Взявшись за руки, мы бежим к
остаткам забора и (время военное — нельзя терять мгновения!) быстренько
приступаем к делу... Но вдруг раздается протяжный гудок паровоза, и эшелон
трогается. "Левка-а-а! Скорей!!!" — кричат товарищи. Ах, какая жалость!
Приходится расставаться! Воинский долг превыше всего! бегу к последнему
вагону, поддерживая галифе рукой. Ребята помогают забраться в вагон,
набирающий скорость. "Куда же ты, солдатик, миленький!!!" — кричит
черненькая... Имени мы не успели спросить друг у друга..."
Новелла IV. Крушение моей военной карьеры
Я начал войну рядовым, потом получил треугольник в петлицу, потом три
лычки на погоны и даже, позже, одну широкую. Передо мною открывались
блестящие перспективы! Так можно было дослужиться до маршала. Однако в нашей
жизни все решает слепой случай. В военной жизни в особенности, и стать
маршалом мне было не суждено.
Однажды в морозный зимний день 1943 года наш полковник вызвал меня и
сказал: "Намечается передислокация войск...
